— Что это было? Что именно они использовали?

— Я не знаю, — признаётся она наконец и тогда всё-таки смотрит на меня. — Я тоже потеряла часть своей семьи в той битве. Единственное, что мне говорили — то, в чём я уверена, — если бы они не сражались, всё стало бы ещё хуже.

— Хуже? — вмешивается Ева.

— Мы потеряли бы всю Землю Волков. — Камиль закрывает глаза на миг, а когда вновь открывает, в них пылает решимость. — Если нас чему-то и научил тот опыт, так это тому, что нельзя терять бдительности. Мы должны быть начеку и благодарить Мари за то, что в этой битве мы вышли победительницами. — Она улыбается по-настоящему тепло, и эта улыбка рассеивает часть тени, что только что легла на её лицо. — Ты станешь могущественной Дочерью Мари, Одетт. Вы обе станете.

Я чуть кривлю губы, чувствуя, что эти слова произнесены слишком тщательно — будто чтобы подтолкнуть меня к ответу.

Я мягко освобождаю руки из её ладоней.

— Ева — да, — спокойно говорю. — А я — Дочь Гауэко.

— Мы все дочери Мари и Гауэко, — мягко напоминает Камиль, и в её голосе звенит тревожная нотка.

— Это правда, — соглашаюсь я. — Так что ты должна согласиться со мной, когда я называю себя Дочерью Гауэко.

— Мы так себя не называем, — возражает она. — Мы — дочери её, богини, матери всех богов…

— …и отца всех тёмных созданий, — заканчиваю я за неё.

Камиль внимательно смотрит на меня, обдумывая, что сказать. Ева, стоящая рядом, скрещивает руки на груди и молчит.

— Имя имеет значение, — говорит наконец Камиль.

— Я знаю, — отвечаю.

Её взгляд скользит к моим обнажённым плечам, затем — к рукам, на которых чёрными линиями тянутся знаки.

Потом она смотрит на Еву.

— Берегите себя, — повторяет она, смиряясь, понимая, что больше ничего от меня не добьётся.

Каия уже пыталась, и сама Камиль тоже, — обе надеялись, что я поделюсь с ними хоть чем-то, но я не могу дать им то, чего они хотят.

Возможно, я и правда не могу.

Мы прощаемся с Камиль и наблюдаем, как она уходит в сопровождении Илхана, который прощается с нами кивком. Вскоре он присоединяется к остальным соргинак, чтобы вернуться с ними на родину.

— Ты расстроила мамочку, — пропевает Ева фальцетом.

— Не называй её так, — укоряю я.

Ева расплывается в довольной улыбке — её всегда забавляет, как легко меня задеть.

— Но ведь правда же. Ты её здорово расстроила. Как и Каию. И всех этих ведьм, которые знают, что ты вернула кого-то с того света.

— Я думаю, они хотят от меня невозможного, чтобы чувствовать себя спокойно.

— Информацию? — подсказывает она.

— У меня её нет.

— Но ты знаешь, что больше не являешься Дочерью Мари, — произносит она медленно.

— Да, это я знаю.

Ева кивает, всё так же скрестив руки под грудью. Соргинак уже начали путь обратно. Их фигуры исчезают между деревьями, направляясь к лесу.

— А теперь? — спрашивает она.

— Теперь нам предстоит устроить праздник, — отвечаю я.

Ева удивлённо поднимает бровь, но не возражает. Она не спорила с самого начала всех этих торжеств: по случаю лета, победы, возвращения магии…

Мы вместе спускаемся с башни и берёмся за подготовку.

Город истощён. В первые дни после освобождения он почти не напоминал то место, которое я знала зимой. Торговые ряды исчезли, а на их месте выросли площади, где публично карали ведьм и предателей.

У Нириды есть записи, которые я не решилась читать; отчёты, в которых кто-то с маниакальной аккуратностью вёл счёт — сколько человек убивали в день. Я видела эти площади, видела остатки последних костров, где тела уже были сняты, а остался лишь пепел. Но не хватило духа спросить, сколько их было.

Я помогала, как могла: своим присутствием — в облике Лиры, Королевы королев, что освободила их, — и своей магией.

Но есть раны, которые не способна исцелить ни королева, ни Дочери Мари. Им нужно время. Им нужно больше, чем магия.

Сегодня вечером дворец откроет двери для всех. Похороны погибших в бою уже состоялись, но сегодня мы вспоминаем тех, кто погиб за долгие годы правления Львов.

Двадцать долгих лет — и многие так и не успели достойно проститься с родными.

Как Арлан.

Хотя жилые покои остаются закрытыми, вся нижняя часть дворца, сады и аллеи, что тянутся к лесу, открыты. С наступлением заката люди начинают собираться, сначала с робостью, не решаясь пересечь ворота, пока кто-то из слуг не зовёт их пройти внутрь.

Многие остаются в садах, не осмеливаясь заходить в здание. Самые смелые прокладывают путь — заглядывают в залы, прогуливаются по танцплощадкам, останавливаются в залах отдыха.

Я жду на одном из широких балконов. Из одного из залов доносится тихая музыка струнных, но её почти не слышно из-за голосов гостей и детского смеха.

С этого места я вижу другие балконы, распахнутые окна и тех, кто уже занял места, чтобы наблюдать за действом.

Нирида подходит ко мне, когда последние лучи солнца скрываются за верхушками деревьев, окрашивая горизонт в медный оттенок.

Она прекрасна в своём чёрном мундире, с развевающимся плащом. Её золотистые волосы — яркое пятно, почти полностью распущены, лишь одна коса убрана со лба, чтобы не мешать обзору.

— Они счастливы, — говорит она вместо приветствия.

— Надо бы обернуться Лирой и объявить, что дворец теперь принадлежит народу.

Нирида бросает на меня предостерегающий взгляд, но тут же смягчает его.

— Сейчас им нужна она, — напоминает мне.

Я тяжело вздыхаю.

— Наверное, ты права. — Но они нуждаются и в тебе, — добавляет она и бросает на меня внимательный взгляд. — Как ты собираешься это сделать? — Сегодня Ева будет Лирой, — объясняю я. — А я буду… просто собой. — Это немало, — замечает она.

Наверное, это комплимент.

Я смотрю вперёд. Солнце медленно исчезает за горизонтом, и пламя свечей начинает гореть ярче на фоне сгущающейся тьмы, как и огни города, которые видны за лесом. Скоро наступит время.

— Кажется, я так и не поблагодарила тебя, — шепчет она.

Я поворачиваюсь к ней. Ветер колышет её золотистые волосы.

Было время, когда Нирида ненавидела меня за то, что я была Лирой. Потом, когда я призналась ей в той деревушке у подножия Проклятой, думаю, она возненавидела меня за то, что сочла меня капризной и безответственной.

Тогда я была сломана. Я не знала, кто я такая, не знала, кем хочу быть, но точно знала, чего не хочу: больше никогда не играть роль Лиры.

Ей было трудно понять это — ведь превыше всего для неё были Волки, Эреа и надежда, которую им даровала Королева Королев.

Кажется, теперь мы обе немного лучше понимаем друг друга.

— За разрушенные стены? — спрашиваю я.

Она слегка улыбается.

— За то, что спустилась в ад ради моего лучшего друга.

Нирида ни разу не спросила меня о цене.

Я тоже улыбаюсь ей в ответ.

— Не за что. Это не было обременительно, — шучу.

Она кладёт руки на балюстраду, всё ещё с улыбкой, и чуть наклоняется вперёд, замечая, как небольшая процессия провожает Лиру к помосту, который соорудили в саду.

Кириан идёт рядом с ней. Он подаёт ей руку, чтобы она могла спуститься с лошади, но остаётся позади, когда Лира поднимается на помост, окружённая солдатами.

На нём тоже плащ, несмотря на летнюю жару, и когда он двигается, рукава открывают его руки — крепкие, сильные. Остальная его одежда, как и у Нириды, выполнена в военном стиле, но в ней чувствуется нечто торжественное, чего нет в боевой броне: кожа мягче, детали утончённее. Он тоже одет для того, чтобы почтить павших.

Мы обе наблюдаем, как Ева произносит речь — ту, которую могла бы произнести и я. Она подбирает слова с осторожностью, вовремя изображает нужные эмоции и оставляет слушателей с желанием услышать ещё больше.

Именно тогда, к концу её речи, один из солдат подаёт сигнал, и все начинают готовиться.

Свечи загораются, их пламя передаётся от одной к другой в сгущающемся мраке.

Нирида достаёт бумажный фонарик, разворачивает его и протягивает мне.

— Мне понадобятся обе руки, — шепчу я.

Возможно, дело не в том, чтобы управлять магией руками. Но я точно знаю, что мне понадобится полная концентрация. Я уже видела, как это делала Камиль — в тот раз, когда она запечатала мой биотц-союз с Кирианом и союз Евы с Ниридой, — но смогу ли я повторить?

— Тогда я зажгу его за нас обеих, — шепчет она, и, не дожидаясь, возвращается внутрь и приносит тонкую свечку, чтобы зажечь фонарь.

Пламя колышется под дыханием ветра, и она бережно прикрывает его руками.

Внизу Ева всё ещё говорит.

— Она всегда побеждала меня в уроках Диалектики, — шепчу я, готовясь к финалу. — Обожала слушать собственную речь.

Нирида смеётся, но в глубине её серых глаз я улавливаю тревогу.

— Я всё ещё не понимаю, как Орден смог…

— Обмануть нас? Использовать? Промыть нам мозги так, что мы были готовы с радостью отдать за них жизнь?

Нирида кивает. Глотает. Не решается сказать вслух.

— За кого мы зажигаем этот фонарь? — шепчет она.

Вокруг нас всё больше людей выходят на балконы. У кого-то фонари уже готовы, кто-то торопится, чтобы успеть вовремя.

Я смотрю вниз — на Еву, на Кириана, на солдат, пришедших оплакать павших. Лес за ними — тёмный мазок зелени на фоне ночи.

— За мать, которой я никогда не знала, — шепчу. — За отца, которого никогда не увижу.

Раньше мне казалось, что я вижу их во снах — ту рыжеволосую женщину и мужчину с тёмными волосами, качающих новорождённого. Я думала, что это воспоминание, украденный у смерти дар.

Теперь я знаю — это были не они.

По спине пробегает холодок, когда я снова замечаю Кириана внизу. Три года. Именно столько у нас есть, чтобы воплотить в жизнь то видение — или мы оба умрём. Кириан пообещал это ведьмам Лиобе, тем, что прокляли меня. Времени было больше, но он сам сократил его, заключив второй договор с Эли — внучкой той самой ведьмы, с которой заключил первый. Он хотел узнать, как снять браслет Тартало, который я всё ещё носила. Не получилось — и теперь у него есть три года, чтобы зачать ребёнка с ведьмой.

Со мной, если верить этому видению.

Эрио всегда показывал мне его как ускользающее будущее, возникающее в момент, когда я была на грани смерти. Я не понимала, почему, пока Кириан не признался мне в правде о сделке с ведьмами. Теперь я знаю, что этот сон — нечто большее. Это песня возможного будущего… с Кирианом. С ребёнком.

Я качаю головой и пытаюсь выбросить это из головы.

— А ты за кого зажигаешь? — спрашиваю, и мне немного стыдно, ведь я задаю вопрос, лишь бы перестать думать о проклятии, висящем над нами, как острое лезвие.

— Тоже за отца, — отвечает она почти сразу. — И за сестру.

Я сглатываю. Никогда не спрашивала об этом раньше.

— Прости. Нирида кивает. — Сегодня мы почтим их память. — Это были Львы? — Они сражались за Волков, когда убили родителей Лиры. Я была слишком мала, а моя мать оказалась достаточно умной, чтобы вымаливать прощение, умолять пощадить нас обеих. Я видела, как она опустилась на колени перед теми, кто отнял у неё мужа и дочь, — и научилась: некоторые битвы выигрываются другим днём.

— Ты скучаешь по ним? — спрашиваю я.

Может, это звучит глупо. Может, она подумает, что я не знаю, что сказать. Но это искренний вопрос. Мне тяжело это понять, потому что когда я думаю о своих родителях, я чувствую только пустоту: вязкую, густую и страшную. Она прилипает к костям, как что-то чужое, на что я будто не имею права.

— Каждый день, — отвечает она, закрывая глаза на миг. — У меня есть новости из Сирии. Мои шпионы утверждают, что на этот раз весть о смерти наследника действительно дошла до королевы Морган и короля Аарона.

— Наконец-то, — шепчу я. — Это что-то меняет?

Её руки всё ещё оберегают пламя фонаря.

— Аарон и Моргана останутся на троне. Если он умрёт, следующим в линии будет один из его племянников — Ланс. Мои шпионы говорят, что он покинул дом в Тане и перебрался в Сирию.

— Хочет быть ближе к короне. Нирида кивает, и я больше ничего не говорю. Да и времени уже нет.

Речь подходит к концу, эмоции, звучащие в словах Евы, переполняют слушателей. Мы видим их лица, полные чувства, дрожащие руки, сжимающие огни надежды…

И вот Ева поднимает руки к небу — и я тоже, точно отражение.

Фонари выпускаются из рук одновременно с тем, как десятки светящихся искр рождаются в воздухе.

Сначала никто не понимает. Потом следуют приглушённые возгласы удивления. Один мальчик отскакивает в сторону, когда одна из искр пролетает мимо него, и замирает в восторге, осознав: они не обжигают, не причиняют боли, не несут вреда.

Именно он — первый, кто поднимает руку, чтобы дотронуться до магического света. Он мигает, будто живой, колышется в воздухе и поднимается выше, к небу, вместе с остальными фонариками.

Искры, которые я создала, переплетаются с теми, что выпустили другие, и вскоре всё небо заполняется ими: светящиеся точки на фоне наступающей ночи, души, что этой ночью найдут дорогу домой.

Тишины нет, но царит торжественность — в тихом смехе, в трепетных шепотках, в сдержанных вздохах.

Я думаю о той ночи зимой, когда пережила нечто похожее — в тот день, когда Кириан понял, что Лира мертва.

Он понял это по моим глазам. Так он сказал.

Той ночью меня повели в лес Армиры, в то самое место, где народ продолжал держаться изо всех сил. Раньше эти огни зажигались, чтобы отогнать зло, прогнать тьму. Свет против мрака.

Но со временем, с приходом Львов, этот смысл изменился. Так же, как они присвоили образ Гауэко и назвали своей его силу, они сделали и с огнями: превратили их в символ сопротивления.

Мы здесь. Нас много. Мы живы.

В тот день, во время церемонии отсайла в лесу, огни сияли особенно ярко, и именно тогда я поняла одну вещь. Сегодня… я тоже могу заставить их светиться так.

Я складываю ладони — и гашу свет.