— Просто я хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь.

Я прижимаюсь к её входу и чувствую, как она медленно раскрывается для меня. Одетт двигается мягко, подстраивая свое тело под мое, пока не принимает меня целиком, и тогда она слегка покачивается, пока наслаждение уносит остатки моего приличия.

Я с силой сжимаю её бедра и двигаю своими в ритме, который отвечает скорее инстинкту, чем разуму. Одетт вонзает ногти мне в плечи, и я останавливаюсь.

— Хорошо? — спрашиваю я ей в губы. Она кивает почти с отчаянием и наклоняется, чтобы укусить меня за нижнюю губу. — Не останавливайся.

Я улыбаюсь, совершенно потерянный от этого дразнящего выражения, и делаю это снова. Выхожу и погружаюсь в неё полностью. Её тело напрягается против моего, и она снова вонзает ногти мне в плечи, но на этот раз я не останавливаюсь.

Я позволяю себе увлечься почти первобытным желанием и проникаю в неё, чувствуя, как она подстраивается под меня, выгибает спину, и её тело становится мягким в моих руках. Она начинает двигаться восхитительно, и я чувствую, что мог бы умереть прямо сейчас. Я останавливаюсь на несколько секунд и позволяю ей продолжать, сопротивляясь желанию двигаться, пока она не произносит мое имя.

— Кириан, — шепчет она мне в губы. Она целует меня с жаждой, и я полностью теряю контроль.

Волна наслаждения прошивает меня насквозь, когда я вижу её такой ради меня; я фиксирую её бедра руками и перехватываю контроль, занимаясь с ней любовью.

Каким-то образом мне удается поцеловать её, всё еще находясь внутри, и когда ко мне возвращается крупица рассудка, я слегка наклоняюсь; Одетт понимает, о чем я прошу, и поднимает обе ноги, обхватывая ими мою талию.

Так толчки становятся глубже. Я глушу стон в её шее и продолжаю двигаться внутри неё движениями всё менее и менее осмысленными. Упираюсь рукой в колонну, чтобы не причинить ей боль о мрамор, но я едва способен думать, и когда чувствую, что её тело напрягается, и отстраняюсь от её рта, чтобы посмотреть ей в глаза, я понимаю, что она вот-вот сорвется в бездну. Так что я позволяю себе упасть вместе с ней.

Мы двигаемся навстречу друг другу, совершенно потерянные, ослепленные желанием, и мне приходится сдерживаться последние мгновения, пока я не чувствую, как Одетт отпускает себя, стонет мое имя мне в губы, и я могу кончить внутри неё.

Я тяжело дышу, когда дарю ей очень нежный поцелуй в губы, в шею, в грудь. А потом медленно опускаю её, и юбка падает на место. Она проводит руками по ткани, прерывисто дыша, а я усердно принимаюсь за задачу вернуть корсет на место.

Одетт вздрагивает от прикосновения моих пальцев, всё еще чувствительная, и у меня вырывается смех, который она глушит поцелуем.

Спустя какое-то время, после завтрака из хлеба, яичницы и фруктов, прибывшего в неурочный час, она устраивается на балюстраде, прислонившись спиной к той же колонне, ноги у меня на коленях, рука запуталась в моих волосах.

— Расти здесь, должно быть, было прекрасно, — бормочет она, глядя на пейзаж, открывающийся перед нами. Озеро, на которое ложится снег, прежде чем растаять, заснеженные тропинки, ведущие в лес, каменные стены и арочные входы, розовые кусты, сопротивляющиеся морозам…

— Так и было.

Свободной рукой Одетт рисует узоры в воздухе. Её пальцы движутся, как у пианистки по невидимым клавишам, и тут я замечаю, что ветер тоже рисует узоры на снегу.

У неё горят щеки, и мне нравится думать, что это не только от холода, но и от того, чем мы занимались совсем недавно. Волосы распущены, совершенно дикой волной рассыпались по плечам. Непокорная прядь, короче остальных, падает на скулу. Красивый рот, само воплощение греха, слегка изгибается в улыбке, которую я не хочу переставать видеть никогда.

Она так прекрасна и так наполнена магией…

— Выходи за меня.

Её пальцы замирают. Одетт смотрит на меня. — Да.

Я моргаю. — Что ты сказала? — Что «да». Я хочу выйти за тебя замуж.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать это, а когда до меня доходит… я целую её. Должно быть, я слишком импульсивен, потому что она смеется, упирается рукой мне в грудь и опускает ноги на пол, поскольку, видимо, она благоразумнее меня и больше беспокоится о том, чтобы мы оба не сорвались в пропасть.

Я целую её в губы и в нос, а потом возвращаюсь ко рту, чтобы украсть поцелуй более глубокий и созерцательный.

Я беру её лицо в ладони. — Ты можешь перенести нас внутрь своей магией?

Она начинает смеяться. — Ладно, тогда я понесу нас сам.

Я наклоняюсь, подхватываю её и несу вниз под наш смех. Я глупо счастлив.

Мы едва спустились на один этаж башни, когда шум заставляет меня остановиться. Это было карканье. Карканье ворона.

Он здесь, сидит в одном из маленьких каменных окон. Слишком большой, со слишком осмысленным взглядом. В клюве у него записка.

— Какого черта?.. — спрашивает она, высвобождается из моих рук, чтобы спуститься на пол, и выходит вперед. — Ева, — заявляет она, увидев почерк, выводящий наши имена. Не просто Кириан или Одетт, а:

Убийце богов Кириану и Дочери Гауэко Одетт.

Я не успеваю встать у неё за спиной, чтобы тоже прочесть, прежде чем она отрывает взгляд от бумаги, смотрит на меня, и я вижу, как быстро может раствориться счастье.

— Львы полностью покинули Сирию, потому что собираются в Бельцибае… — Ей трудно говорить. — И в Лиобе, и в Ликаоне…

Я чувствую вкус пепла битвы в горле. — Они собираются напасть на Эрею.

Глава 43

Одетт

Ева и Нирида прибывают на следующий день с несколькими ведьмами и частью офицеров. Мы встречаемся с ними в Уралуре, где также ждут Аврора и Эдит. Счастливое воссоединение краток, потому что Аврора тут же спрашивает, в порядке ли мы, и мы должны рассказать им всё.

Мы выиграли войну в Сирии, а теперь нам придется защищать Эрею.

Камилла и Агата остались с основной частью армии, как и другие Дочери Мари, и ищут способ добраться до Эреи, не вступая в прямое столкновение с войсками Львов. Эгеон переправляет свои войска морем.

Я наблюдаю, как ведьмы готовятся во внутреннем дворе дворца. Некоторые ограничиваются подготовкой взрывчатки и оружия, другие практикуют закон троекратного воздаяния, растягивая свои силы, искажая правила и последствия, проверяя, как далеко они способны зайти. Теперь они знают, что им больше не нужно беспокоиться о хиру, но мне интересно, многие ли из них перестали ставить защиту на свою магию. Моя история с гальцагорри была встречена скептически, когда я поделилась ею с ними, и, полагаю, пройдет время, прежде чем все примут как факт, что этих тварей больше не существует.

Под аркадой двора офицер строит отряд, который должен будет защищать дворец, если битва дойдет сюда. И я думаю о том, как быстро могла рассеяться мирная атмосфера, которой я наслаждалась вчера.

Рука на плече заставляет меня слегка обернуться. Эдит тоже пришла на галерею. — Вы снова победите, — уверяет она меня вместо приветствия. Она опускает руки и спокойно складывает их на коленях. — Это абсурдная атака. Они не победили в Сирии и не могут победить сейчас.

— Но они могут причинить нам большой ущерб, — возражаю я.

Внизу одна из ведьм ошиблась в расчетах, и теперь другой приходится лечить ожог, опаливший её левое предплечье.

— Они жалкие людишки. Король Аарон и эта крыса Лэнс, который ждет, когда монарх поскорее умрет. Его я понимаю: эта война ему выгодна, потому что вероятность того, что его восхождение к власти ускорится, выше… — Она скрещивает руки на груди, задумавшись. — Но Аарон делает это исключительно из мести, даже зная, что они ничего не добьются и что он ведет своих людей на смерть.

Холодок бежит по спине. Инстинкт гладит мои плечи ледяным когтем. — Это правда. Он ведет своих людей на смерть, и, возможно, себя тоже, — бормочу я.

— Подлец, — считает она. — Он никогда не был ни хорошим монархом, ни хорошим стратегом. Если он и подчинил Эрею двадцать лет назад, то только благодаря темной магии, с которой заключил сделку. Не будь этого, Аарон никогда…

— Он не знает, что умрет, — перебиваю я её. Поворачиваюсь к ней. — Нет. Нет… Он не может этого знать, потому что, если бы знал, не осмелился бы прийти. Он не настолько храбр.

Эдит хмурится, но размыкает руки и перестает смотреть вниз, на тренировочный двор, чтобы сосредоточиться на мне. — Чтобы атаковать сейчас, у него должно быть больше отваги, чем страха смерти, а даже его подлость не настолько сильна.

Внезапно я острее чувствую холод; ощущаю его в каждом вдохе, в каждой снежинке, поднятой ветром. Эдит делает глубокий вдох.

— Что именно они сделали в Лесу Ярости? — спрашивает она, понизив голос еще сильнее, возможно, боясь, что нас услышат.

— Королева-мать всех ковенов Илуна этого не знала, — отвечаю я. — Это была магия, похожая на магию хиру: пустота, смерть, гниение…

— Думаешь, это возможно?..

Эдит не решается закончить вопрос. Он повисает между нами, пока мы смотрим друг на друга и обдумываем последствия. А потом мы идем искать Нириду.

— Кто-нибудь из Дочерей Мари, сражавшихся в тот день, пришел с командором? — спрашивает она, ускоряя шаг рядом со мной. — Не знаю. — Может, они этого и не сделают, — предполагает она, снова оказавшись в стенах дворца. — Если у них была такая возможность, почему не использовали её в Сирии, у себя дома? — Возможно, у них не было времени. Они не знали, что мы нападем. — Они узнали, что стало с Аароном? Где он был? — Нет. — А наследник, Лэнс, он?..

— Эдит. — Я останавливаюсь, чтобы она тоже остановилась. — Спокойно.

Она бросает на меня дикий взгляд, который тут же смягчается, когда она понимает, что я напугана не меньше. Тогда она делает вдох и закрывает глаза на мгновение, прежде чем продолжить путь.

Нирида совещается со своими капитанами, когда мы находим её в одном из залов дворца. Она завершает собрание, но мы просим их остаться.

Кириан внимательно нас изучает. От меня не ускользает дистанция между ним и следующим капитаном, ни то, как другие следят за его движениями, когда он поудобнее устраивается в кресле. Полагаю, не каждый день находишься в присутствии убийцы богов.

Я рассказываю им о наших подозрениях, и Нирида велит позвать того, кто теперь возглавляет находящихся здесь ведьм. Возникает заминка, когда гонец возвращается один и говорит, что ими никто не управляет, пока командор не требует, чтобы явился кто-то, кто знает что-либо о резне в Лесу Ярости, и в зал входит одна из соргинак Илуна, которую я уже видела раньше с Воронами, решившими остаться.

То, что она рассказывает, не сильно отличается от версии, которую дала мне Агата.

— Не зная, что именно они сделали, трудно предугадать, смогут ли они сделать это снова, — считает Нисте.

— Аарон знает, что у них нет шансов. Сирия пала за абсурдно короткое время. Большая часть его армии даже не смогла дать настоящий бой. Он не может быть настолько глуп, чтобы верить, что у него есть шансы, если ничего не изменилось, — предполагаю я.

Все молчат. В конце концов заговаривает Нирида.

— Мы вернем всех Дочерей Мари. — А армии? — спрашивает другой капитан. — Найдем способ доставить их сюда. — Они столкнутся с Львами раньше, — возражает Нисте.

— Значит, они будут сражаться, и враг не сможет нас окружить, — отвечает Нирида. — В любом случае, нам нужны здесь Дочери Мари, и нужны со всей их силой. Если неправда, что у Аарона есть секретное оружие, и его армии прибудут раньше наших, они уже будут здесь, чтобы защитить нас. Мы продержимся до прихода войск. — Она смотрит на всех своих офицеров, на ведьму, на Эдит и на меня, и продолжает, когда становится ясно, что никто не возразит. — Если же, напротив, это не самоубийственная атака и у них в руках есть нечто столь опасное, смертные армии нам ничем не помогут.

— И Дочери Мари найдут способ, — заканчивает ведьма. Нирида кивает.

— Я могу перенести их сюда прямо сейчас, — предлагаю я. — Нет. Никто не должен использовать магию. Если только те, у кого есть магия Мари, могут нас защитить, отныне вы не должны тратить её ни на что.

Мы все знаем, что это значит. Ни армии не получат помощи для пересечения границы, ни тяжелораненые не получат второго шанса.

— Я отправлю послание Камилле, — предлагает ведьма. — Она будет знать, что делать.

Нирида кивает, встает и упирается обеими руками в стол. — Мы отзовем наши войска из Сулеги. Скажем королю Девину, что теперь они нужнее здесь.

— Обстановка всё еще нестабильна, — говорит кто-то. — Даже без генерала королева Друзилла может воспользоваться моментом, чтобы вернуть военную власть.

Королева Друзилла мертва, и теперь правит девочка; но они этого не знают. Каким-то образом, несмотря на войну и ужас, предательства и тьму, они нашли способ защитить её.

— Я отправлю послов доброй воли. Мы дадим королеве еще один шанс. Мы рискнем и направим эти войска в Ликаон, чтобы остановить армию, приближающуюся оттуда.

Никто ей не противоречит, хотя очевидно, что не все согласны. Атмосфера после этого становится тяжелой. Все смотрят на свои руки или сверлят взглядом какую-то неопределенную точку на картах перед собой. Возможно, поэтому Нирида смотрит на меня и говорит:

— А Дочь Гауэко? — Я замечаю, как все оборачиваются, чтобы посмотреть. — Что будет делать она?

Легкий поклон, который удивляет некоторых и вызывает ухмылку у Нириды. — Моя сила — твоя. Немного надежды, немного гордости.

Нирида кивает с торжественным видом. — А ты, убийца богов? — Кириан охотно принимает предложенную роль и, всегда такой театральный, изображает волчью улыбку и медленно кивает. — Вы готовы возглавить атаку контрнаступления?

Мы смотрим друг на друга, и отвечаю я. — Мы будем на передовой.

Нирида снова кивает, довольная, и внезапно эти притворные улыбки и этот маленький спектакль немного поднимают боевой дух. Страх вибрирует в воздухе, и не только из-за того, что грядет. Слова командора были выбраны тщательно. Ева бы гордилась. Они должны бояться нас больше и знать, что мы сражаемся вместе с ними.