Он сглатывает. Что-то в том, как я его называю, заставляет его поднять голову. — Он не тот парень, которого мы знали, — говорит он мне.

— Хочешь сказать, время вне Ордена изменило его? Он качает головой. — Думаю, он был другим и раньше. Думаю, он изменился со смертью Элиана.

— Почему ты так говоришь?

Лоренцо смотрит на меня. Дневной свет медленно покидает сад, и тени всё больше скрывают его лицо. — Вчера я хотел рассказать тебе. — Он облизывает губы, словно пытаясь выиграть время. — Но мне не хватило смелости.

— Рассказать мне что, Лоренцо? Ему нравится слышать свое настоящее имя, так же как нравится мне.

— Все эти годы я не переставал думать о нашем последнем дне вместе. Не переставал спрашивать себя, сложилось бы всё иначе, будь я чуточку храбрее.

Комок встает у меня в горле, но я способна закрыть глаза, тряхнуть головой и медленно его распустить. Другая жизнь, другая боль.

— Мы были детьми. Я не держу на тебя зла. Мы не знаем, как бы всё обернулось. Может быть, это я струсила бы в последний момент. Мы не можем знать.

Он качает головой. — Нет. Ты бы не усомнилась, — отвечает он. — Я хочу, чтобы ты знала: я не боялся сбежать с тобой.

Я хмурюсь и смотрю на него пристально, ожидая. — Если ты не боялся сбежать, тогда?.. — настаиваю я, когда он молчит слишком долго.

— Леон, — отвечает он скупо и резко вдыхает. — Я испугался, что Леон исполнит свою угрозу.

У меня душа уходит в пятки. — Угрозу?

— Я же сказал тебе, он не такой, как ты думаешь, — мрачно отвечает он. — В тот день я не пришел, потому что Леон сказал мне, что сдаст тебя: тебя, Одетт. Сказал, что у него хватит фантазии, чтобы в подробностях расписать, как ты заставила меня бежать, какие планы строила, чтобы помочь язычникам. Сказал, что если я приближусь к тебе, он всё расскажет.

Он отводит взгляд и несколько раз зажмуривается, словно воспоминание жжет веки. Я тоже перестаю смотреть на него. Устремляю взгляд вперед, на дворец, где уже начали зажигаться ночные огни.

— В тот момент я думал, что могу убить его или согласиться. Мне не хватило смелости рассказать тебе и найти другой выход, и если быть до конца честным с собой, я должен признать, что к тому же чувствовал вину за наши идеи: за то, что сомневался в Ордене, за то, что считал, будто имею право на что-то иное, кроме как умереть за дело… Всё это время я спрашивал себя, какой была бы сейчас наша жизнь, будь у меня столько же отваги, сколько у тебя.

У меня щиплет глаза. Внезапно в горле пересыхает.

— Вероятно, я поступила бы так же, — говорю я ему, и когда он открывает рот, чтобы возразить, качаю головой. — Я серьезно.

Эти слова, кажется, смягчают его; создается впечатление, что его плечи немного опускаются, освободившись от тяжкого груза. Он больше ничего не говорит. Я тоже. Нам обоим нужно многое переварить.

Я возвращаюсь в свои покои с мыслью, что Орден снова что-то у нас отнял. Хотя, возможно, на этот раз справедливее было бы сказать, что это был Леон. Ясно одно: я не знаю его до конца. Даже его, который был другом, каким был Лоренцо, каким был Элиан. Я так мало знала Воронов, с которыми выросла, что мне трудно понять, кто из списка, составленного нами с Лоренцо, мог бы быть открыт и выслушать меня так, как сделал это он.

Войдя внутрь, я запираю дверь на ключ. Я избавляюсь от плаща, который на самом деле был мне не нужен, бросая его у входа, и чувствую, что что-то не так, в тот самый миг, когда оставляю его там и поворачиваюсь к гостиной.

Магия вспыхивает в моих пальцах, когда я делаю шаг вперед, и секунду спустя я создаю кинжал, крепко сжимаю его, хватаю своего противника, прижимаю его к стене и приставляю лезвие к горлу.

Я чувствую пальцы, сжимающие мою руку; твердо, но деликатно. Большой палец медленно очерчивает дугу, и я понимаю, встречаясь с прекрасной улыбкой, что это ласка любовника.

— Давно мы в это не играли, — мурлычет голос, по которому я отчаянно тосковала.

ГОЛОДНЫЙ ЛИС

Однажды проклятый лис проголодался. К тому же он чувствует себя забытым и незначительным с тех пор, как люди перестали приносить ему дары в лес. Теперь, чтобы поесть, ему приходится работать, а это ему не слишком по душе.

Когда напряжение между Львами и Волками достигает пика, Азери видит возможность и начинает сеять ложь при дворе Сирии. Он нашептывает опасные идеи в темных коридорах, заставляет ветер разносить слухи и садится ждать урожая.

Когда он является ведьмам-предательницам, работающим на Львов и просящим у него силы, он, не колеблясь, заключает с ними сделку. Они жаждут чего-то, способного уничтожить соргинак. Они намереваются обвинить их в использовании запретной магии, которая в итоге их и погубит, чтобы продолжить писать историю, в которой магия опасна. А Азери жаждет насытиться теми, кто способен сплести ложь, которая, если сработает, будет жить в умах стольких людей.

Однако у него самого нет такой силы внутри… но он знает, где её украсть.

Он отправляется к горе Проклятой, в которую сотни лет назад помог мне заточить тварей, рожденных из бездны и ужаса, и берет немного этой странной и непостижимой силы, чтобы передать её ведьмам.

Так они создают хиру — чудовищных зверей, чуждых любому естественному закону, животных с ненасытным голодом, питающихся магией. Они чуют её, преследуют и предпочитают пожирать соргинак, переполненных тем, что они ищут. Однако ведьмы, создавшие этих выродков, не учитывают, что магия живет в каждом создании, в каждом существе… и эти хиру расползаются по всей Земле Волков и всему Королевству Львов, пожирая ведьм и людей без разбора.

Впрочем, сами они не испытывают страха перед встречей с этими тварями, потому что Азери взимает свою плату и пирует их телами, раздувшимися от лжи.

Сытость длится недолго, и, жаждая подобного пиршества, когда другие продажные колдуны молят его о помощи в той же войне, он без сомнений идет искать её в том же месте.

Он знает: чем больше он кормит эти увядшие души, тем вкуснее будет его награда, и тогда Азери берет чуть больше гнусной и грязной силы, которой кишит Проклятая, и снова передает её Львам.

Энергия, которую они высвобождают тогда, создана из того же теста, что хиру и деабру. Это Пустота. Это Ничто и Забвение, и когда они выпускают её на волю… будущее распахивается возможностью навсегда погасить любой след человечества, потому что даже те, кто подносит огонь к фитилю, не знают, что произойдет, когда искра дойдет до конца.

Сила высвобождается в Лесу Нирия. Никто из тех, кто был на передовой, не выживет, чтобы рассказать об этом, но если бы выжил, то навсегда запомнил бы землю, горящую под невидимым наступлением угрозы, стволы деревьев, раскалывающиеся пополам, животных, пожираемых изнутри прожорливой чумой, магических существ, испепеленных неуправляемым огнем, целые ковены, вырезанные при попытке остановить безымянный ужас…

И только тогда Азери понимает, что высвободил тот самый ужас, который однажды был способен пожрать самих богов… и что смертные, возможно, не в силах его остановить.

Кто угодно подумал бы, что после этого Азери будет держаться подальше от своих братьев, но вот он здесь, снова так близко ко мне, таится в тенях.

Его хвост подрагивает в предвкушении, пока он наблюдает за принцем Эреи и королем Нумы, снова лгущими друг другу, как они делали это всё время.

Мне не нужно угрожать ему или говорить, чтобы он позволил всему идти своим чередом. Одного взгляда, когда Азери замечает мое присутствие, достаточно, чтобы он вздрогнул и исчез.

Никто из смертных этого не замечает. Оба слишком поглощены собственным бременем, чтобы думать о тенях, наблюдающих за ними, чтобы думать обо мне.

В лагере, который Дочери Мари держат скрытым, Девин входит в палатку Арлана, и делает это с поспешностью, которую не должен был показывать. Он понимает это мгновенно, когда видит, что Арлан цел, когда убеждается, что принц по-прежнему невредим.

— Что ты здесь делаешь? — говорит ему Арлан и сам понимает, что, возможно, это прозвучало более угрюмо, чем тот заслуживает.

Его голова забита объяснениями, которые дали ему Нирида и Кириан, оправданиями, извинениями… и больше всего его бесит то, что он их понимает, потому что на их месте поступил бы так же.

Девин, который днями думал об этой встрече, не может удержаться и цокает языком. — Разве так встречают своего короля? — Ты мне не король, — возражает тот.

Он не хочет ничего знать ни о королях, ни о королевах. Не хочет думать о том, что сестры, о которой он молился богам, никогда не существовало, что это была Одетт.

Девин кусает нижнюю губу, успокаиваясь в поисках ответа, который не подразумевал бы крика. По правде говоря, он не должен быть здесь. Советники умоляли его не ехать на битву; передать командование войсками и оставаться в безопасности при дворе. Таков был план, пока не пришли новости о предательстве Эльбы, пока шпионы не доложили, что Эмбера и след простыл… пока Арлан не решил на этот раз не отвечать на его письма, даже теми безличными фактами, которыми раньше заполнял страницы посланий.

— Я король войск, которыми ты командуешь, — парирует он. — Верно. Прошу прощения, ваше величество, — отвечает Арлан, но вскидывает подбородок с некоторой надменностью. — Могу я спросить, что вы здесь делаете?

Девин думает, что было бы неплохо иметь ответ, который не требовал бы признаваться в столь многом столь малым количеством слов. Я здесь, потому что ты не ответил на мои письма. Я здесь, потому что волнуюсь за тебя. Я здесь ради тебя.

— Я хочу присутствовать лично. Тем более когда новости, которые я получаю, столь странны. Предательство Эльбы, исчезновение Эмбера и внедрение ведьмы Одетт… Что произошло, Арлан?

Он готовится выдать ту же ложь, которую использовали против него раньше: Одетт, Кириан, Нирида… И понимает, что не хочет этого делать.

Поэтому он рассказывает ему всё. Рассказывает, кем был Эмбер на самом деле. Говорит о том, что они делали, что скрывали от мира… и Девину приходится сесть.

Когда он заканчивает рассказ, когда король осознает, что слой льда, по которому они ходили, еще тоньше, чем они думали, он позволяет иным силам, не имеющим отношения к тяжести короны или ответственности, взять верх и спрашивает:

— А ты сам как?

Сначала Арлан удивляется. Затем, как и много раз прежде, когда ему казалось, что он слышит те же слова, читая письма короля, он злится. Он собирается сказать что-то, о чем, вероятно, позже пожалеет, когда Девин встает, сокращает расстояние между ними и смотрит ему прямо в глаза.

— Он что-то сделал с тобой? Эмбер тебе… как-то навредил?

Арлан моргает. Замешательство овладевает им, и это заставляет гнев медленно раствориться. — Нет, — отвечает он, хотя сам не знает, правда ли это. — Вы… вы отзовете свои войска?

Девин сохраняет спокойствие. — А ты хочешь, чтобы я их отозвал? Теперь ты… наследник. Нет. Что я говорю. Ты должен быть королем.

Арлану не нужно раздумывать. — Нет. Нам нужна Королева Королей, чтобы выиграть эту войну. — Он отворачивается и трет подбородок. Девин следит глазами за движением его пальцев. — Я бы поступил так же.

Оба молчат, и король кивает. — Я сохраню секрет, пока ты не скажешь мне поступить иначе.

Арлан пристально смотрит на него, осознавая, что он ему предлагает. Гражданскую войну? Войну, в которую Девин втянул бы Нуму после стольких усилий по сохранению мира? Нет. Он никогда бы не смог.

Девин заговаривает снова, когда Арлан продолжает молчать. — Ты знаешь, как давно самозванец выдавал себя за нашего Эмбера? — Думаю, практически с тех пор, как я его знаю, — отвечает он и сжимает челюсти.

Девин проводит рукой по светлым волосам и ругается. Он думает, что это его вина, что его так обманули, что это он вырвал его из своего двора, отправил прочь с самозванцем.

— Я был таким дураком… — говорит тогда принц Эреи и немного ломается. Надлом чувствуется в дрожи его пальцев, в скованности позы, в блеске его зеленых глаз…

— Он обманул нас всех. — Меня он обманул больше, потому что я позволил ему это сделать. — Он закрывает глаза. — Он заставил меня поверить, что я могу ему нравиться, заставил думать, что он меня ценит, что я… Это был мой первый поцелуй.

Он не знает, почему сказал это, почему именно ему. Слова, казалось, застряли между ребер, в грудной клетке, и вырвались вот так, без спроса, когда он это осознал.

Арлана разбирает смех, горький и печальный, потому что он знает: отныне, в следующие дни, месяцы, годы… он будет продолжать вспоминать все те моменты, которые у него украли и которых так много, что он не смог осознать их все разом.

А тем временем король видит, как он смеется этим пугающим смехом, видит, как закрывает лицо рукой и качает головой, потому что друзья лгали ему, сестра давно его покинула, та ведьма, к которой он, казалось, привязался, предала его, а тот самозванец, к которому он сам его отправил, ранил его самым жестоким образом.

Ярость такова, что он не особо думает, что делает, когда кладет руку ему на плечо, чтобы тот посмотрел на него, а затем позволяет этой руке самой скользнуть по его щеке.

Король думает, что за эти годы он сильно изменился внешне. Раньше он был красив, но теперь… теперь неправильно думать о том, насколько он привлекателен. А внутри он остался прежним.

— Второй будет лучше, — вырывается у него. — Что? — спрашивает принц. — Твой второй поцелуй. Он будет лучше.

Тишина — это нить между ними, которая натягивается и сближает их. Почти как наяву, Арлан немного подается вперед, или, может быть, это он сам. Они смотрят друг другу в глаза, и в глазах принца танцует замешательство, а также нечто, что кажется Девину похожим на надежду, на любопытство… Нечто опасное.

Это то же самое, что заставило его вызвать семью Эмбера, заставило попрощаться с ним. Арлан начинал что-то чувствовать к королю, и Девин, который никогда не был ни наивным, ни идеалистом, отослал его прочь. Потому что он хорошо знал себя и понимал, что в конце концов не смог бы его оттолкнуть. А тогда Арлан был грустным, одиноким и уязвимым… а он — только что коронованным королем, которого могли убить в любой момент, тем, кто снова разрушил бы жизнь изгнанного принца.