Я использую магию, чтобы пролететь последние ступени, и мгновение спустя оказываюсь на галерее. Быстро прохожу немного вперед, нахожу дверь на смотровую площадку и прохожу сквозь нее, чтобы погрузиться в ночные тени, но оставляю стеклянную дверь открытой.

Когда Кириан тоже выходит, он находит меня там, у черного камня, у стен, едва способных укрыть нас от ветра, который тащит за собой шальные снежинки. Жест моей руки — и леденящий ветер исчезает. Словно обходя нас стороной, вокруг продолжает яростно мести снег. Но не здесь. Здесь хлопья мягко падают на пол, на его плечи и темные волосы, и холод немного отступает. За его спиной — золотые огни внутри дворца. За моей — тьма Илуна.

— И теперь, когда я победил… — начинает Кириан, медленно приближаясь. — Победил? — Я вскидываю бровь. — Я тебя догнал. — Он делает еще шаг, оценивая меня, словно прикидывая, не сбегу ли я снова.

Я не могу — теперь, когда он стоит перед входом, и он это знает, потому что смотрит мне за спину, когда я упираюсь в камень балкона, и в его синих глазах вспыхивает веселый блеск.

— Я позволила тебе это сделать, — отвечаю я. Я не двигаюсь. — Детали, — замечает он. Он делает последний шаг ко мне и наклоняется, упираясь руками по обе стороны от моего тела, запирая меня в кольце своих рук. — Теперь, когда я поймал тебя… что дальше?

Мне приходит в голову идея. Она рождается в месте, сияющем тем светом, каким светят самые яркие звезды во тьме.

— Я часто думаю о той ночи, которая изменила всё, — говорю я ему и провожу рукой по его затылку, прямо за ухом. Я немного наклоняюсь к нему, чтобы прошептать: — Теперь, когда ты поймал меня — подарок. Воспоминание.

Я делаю жест, смутное движение, и огни тускнеют: те, что идут изнутри самого дворца, те, что светятся на обитаемом побережье города, тот, что предупреждает корабли об опасности на маяке… Я закрываю глаза на мгновение, ищу в своих воспоминаниях и нахожу там, где позволяю спать приятным моментам. Я почти вижу их. Огни, плывущие вокруг нас, зажженные фонарики, ночь, принимающая это сияние, символизирующее надежду народа.

Я пытаюсь воссоздать это. Тяну за нити памяти и выливаю их на холст сегодняшней ночи. Когда я открываю глаза, то обнаруживаю, что у Кириана выражение лица очень похоже на то, что было тогда, в тот день, когда мне показалось, что он плачет. Он плакал, потому что впервые увидел мой настоящий взгляд, и одновременно с подтверждением того, что Лира мертва, он понял: я и есть та надежда, которую он так долго ждал.

Сейчас его волосы немного длиннее, загар на лице чуть интенсивнее после лета. Он поднял голову к небосводу, где сияют огни, имитирующие те фонарики, блуждающие огни, которые мягко покачиваются, несмотря на ветер, который всего несколько секунд назад сделал бы эту сцену невозможной. Течения больше нет, и ни снег, ни холод не способны погасить эти огни и задушить это пламя.

Фонарики не только над нами, но и дальше: над ближайшими кварталами, на нижних уровнях дворца, на улицах Илуна и даже вдоль побережья. Вдоль скалистой гряды качаются тысячи огней, баюкаемые невидимой рукой.

И Кириан растворился в этой картине. Снизу слышно, как распахиваются окна, как люди выходят на балконы… Слышны крики восторга, удивление и восхищение. В городе многие выходят на улицы, несмотря на холод и поздний час, и поднимают лица к небу, которое принадлежит другому времени.

Внутри дворца тоже заметили. Нижние балконы открываются, и некоторые выходят наружу на мгновение, прежде чем сдаться холоду и вернуться внутрь, чтобы любоваться зрелищем оттуда.

Я не обращаю на них внимания, я смотрю только на него, так же, как он тогда смотрел только на меня.

Кириан опускает взгляд, и его глаза, сияющие ярче, чем когда-либо, встречаются с моими. Мы на расстоянии ладони друг от друга.

— Я не говорил тебе раньше, потому что не был уверен, но… я чувствую твою магию, — произносит он с изумлением и слегка качает головой, снова переводя взгляд на пейзаж. — Я могу распознавать её и чувствовать.

— Правда? Как ты её чувствуешь? — Не знаю. Нет слов, чтобы это описать. Я даже не знаю, где именно я её чувствую.

Он качает головой, его разбирает легкий смех, возможно, от того, насколько невероятной кажется ситуация, но я вспоминаю слова Камиллы, когда она говорила мне о связи. Она сказала, что нашего языка недостаточно, чтобы объяснить это, и теперь, кажется, я понимаю, что она имела в виду, и что имеет в виду он.

Снежинка приземляется на его темные ресницы. Тепло, исходящее от его тела, составляет приятный контраст с холодом.

Я тоже это чувствовала: золотая нить, слишком переплетенная с другими чувствами, которые уже толкали меня на безумства раньше: предчувствие, уверенность, импульс, заставляющий искать его всегда, когда его нет рядом.

— Попробуй сказать мне, как ты её ощущаешь, — прошу я тихо.

Кириан делает шаг ко мне. Проводит рукой по моему предплечью в ласке, от которой волоски на коже встают дыбом.

— Как нечто теплое. — Теперь он серьезен, захвачен атмосферой. Он тоже понизил голос. — Хочешь, я попробую объяснить?

Я киваю, но Кириан больше не говорит ни слова.

Он отстраняется, берет меня за руку и ведет внутрь, где нас встречают тепло, музыка струнного оркестра и огни. В галерее для любопытных открывается вход, защищенный красивыми каменными колоннами, где есть небольшой балкон, выходящий на другую сторону, — укромный уголок, откуда можно подглядывать за танцующими и смотреть, оставаясь незамеченным.

Кириан останавливается, как только мы оказываемся внутри. Не отпуская меня, он скользит другой рукой по моему виску и убирает прядь волос со лба, заправляя её за ухо. Он сокращает расстояние между нашими губами, берет мое лицо в ладони и дарит мне долгий, медленный поцелуй, от которого я плавлюсь без остатка.

— Примерно так, — шепчет он мне в губы.

Каждое слово — приговор к безумию.

У меня вырывается стон, и его язык просит разрешения войти — лишь мягкое давление, на которое я приоткрываю губы, и поцелуй становится глубже и интенсивнее.

Я чувствую тело Кириана, прижатое к моему; одна рука твердо держит мое лицо, другая — поясницу. Я провожу руками по его груди и шее, запутываю пальцы в его волосах, чтобы удержать его рядом и просить о большем. Я легонько прикусываю его нижнюю губу, и Кириан рычит, но то, что читается в его глазах, когда он прерывает поцелуй, совсем не похоже на недовольство.

— Зря ты это сделала.

Я с разочарованием смотрю, как он отстраняется. Делаю шаг назад и опираюсь на каменную балюстраду. Если кто-то внизу поднимет голову и увидит меня среди теней, колонн и богатого убранства, он увидит только мою спину.

— Почему?

На губах Кириана появляется улыбка — чистый порок и дурные намерения.

Он тоже немного отступает и приваливается к одной из колонн. Смотрит на меня с бесстыдством и не решается ответить. Тогда я делаю шаг к нему, поднимаю руку и провожу указательным пальцем по контуру его нижней губы, покрасневшей от укуса.

— Зря ты это сделала, потому что теперь я не могу перестать думать о том, чтобы сделать с тобой то же самое. — Его голос — ласка, низкая и темная. — И я на этом не остановлюсь.

Я убираю руку от его лица и скольжу ладонью по центру его груди. Задерживаю её чуть дольше положенного прямо над поясом, ниже пупка, и слышу, как он резко втягивает воздух, когда я убираю руку.

— Если ты снова ко мне прикоснешься, я не выпущу тебя отсюда.

Угроза вибрирует между нами, как обещание, и я принимаю её. Я подхожу к нему и прокладываю пальцами мягкую дорожку по его затылку, наклоняясь, чтобы украсть поцелуй, который, в конце концов, он сам отдает мне с рвением, прежде чем мои губы успевают коснуться его.

Он издает хриплый звук, от которого каждый волосок на моем затылке встает дыбом, и на этот раз в поцелуе нет ничего нежного, как и в руке, которой он хватает меня за волосы, удерживая в плену, пока берет то, что хочет. Нет мягкости в том, как он заставляет меня сделать два шага назад, и его тело прижимает меня к балюстраде, ни в пальцах, впивающихся в мое бедро.

Кириан останавливается, и что-то в моем выражении лица, должно быть, приводит его в восторг, потому что он улыбается самодовольно и с такой надменностью, что мне хочется поцеловать его снова прямо сейчас.

Затем он смотрит поверх моего плеча. — Есть кое-что, что мучает меня уже несколько месяцев.

Я чувствую дрожь в ногах и понимаю, что Кириан убрал одну руку с меня, чтобы ухватиться за юбку моего платья и мягко собрать ткань. Затем он ныряет под неё. Он слегка приседает, и его большой палец прокладывает путь по кромке моего белья.

Он наклоняется к моему уху. — И это место заставило меня вспомнить. — Еще одна ласка, более смелая, чуть ниже. — Ты пережила весьма интересную сцену в похожем месте, не так ли?

И тут я понимаю, о чем он: о Святилище Галерей. Я поворачиваю шею и смотрю вниз, где люди танцуют, не подозревая о том, что происходит здесь наверху, и внезапно чувствую себя очень уязвимой, выставленной напоказ.

— Это был кошмар, — напоминаю я ему, — насланный Ингумой.

Его пальцы обхватывают мой подбородок и заставляют посмотреть на него. Улыбка озаряет его лицо. — Мы изменим это воспоминание, — предлагает он.

Он наклоняется ко мне, и когда я думаю, что он меня поцелует, он поворачивает мое лицо, проводит влажным языком по шее, и в то время как его пальцы скользят вниз, он кусает меня так сильно, что эта мягкая боль сплетается с совсем иным ощущением, когда он проскальзывает двумя пальцами между моих ног.

У меня вырывается стон, который Кириан глушит поцелуем, и, не отпуская моего подбородка, приказывает мне в губы: — Тш-ш… Не шуми.

Без предупреждения он погружает палец в мое нутро, и я кусаю губы, чтобы не дать вырваться новому стону.

Кириан улыбается с абсолютным наслаждением. — Вот так, — говорит он. — Думаешь, сможешь потерпеть еще немного?

Он входит в меня еще одним пальцем, и я извиваюсь в его объятиях. Взгляд вниз, где меня могут видеть только со спины, стоящую перед Кирианом, загоняет краску мне на щеки.

— Хочешь пойдем в мои покои?

Хриплый смех в ответ. — О нет, конечно нет. Ты начала это. — Он вынимает пальцы с нарочитой медлительностью и снова входит в меня, наслаждаясь выражением моего лица. — И ты позволишь мне это закончить.

У меня вырывается стон, который на этот раз я не в силах сдержать, и Кириан проглатывает его в голодном и немного грубом поцелуе, доказывающем, как мало контроля у него осталось.

Затем он оставляет меня и отстраняется, но лишь для того, чтобы опуститься передо мной на колени. Он упирается одним коленом в пол, сгибает другое и смотрит на меня снизу вверх, как самый галантный из рыцарей.

Клянусь всеми созданиями…

Он проводит рукой по моей ноге, оглаживая каждый сантиметр, пока не добирается до колена, а затем сгибает его, тянет вверх и кладет себе на плечо.

Ноги у меня немного подкашиваются.

Он хватает меня за юбку довольно грубо, задирает ее, а когда понимает, что еще не стянул с меня трусики, ругается, но не останавливается. Хватает кружево и разрывает его рывком, прежде чем проделать то же самое с другой стороны.

— Прости. — Он улыбается как законченный бесстыдник и швыряет лоскутки в сторону, не глядя.

Он приближается к моему бедру и оставляет очень нежный поцелуй на внутренней стороне, который ощущается как обещание разврата. Его борода царапает кожу, заставляя меня извиваться. Кириан впивается пальцами в мое бедро сильнее, удерживая меня на месте. Прежде чем я успеваю опомниться от ласки, он зарывается лицом между моих ног и проводит языком так же, как делал это раньше на моей шее.

— Кириан… — срывается его имя, и мне приходится вцепиться в мрамор позади себя, чтобы не упасть.

Несмотря на то, что все его движения говорят о потере рассудка, это действие совершенно обдуманно: он знает, чего добивается этим касанием, потому что поднимает лицо и упивается моим выражением, прежде чем издать хриплый, низкий смешок и поглотить меня целиком.

Он целует меня так же, как целовал в губы: жадно, голодно, совершенно безрассудно. Я на грани того, чтобы потерять контроль, и Кириан стонет, прижавшись к моему телу; этот гортанный звук ласкает каждый нерв. Его язык исследует и завоевывает, а когда я пытаюсь пошевелиться, он сжимает мои бедра еще крепче.

— Не двигайся, — шепчет он мне в кожу, и этот властный тон толкает меня еще ближе к бездне.

Холод мрамора под моими ладонями не способен остудить того, что происходит внутри. У меня горят щеки и грудь. Горит тело там, где впились его руки, а его рот продолжает лишать меня рассудка быстрыми и интенсивными ласками.

Разряд прошивает меня насквозь. Он раскалывает мир надвое, и меня вместе с ним, и я кусаю губы так сильно, чтобы не закричать, что причиняю себе боль. У Кириана вырывается рык. Он умеет читать ритм моего тела и подстраиваться под него. Я опускаюсь на его плечи, побежденная, пока его поцелуи становятся медленнее, а движения языка — мягче и заботливее.

Когда он опускает мою ногу и отпускает меня, я едва держусь на ногах. Откидываюсь назад, пытаясь восстановить дыхание, и смотрю, как Кириан встает с торжествующей улыбкой. Он проводит большим пальцем по уголку рта, словно наслаждаясь послевкусием того, что только что сделал. В его взгляде — абсолютное удовольствие.

— Теперь можем идти в твои покои.

Я все еще чувствую легкую боль от укуса на шее, когда вхожу в спальню и смотрю в зеркало. Метка от этого поцелуя алеет на коже. Кириан наблюдает за мной с другой стороны зеркала, пока я поворачиваюсь и опираюсь на туалетный столик. Я собираюсь сделать шаг к нему, но он едва заметно качает головой.

— Раздевайся, — просит он бархатным голосом. — Ты слишком раскомандовался.

Он дарит мне полуулыбку, которая скользит по центру моего тела. — Тебе это не нравится?

Этот высокомерный наглец прекрасно знает, что нравится, поэтому я не доставляю ему удовольствия ответом… и повинуюсь. Я развязываю ленту, стягивающую платье спереди, осторожно спускаю бретельки и позволяю ткани упасть к моим ногам.