Это она первой рассказала ей о её происхождении. И Еве. Тогда, когда мы впервые встретили её как посланницу между ведьмами и людьми при дворе Сулеги.

Кайя улыбается в ответ — и склоняет голову в почтительном поклоне.

Одетт продолжает идти, медленно, позволяя всем любоваться ею — так поступила бы и настоящая Лира. Хотя, думаю я, Лира бы никогда не зашла так далеко. Никогда не осмелилась бы бросить вызов Львам, какими бы жестокими они ни были. Никогда бы не рискнула ради своего народа — и не поставила бы под угрозу свою уютную, безопасную жизнь.

А вот Одетт…

На ней — красное платье с глубоким V-образным вырезом, тонкий узор которого словно прилип к её бледной коже. Длинные, струящиеся рукава ниспадают с плеч, как полупрозрачный шёлк, а ткань юбки обтягивает бёдра, распахиваясь лишь от колен.

Платье, достойное королевы. Она всегда знала, как выбирать такие. Возможно, даже лучше, чем сама Лира.

Пока она идёт, я понимаю, что она вот-вот окажется рядом. Одного взгляда хватает, чтобы за всем этим образом я увидел настоящую королеву — ту, кем она стала на самом деле.

Я протягиваю ей руку — и она берёт её, позволяя помочь подняться по последним ступеням к трону. Я уже хотел отойти, но она делает едва заметный кивок — и я понимаю.

Остаюсь. Встаю позади трона, как когда-то стояла моя мать за родителями Лиры.

Становлюсь рядом — и чувствую взгляды всех присутствующих на себе, на нас. Но никто не осуждает. Все просто ждут.

Нирида поднимается по ступеням, склоняется перед Одетт и отходит в сторону. Свет, по-прежнему приглушённый внизу, здесь наверху уже вернулся. Золотое сияние играет в светлых волосах командирши, в узорах на платье Одетт, и в короне, которую кто-то вручает Нириде. Где-то за нашими спинами, в лесу, начинает светать.

Я задерживаю дыхание.

Мы все — затаили дыхание.

Но Нирида не спешит возложить корону. Она стоит в ожидании, пока Одетт не делает шаг вперёд и не оглядывает собравшихся — словно хочет охватить взглядом каждого, подарить каждому мгновение внимания.

— Волки, — начинает она. — Эрея теперь ваша.

Торжественность растекается по залу, как свет. Кто-то аплодирует, кто-то воет в знак победы — но все знают, когда нужно вновь замолчать.

— Эта победа, однако, далась нам не просто так. Мы заплатили за неё: каждый из вас пожертвовал чем-то в этой войне, которая ещё не окончена. Нам ещё многое предстоит — и здесь, и за пределами, в тех местах, где Львы всё ещё властвуют.

Раздаются крики недовольства — в адрес Львов. Одетт даёт им прозвучать, выжидает, прежде чем продолжить.

— Следующий шаг ясен: защитить то, что наше. Сберечь нашу магию, наш народ — и затем вернуть всю Землю Волков. Солдаты, соргинак, народ Эреи — я рассчитываю на вас.

Все аплодируют, воют. Кричат имя Лиры — не зная, что она мертва. И что ту, кто привела их к победе, зовут иначе. Что она — убийца, предательница, лгунья… и героиня.

Одетт поворачивается и на мгновение встречается со мной взглядом — в тот самый миг, когда Нирида делает шаг вперёд, поднимает золотую корону и возлагает её на голову Одетт, когда та склоняет её.

И вот она выпрямляется — с короной, с властью и достоинством — в море аплодисментов, в криках, возгласах, слезах восторга. А утро заливает её лик золотом.

Праздник продолжается ещё долго после восхода.

Но я не остаюсь до конца.

И Одетт тоже.

Я иду за ней, когда она покидает тронный зал, переполненные коридоры, где всё ещё звучит ликование. Я следую за ней, когда она останавливается, чтобы выслушать тех, кто желает отдать ей честь и присягнуть на верность.

Я иду за ней по лестнице, ведущей в жилое крыло, — к дверям, за которыми ей теперь положено оставаться, теперь, когда герцогов больше нет: в покои, что когда-то принадлежали королям Эреи.

Но вместо этого я вижу, как она входит в ту самую комнату, которую ей выделили, когда мы приехали сюда — тогда, когда вместе искали способ остановить проклятие Тартало. Тогда всё и началось.

Кажется, с тех пор прошла вечность. Хотя на самом деле — не прошло и года.

Я подхожу к двери — и понимаю, что она услышала меня. Потому что дверь открыта.

Я вхожу и закрываю её за собой. Прохожу в спальню. Когда вижу её — замираю.

Одетт стоит у окна.

На ней всё то же красное платье, которое обтягивает её формы с щедрой точностью. Я не могу отвести глаз — смотрю, по-настоящему смотрю, как ткань обнимает её грудь, талию, бёдра… Замираю, когда наши взгляды встречаются: зелёные глаза, которые я боялся больше не увидеть, длинные ресницы, тонкие дуги бровей, маленький нос с россыпью веснушек, губы, которые я обожаю.

Волосы мягкими волнами ложатся на плечи и спину.

Она не сняла корону.

— Моя королева, — говорю я.

— Мой капитан, — отвечает она.

И я иду к ней.

Глава 3

Одетт

Кириан смотрит на меня так, как всегда было трудно понять: с этой жадной тревожностью, с безмолвным рвением, с тем сдержанным трепетом, с каким смотришь на нечто невозможное, драгоценное, единственное.

Он смотрит долго, пристально, будто никогда прежде не видел ничего подобного. А потом, с той самой своей наглой, идеально отточенной улыбкой шепчет:

— Моя королева.

Голос его хриплый.

— Мой капитан, — отвечаю я.

Кириан отрывает взгляд лишь для того, чтобы сделать шаг — медленный, уверенный. И в том, как он подходит, есть что-то, от чего у меня внутри всё сжимается. Но ничто не могло подготовить меня к тому, что случилось потом — к его рукам, охватывающим моё лицо, запутывающимся в волосах, к его губам, захватывающим мои — поцелуй за поцелуем.

Кириан целует так, как любит: с безудержной страстью. Он отдаёт всё — и требует взамен. И я даю. Я сдаюсь — этому поцелую, этому рту, что поглощает меня без остатка: без остатка от приличия, от реальности, от рассудка… И я не знаю, чувствую ли я это из-за уз бихоц, что усиливают каждую эмоцию, или же всё дело в темноте того леса, откуда я его вернула — темноте, что до сих пор живёт во мне.

На вкус он — Кириан. Надежда. Будущее.

Подарок, выменянный в лесу, полном украденных монет.

В комнате слышны лишь наши дыхания — тяжёлые, прерывистые — пока с моих губ не срывается стон. Он воспринимает его как разрешение, как призыв — и прижимается ко мне всем телом, почти с яростью. Моя спина ударяется о холодное стекло окна, но даже это ледяное прикосновение не остужает пламя под кожей.

Внезапно Кириан опускается чуть ниже, на секунду отрываясь от моих губ, и его рука тянется к подолу платья. Он тянет ткань вверх, просовывая ладонь под неё и скользя по моему бедру — ток пробегает по мне с головы до пят.

Я чувствую его бёдра, его тело — как идеально оно ложится на моё, как оно разжигает каждый нерв, как будит самые тёмные желания. Его пальцы отпускают ногу лишь затем, чтобы дотянуться до моей спины — к шнуровке, сдерживающей роскошное платье. Он начинает её развязывать — осторожно, почти не вяжется с голодом в его взгляде.

— Я думал, что больше тебя не увижу, — шепчет он у моих губ.

Над всем — над страстью, над желанием — горит ярость. И боль. Горит сложная, глубокая эмоция, известная только тем, кто терял всё.

— Я тоже, — признаюсь.

Кириан проводит пальцами по позвоночнику. Я чувствую, как платье соскальзывает, оставляя кожу открытой, уязвимой — и в этом ощущении есть что-то божественно сладкое.

— Так мне и сказали, — шепчет он, не отрывая взгляда от моих губ.

Он не отводит глаз, даже когда двигается, даже когда тянет меня за руку, помогая отойти от окна, и затем дотягивается до штор — скрывая за ними стекло.

Он поворачивается ко мне, и я замираю с сердцем в горле. Он подходит, так же медленно, как и раньше. И в этот раз он не целует. Он смотрит. Его сильные руки ложатся мне на плечи, медленно спускают с них ткань — открывая кружевное бельё, нежный корсет, полупрозрачные клочки материи, оставляющие мало простора для фантазии.

Но он не смотрит на кружево. Не на обнажённую кожу, что жжёт под его взглядом. Его руки скользят по плечам, по рукам — и замирают. Там, где замирают и его глаза.

— Что ты наделала, Одетт?

Я немного напрягаюсь — но не позволяю себе показать этого.

Горький привкус поднимается в горле.

— Я спасла тебя, — шепчу без колебаний.

— Говорят, ты сделала больше, чем это, — отвечает он, глядя на чёрные браслеты, охватывающие мою кожу. Они не сплошные, не тяжёлые. Это тонкие, переплетённые линии — изящная филигрань. И в этом орнаменте есть своя страшная красота. — Ты заключила сделку?

Кириан смотрит мне в глаза — и я отвечаю ему взглядом. В его глазах — весь свет небес, всё золото, что когда-либо тонуло в глубинах морей.

И тогда я принимаю решение.

— Я не помню.

Это удивляет его. Меня тоже.

— Не помнишь?

— Я знаю, зачем пошла в тот лес, — киваю в сторону занавешенного окна. — Помню, как очнулась и как меня привели в тронный зал — превращённый в траурный. Помню твоё безжизненное тело. Монеты. Горе Нириды, ужас в лицах твоих сестёр… Помню, как отправилась в лес, и потом… потом ты был жив.

Он сглатывает. Его тёмные брови сдвигаются — он пристально изучает моё лицо, ловит каждый жест.

— Ты не знаешь, как ты это сделала?

— Нет, — отвечаю. И ложь срывается с губ удивительно легко. — А это важно?

Кириан перестаёт смотреть мне в глаза и вновь переводит взгляд на браслеты. Я знаю, о чём он думает. Знаю, что он сейчас спрашивает себя.

Какое тёмное существо стало владельцем этой сделки?

— Ты… в порядке? — наконец спрашивает он.

— Уставшая. Но да, в порядке. — Я смотрю на него. — А ты?

В памяти всплывает голос его сестры, страх Авроры, звучащий между строк:

«Ты точно мой брат?»

— Я жив, — отвечает он. Затем наклоняется, касается кончиком носа моего — медленно, лениво, вызывая мурашки по всей коже. — Спасибо.

Я сглатываю.

— Всегда пожалуйста, — шепчу в ответ, губами к его губам.

На его лице рождается тёмная, хищная улыбка.

— Позволь мне… показать, насколько я благодарен.

Его губы опускаются к основанию моей шеи.

— Очень, очень… — ещё один поцелуй ниже. — Благодарен.

Я вздрагиваю — от шепота, от прикосновения, от обещания. Мои ноги подкашиваются, когда его руки скользят по моей талии.

Я тоже тянусь к нему, обвиваю руками его шею, притягиваю ближе — и он продолжает покрывать поцелуями мою шею. Один особенно дерзкий укус выбивает у меня последнюю крупицу самообладания, и я мягко толкаю его — ровно настолько, чтобы он отступил, пока его колени не коснулись кровати, и он опустился на неё с горящим взглядом и нетерпеливой улыбкой.

Я сажусь к нему на колени, обхватывая его бёдрами, и его пальцы крепко сжимаются на моих бёдрах. В его взгляде — только голод. Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, и…

Тук-тук.

Два удара в дверь заставляют меня замереть.

— Не обращай внимания, — бурчит Кириан у моих губ.

И я с радостью готова его послушаться.

Я целую его снова.

Но стук повторяется. На этот раз это уже не вежливое постукивание.

Мы оба отстраняемся, когда дверь с грохотом распахивается — и в проёме появляется Ева, всё ещё в той же одежде, в которой сражалась на поле боя.

Она бросает на нас долгий взгляд и с приподнятой бровью задерживается на чём-то… над моей головой. На короне.

— Вы собирались оставить меня за дверью?

— Как ты могла заметить, мы были слегка заняты, — отвечаю сухо.

Ева бросает мне острую улыбку.

Пальцы Кириана по-прежнему на моей талии. Мои руки всё ещё сплетаются у него на шее.

— Милое воссоединение подождёт, — говорит она. Ну конечно. Значит, она тоже в курсе о моей ночной вылазке в лес. — Арлан получил послание от короля Нумы. Он хочет передать его Лире.

Я скептически усмехаюсь.

— Какая досада, что только я тренировалась десять лет, чтобы быть ею.

Ева усмехается в ответ:

— Мне нужна одежда.

А. Одежда.

Одной мысли достаточно, чтобы платье, валявшееся на полу, взмыло в воздух и оказалось в её руках. Она приподнимает бровь, заметив, что я даже не подняла руки, чтобы направить заклинание, но ничего не говорит.

Магия покалывает в моих пальцах. Лёгкое покалывание, как напоминание, что силы пока не полностью ко мне вернулись.

Кто знает, сколько магии потребовалось, чтобы войти в царство Гауэко.

По спине пробегает дрожь — не от прикосновений Кириана, а иная. Как будто ледяной коготь прошёлся вдоль позвоночника, позвонок за позвонком.

Ева всё ещё не уходит.

— Корона вам нужна… для чего-то конкретного, или?..

Я вздыхаю и всё же поднимаюсь. Кириан бросает на меня вопросительный взгляд, но, кажется, уже догадывается, что я скажу.

— Подожди меня в гостиной. Я помогу тебе одеться.

— В гостиной? — фыркает она. — Уж извини, но мне как-то не хочется оставаться здесь и слушать…

— Ева, — перебиваю я.

Она делает ленивый жест свободной рукой и, не сказав больше ни слова, уходит, оставляя нас наедине.

Кириан проявляет редкую элегантность: он ничего не говорит о том, что мы только что потеряли. Лишь провожает меня взглядом, пока я обхожу кровать, наклоняюсь и беру одну из подушек.

— Как думаешь, это хорошие новости? — спрашивает он.

— Вполне возможно, правда? Эрея и Сулеги выиграли эту битву. Арлан говорил, что Нума поддержит нас, если все мы выступим против Львов. Думаю, момент настал.

Кириан кивает, задумчивый, и не задаёт вопросов, когда я наклоняюсь к нему, вытаскиваю из ножен на его бедре кинжал — и надрезаю бок подушки.

Оставив кинжал на кровати, я погружаю пальцы в подушку. Когда натыкаюсь на что-то холодное, сердце замирает, а затем начинает биться сильнее.

Осторожно тяну — и достаю тонкую цепочку с эгускилорэ.

Это был первый подарок от Кириана — после того, как ведьмы Лиобе пытались меня убить. В роли Лиры я должна была бы избавиться от него, но мне не хватило смелости. Я носила его до тех пор, пока меня не заставили надеть подвенечное платье для свадьбы с Эрисом.