— Они придут за тобой, — сказал он, как только мы начали удаляться от школы. — Когда узнают, что случилось, когда узнают, кто был в классе…

Это не выглядело как несчастный случай. Могло бы быть им, но если нет… Да. Они придут за мной. Придут за всеми нами. Любой ученик мог подменить грим, который она использовала, но только у Лир был мотив сделать это.

— Я не могу спрятаться, — сказала я ему, резко останавливаясь. — Не могу скрыться.

— Нет. Не можешь. — Он тоже остановился, отпустил меня, и я увидела, как он провел рукой по тонким каштановым волосам. — Это дало нам лишь несколько минут… время до того, как они поймут, что произошло, и решат, что делать.

Мы остановились посреди зеленой лужайки, между школой и зоной хижин. Ветер растрепал мои темные волосы.

— С тобой такое случалось? — спросила я.

Любой другой мог бы солгать мне; пара утешительных слов, какое-нибудь «я прошел через это, и ты пройдешь», но Элиан никогда бы так не поступил.

— Нет, — ответил он искренне. — Никогда. Но я знал других, с кем случалось. Тебе будут задавать вопросы, Лира.

— Я была с тобой, в двух рядах от неё, — быстро сказала я. — Есть свидетели. Они поймут, что я не…

— Наверняка допросят всех Лир, даже если их не было в классе, а может, и других, кто контактировал с пострадавшей. Что ты делала сегодня утром, Лира?

— Встала, позавтракала, была на Рукопашном бою… — Что ты делала вчера вечером? — Спала, — ответила я. — Как обычно. Я… как обычно, Элиан.

Он взял меня за руки. — Где именно ты была?

— В хижине. Потом ушла с Алексом. Мы были в… Ох, дерьмо. Я должна это рассказать?

Элиан прикусил нижнюю губу. — Можешь попытаться не рассказывать, но спустя какое-то время… Возможно, ты расскажешь, и если сдашься, если признаешь что-то, о чем не сказала вначале, они будут давить сильнее, думая, что ты скрываешь что-то еще.

— Я справлюсь, — заявила я очень уверенно. — Я не буду говорить. Не расскажу им.

— Тебя не накажут за то, что ты спала с Алексом, — заверил он меня.

Я сглотнула. — Но накажут за то, что я спала с ним в школе. Я не подходила к классу Ядов и Токсинов, ни к классу Грима, но мы были на территории школы, Элиан, — призналась я. — Было бы очень легко взять один из ядов и подменить материалы для сегодняшнего урока. Я не буду говорить. Не расскажу.

— Ты уверена? Наступит момент, когда ты захочешь говорить. Тебе так сильно захочется признаться, что даже если ты ничего не делала, если ты невиновна, твой разум будет искать что угодно, что можно им дать, что угодно, лишь бы остановить их.

У меня немного дрожали колени. Я кивнула, не будучи до конца уверенной. — Если я признаюсь, а виновного не найдут, обвинят меня и обвинят Алекса. Я не буду говорить.

— Хорошо, — согласился он. — Ты уверена, что никто не видел вас в школе? — Уверена. Я скажу, что мы гуляли, на случай если кто-то видел нас на улице, а потом вернулись в хижину, что мы четверо были вместе всю ночь. — Ладно.

Мы всё еще стояли посреди нигде. Мне хотелось остаться там, с ним. — Ты готова к этому. Вас учили всему на Техниках допроса.

Это была правда. Мы умели причинять боль и терпеть её, но это будет по-другому. Вероятно, это событие даст им идеальный повод устроить настоящий экзамен: без стоп-слов, без перерывов, без возможности выйти или сдаться. Они сделают это по-настоящему. Будут пытать нас. Будут искать ответы. И только они решат, когда получат всё, что им нужно.

— Мне страшно, — сказала я ему. — Мне тоже, — признался он. — Ты должна быть сильной, до конца.

Всего через несколько минут, когда мы увидели группу, направляющуюся к хижинам, чтобы найти меня, чтобы найти всех нас, он поцеловал меня в щеку на прощание.

Тогда я не знала, но этот поцелуй был последним.

***

Первые часы были долгими, но не самыми худшими. Сначала они задавали вопросы и слушали. Спустя какое-то время, когда я уже устала и у меня затекла спина, они начали применять техники допроса, которых я боялась по-настоящему.

Я помню эти часы, те, что последовали потом, как кровавое пятно. Ощущение при мысли о них похоже на то, будто находишься внутри темного колодца, под водой, и смотришь вверх, на размытые силуэты дня и света.

Они не использовали ничего, что оставило бы след; ничего, что могло бы изувечить или покалечить меня. Я знала, что существует множество разных способов причинить боль, но никогда не представляла, что их так много, таких разных, таких ужасно жестоких.

Я думала об Элиане. Повторяла снова и снова его последние слова: ты должна быть сильной, ты должна быть сильной, ты должна быть сильной… Но он был прав. В какой-то момент между вторым и третьим днем, или, может быть, между третьим и четвертым, я не знала, мне захотелось заговорить.

Я начала искать что угодно, что могло бы остановить это, положить конец лишению сна, боли, страху.

Я выдумывала. Выдавала абсурдные детали, о которых меня никто не спрашивал, лишь бы показать, что я хочу говорить, что я бы сказала, если бы было нужно. Я хотела говорить, говорить, говорить… И все же я оставалась верна своей первой версии. В ту ночь мы с Алексом недолго погуляли и вернулись в хижину. Мои товарищи могли это подтвердить.

Несмотря ни на что, я не сказала правды, не сдалась.

Они тоже говорили. Рассказывали мне тысячу разных версий, тысячу лживых историй и выдумок, которые были как удары ножом: «Лира Алия говорит, что видела, как ты трогала материалы своей подруги Лиры Шемар». «Сама Лира Шемар убеждена, что это была ты».

Был момент, в самом конце, когда я была готова сдаться. «Если признаешься, всё закончится. Скажи нам, что это была ты, и мы проявим снисхождение».

Я хотела это сделать. В конце концов, что могло случиться? Что еще они могли со мной сделать? Я знала, что Алия прошла через нечто подобное, когда оставила мне тот шрам за ухом. Но с ней было иначе, без агонии, затягивающей всё без необходимости. Они знали, что это была она, и не стремились сломать её, лишь наказать и, возможно, запугать, чтобы она никогда больше не совершила ту же ошибку.

Всё закончилось, когда нашли виновную. Это действительно была одна из нас. Тогда мне и сказали.

Огромные стальные двери, за которыми меня прятали, распахнулись настежь, и на этот раз вошли двое мужчин и женщина с открытыми лицами. Женщина освободила меня.

— У нас есть виновная, — сообщила она мне. — Мы очень сожалеем о неудобствах и беспокойстве, которые могло причинить тебе расследование.

Я подавила смешок, который прозвучал бы надломленно и безумно. Когда один из мужчин развязал меня, он протянул мне влажную тряпку и стакан воды.

Я не плакала, потому что часть меня не до конца осознала это, не поняла, насколько сюрреалистичным это было, насколько реальным и трагичным одновременно. Я не могла жаловаться. Кто бы меня услышал? Это было необходимо. Это могло повториться в любой момент. И я должна была быть готова. Такова была цена искупления.

Я вышла не сразу, потому что не смогла. Я сидела несколько дней; не знала сколько, и ноги болели так, так сильно… Я думала, у меня не хватит сил встать и выйти, но мне это удалось.

Снаружи я встретила свое отражение, разбитое и сломленное. Другая претендентка выходила из похожей комнаты, тоже с эмблемой ворона, выгравированной на дверях. У неё были растрепанные волосы, покрасневшие глаза, стянутая и обезвоженная кожа, потрескавшиеся губы.

У меня дрогнула губа. Она разрыдалась. Я не спросила, кто она; но часть меня знала, что это должна быть Алия, так же как она, вероятно, знала, кто я.

Я не прошла и большого расстояния, когда увидела Алекса, появившегося вдалеке, и мне пришлось опереться о стену, ожидая, пока он подойдет.

Помню, как он заключил меня в свои сильные объятия, как увел оттуда и поднял с земли, словно это не стоило ему никаких усилий. Помню, как он пах — ванилью и домом, и помню, как безопасно я чувствовала себя там, так далеко от мира, который нравился мне всё меньше. Я также храню в памяти тон слов утешения, которые он шептал мне на ухо, и прикосновение его поцелуев к моему лбу.

Смутно припоминаю, что Бреннан заглянул в хижину, чтобы увидеть меня. — Она в порядке? — спросил он Алекса. — Поправится, — ответил тот.

— Смойте с неё грязь и отведите к врачу, чтобы убедиться, что она в хорошем состоянии. Если эти бездари повредили её, и это будет стоить мне хорошей оценки в финале… — Он не договорил.

Он был расстроен; не потому, что меня пытали, не потому, что мне причинили боль. Для него я была лишь испорченным товаром. Он даже не подошел ко мне.

Леон и Алекс вымыли меня под душем. Один держал меня, пока другой смывал кровь и грязь с моей кожи, а я изо всех сил боролась, чтобы продержаться на ногах еще немного. Потом они отвели меня к врачу, чтобы убедиться, что я действительно в порядке. К тому времени, как меня уложили в постель, я была на грани потери сознания.

Первым, что я сказала спустя всё это время, была мольба: — Элиан?

Алекс подарил мне нежный взгляд, к которому я уже привыкла. Его пальцы скользнули по моему горящему лбу. — Отдыхай. Поговорим завтра.

Я приподнялась на койке. — Где он? — прошептала я.

— Завтра будет хуже, Алекс, — прошептал Леон сзади. — Завтра у неё будут силы, которых нет сегодня, — возразил он, а затем снова повернулся ко мне, мягко толкая обратно. — Отдыхай, Лира. Утром всё будет казаться лучше…

Но я покачала головой. Выпрямилась еще немного. — Что случилось? Он в порядке? — Никто из них не решился ответить, и на секунду мне показалось, что я вернулась в ту камеру без окон, где мне пересказывали мои худшие страхи. — Он в порядке?!

— Он ранен, — сказал Леон, делая шаг вперед. — Близится время подмены настоящего Элиана. Их отвезли на последнее испытание в открытом поле, чтобы решить, кто из финалистов лучше подготовлен. Что-то пошло не так, и его ранили. Он в лазарете.

Сердце бешено заколотилось. — Когда? — Он прибыл пару дней назад, но его ранили в ту же ночь, когда забрали тебя. — Он сделал паузу, тяжелую, долгую, которая мне совсем не понравилась. — Дела плохи.

Я убедила их отвести меня к нему. Сердце тяготило меня больше, чем ноющие мышцы. Душа уже была разбита вдребезги, когда я пришла. Увидев его на носилках, осколки рассыпались окончательно, превратившись в хрустальную пыль.

Мне пришлось сесть рядом с ним, потому что, даже если бы я хотела стоять, я бы не смогла.

У Элиана, который всегда первым заболевал зимой, который столько раз будил нас своим кашлем, лицо теперь было более землистым, чем когда-либо. Ни кровинки в щеках, ни в губах, а пальцы рук были холодными, как ледышки.

— Куда его ранили? — спросила я врача, который согласился пустить нас, несмотря на поздний час. Возможно, он сжалился надо мной, увидев, в каком я состоянии.

— В ногу. В рану попала инфекция, отсюда и лихорадка, — терпеливо объяснил он мне. Мои глаза тут же опустились к одеялам, укрывавшим нижнюю часть его тела. — Не советую вам смотреть на рану, мисс. Это зрелище не из приятных.

— Я хочу. Я хочу видеть.

Врач склонился над ним и осторожно откинул одеяло. Я не пыталась скрыть свою реакцию. Я не могла, да мне было и все равно. Я поднесла руки к лицу, ко рту, не в силах сдержать рыдание. У него был порез над коленом; порез, который теперь вздулся и приобрел жуткий фиолетовый оттенок.

Вся нога была бледной, местами почерневшей и покрытой волдырями.

— Какой прогноз?

Я видела, как он набрал воздух в грудь. — Каждый организм индивидуален. Мы даем ему лекарства от инфекции, накладываем компрессы на эту область, но… в его состоянии… с гангреной…

Я поперхнулась. — Гангрена? У него началась гангрена ноги? — спросила я, раздавленная.

— Боюсь, что да. — Придется ампутировать?

За спиной я почувствовала, как нервно зашевелился Леон, отходя от нас и хватаясь за голову, чтобы еще сильнее взъерошить волосы.

— Как я уже объяснял парням пару дней назад, это было бы стандартной медицинской процедурой, да.

— Пару дней назад? Чего вы ждете? — почти прокричала я сорвавшимся голосом.

— Нам не разрешают ампутировать, — ответил он.

Сначала я не поняла. Алекс и Леон знали, потому что я увидела их лица, когда обернулась в поисках объяснений. Увидела их выражения, гримасы боли, и когда до меня дошло, я поняла, что им сказали то же самое.

Они не станут ампутировать ногу, потому что это превратит его в бесполезную для любой миссии фигуру.

Его тело не принадлежало ему; оно принадлежало Ордену, Воронам.

— Они позволят ему умереть? — выплюнула я.

— На данном этапе, когда гангрена так распространилась, возможно, даже ампутация его не спасет.

Я взяла пепельно-серую руку Элиана. Посмотрела на врача глазами, полными слез. — Но надо попытаться. Они не могут позволить ему умереть. Просто не… — Мне было трудно дышать. — Я поговорю с нашим наставником, с инструкторами. Поговорю с…

Я почувствовала руку на плече. Обернулась к парням, но это были не они; это был врач. — Если к завтрашнему дню ему не станет лучше, ампутация будет единственным возможным выходом.

— Каковы шансы, что ему станет лучше?

— Я многое повидал за годы практики, — заявил он с напряженным лицом. — Всё возможно, но… шансы малы, очень малы. В любом другом случае мы бы ампутировали уже давно.

Не знаю, была ли критика в его голосе на самом деле, или это было нечто, что вложила туда я; осторожно, очень осторожно. Это было семя, созданное из страха и презрения, которое будет расти среди корней уважения и чести, медленно заставляя их гнить.

Они позволили мне остаться там на всю ночь.

Я думала о настоящей Лире; о том, что она никогда не стала бы держать за руку больного друга. Думала о том, какие мы разные, и о том, что однажды эта часть меня, та часть, что остается рядом с близким человеком, должна будет умереть.

Элиан время от времени шевелился, во сне или в бреду кошмаров. Я следила за тем, чтобы стирать испарину с его лба, освежать чистой водой его лицо и шею и разговаривать с ним. Я делала это, даже когда у меня не осталось сил, даже когда у меня всё еще болело всё тело и каждая мысль давалась адским трудом.