Как будто она привела свое тело в боевую готовность вплоть до скелета.

Аурелия снова скрыла свой брачный знак, что, без сомнения, является частью таинственной силы, которой наделили ее предки из рода Костеплетов. Но эта метка отпечаталась в моей памяти так, словно она сама приложила к моему телу раскаленное добела клеймо. Я знаю, что она там. Я знаю, что она на ее коже, как и на моей, и воспоминание об этом вызывает у моего анимуса дикий рев.

Что-то большее, чем я сам, заставляет меня опуститься перед ней прямо на каменный пол. Что я и делаю. Я выпрыгиваю из лодки и сажусь перед львицей в своем деловом костюме. Смотрю на ее золотистый мех, длинные белые усы, очень царственную позу.

Бессознательно я начинаю говорить с ней мягким, как пух, тоном:

— Некоторые люди считают, что бешенство означает потерю контроля. Что, когда звери доведены до безумия, они… превращаются в тень самих себя.

Я делаю глубокий вдох через нос.

— Это не так, мисс Аквинат, — я внимательно слежу за ее реакцией на то, что использовал официальную фамилию, но ничего не происходит. Называть ее по имени кажется… запретным. Меня пробирает дрожь, но я подавляю ее.

— Я знаю, что это на самом деле. Защита. Самосохранение. Наши звери защищают нас единственным известным им способом. Самым первобытным способом.

Она даже не моргает. И мне приходится выдержать осуждение в этих мерцающих голубых глазах.

Не думаю, что мои слова доходят до нее. Я не вижу узнавания в ее затуманенном взгляде. Но, возможно, где-то внутри львицы человеческая Аурелия слушает. Эта свирепая девчонка, настойчиво бросающая мне вызов на каждом шагу.

Внезапно я замечаю, что происходит в остальной части пещеры. Беспорядочное нагромождение одеял, подушек, мягких игрушек и выброшенных упаковок от еды недельного запаса. Одна из плюшевых игрушек пахнет новизной — без сомнения, это подарок от Дикаря. Маленький розовый волчонок со стеклянными глазами, которые вручную покрасили в голубой цвет. Нимпин Генри сидит у передней лапы Аурелии и сонно моргает на меня большими глазами.

А перед ними стоит поднос с чашкой и блюдцем, которые, наверняка, принесли из столовой ее друзья. Но моё внимание привлекает запах, исходящий от чашки. Майло. Шоколадно-солодовый напиток, который у меня в списке обязательных поставок, потому что он очень популярен, особенно среди младших студентов перед сном.

Воспоминание манит, далекое, но… обжигающее.

Глубоко внутри меня гремят цепи, за которыми следует низкое громовое рычание.

Внезапное желание разбить этот фарфор вдребезги почти переполняет меня. Генри вопросительно пищит, и я вырываюсь из оков памяти.

— Я просто думал о «Майло», — говорю я ему. — Я знал девушку, которая пила его из точно такого же чайного сервиза.

Аурелия моргает, глядя на меня, и я гадаю, понимает ли она, кто я для нее. Кем я должен быть для нее. Интересно, злится ли она из-за того, что ее суженые отдали ее отцу. Поправка: попытались отдать.

Без сомнения, именно это довело Аурелию до такого состояния.

Вздыхая, я вспоминаю шестьдесят два электронных письма в моем почтовом ящике, на которые нужно ответить.

Я уже собираюсь встать, когда Аурелия тихо и низко рычит. Я замираю и смотрю на нее. К моему крайнему удивлению, она поднимается на ноги, делает пять шагов, разделяющих нас, разворачивается и садится рядом со мной. Ее мягкое и теплое тело прижимается к моему бедру, а затем она кладет голову мне на колено.

Все мое существо замирает, озадаченное этим совершенно неожиданным действием.

Я сглатываю при виде того, как она лежит на мне. От тепла, которое распространяется не только по моей ноге, но и по всем остальным частям моего тела. Я снова сглатываю. Затем прочищаю горло.

Она начинает мурлыкать.

Хотя человек может меня ненавидеть, ее анима явно не испытывает того же.

Генри устраивается по другую сторону от нее, комочек голубого пуха среди золота. Меня охватывает странное желание. Аурелия, возможно, ничего из этого не вспомнит, и все сказанное здесь и сейчас вряд ли будет воспроизведено между нами. Это заставляет моего анимуса мурлыкать, несмотря на стальные оковы. У него развязывается язык.

Стараясь не прикасаться к ней, я шепчу слова, которые никогда не думал произносить.

Глава 8

Лайл

Одно из моих самых ранних детских воспоминаний — как мы с братьями и сестрами пили по вечерам «Майло».

Там была человеческая девочка, дочь мужчины, который владел нелегальным парком дикой природы, где я родился. Мама Скай давала ей перед сном горячий Майло, а она прокрадывалась к клеткам с детенышами и выливала половину своей кружки в нашу кормушку.

Четверо моих братьев и сестер и я сбивались вокруг блюдца и лакали так быстро, как только могли. Скай хихикала и называла нас «глупыми малышами», а еще часто рассказывала о том, как прошел ее день. Казалось, ей совсем не с кем было поговорить.

Это хорошее воспоминание, несмотря на ад, который там творился.

«Заповедник дикой природы Ульмана», так называлось это место. У них были «Всевозможные коалы, вомбаты, тасманские дьяволы и уникальный прайд львов, которые проявляют удивительные интеллектуальные способности семь дней в неделю с девяти до трех».

Я так и не узнал, как моя мать, ее жена и двое мужей оказались в клетках Ульмана. Нам не разрешали общаться с нашими родителями, и я даже не знал, как они выглядят в человеческом обличье, потому что нам было запрещено превращаться.

Моя мать родила три помета в своей звериной форме. Такое было немыслимо до того, как Фредрик Ульман, известный биолог, исследователь и фанат львов, заставил это произойти.

Его любимым инструментом был электрошокер для крупного рогатого скота, настроенный на высокое напряжение для взрослых львов и на низкое для новорожденных львят. Его методы работали настолько хорошо, что мы вообще больше не принимали человеческий облик. Но вместо того, чтобы полностью превращать нас в животных, Ульман сохранял наш человеческий разум с помощью своего стиля дрессировки. Электричество в качестве наказания и еда в качестве поощрения.

Нас держали в вольерах на открытом воздухе: родителей — во взрослой клетке, а детей — в клетках для детенышей. Когда мы перестали кормиться из бутылочки, он перевел нас в клетки для подростков.

Ульманы учили детенышей читать, писать и рисовать. Это было частью трюков, которые он заставлял нас показывать туристам, посещавшим «заповедник» дикой природы каждый день. Это был один из последних сохранившихся парков такого рода, остальные расформировало правительство в 80-х годах. Но Ульману с его связями и расположением в регионе каким-то образом удалось сохранить своих «питомцев», как он нас называл.

В отличие от других анималия, мы все родились львятами и сразу же были отняты у матери для искусственного вскармливания и дрессировки.

Каждый раз, когда мы перекидывались в наши человеческие формы, нас били током, чтобы заставить перекинуться обратно. Каждый раз, когда мы засыпали и перевоплощались, нас снова били током.

Такого рода тренировки лучше всего действуют на детенышей, но мы взрослели медленнее, чем люди. Большинству из нас потребовалось около четырех лет, чтобы привыкнуть оставаться в кошачьей форме во время сна.

Если бы мы не научились, недостаток сна свел бы нас всех с ума. Те, кто не научился, исчезли.

Всё потому, что Ульман хотел, чтобы мы сохраняли свои человеческие когнитивные функции для представлений, которые он устраивал для туристов. Нам было сложно, но дети легко адаптируются, и мы научились читать, писать и думать, даже находясь в звериной форме.

Двое детей и жена Ульмана помогали нас воспитывать, но его младшая, Скай, питала особую симпатию к детенышам, как это часто бывает у маленьких девочек. Она помогала тренировать нас, используя электронные кнопки, которые при нажатии произносили слова. Мы, детеныши, бегали по арене и обращались к аудитории с помощью этих кнопок. Публика задавала нам глупые вопросы, иногда простые математические уравнения, и мы отвечали.

Они смеялись, они хлопали. Мы возвращались в нашу клетку и делали то же самое на следующий день. Наши родители выполняли другие, более опасные трюки, чтобы привлечь толпу. Раз в неделю Ульман устраивал «Убийственное сафари», во время которого люди разъезжали на грузовиках для сафари и охотились на них с пейнтбольными ружьями. Если в наших родителей попадали, они должны были упасть и притвориться мёртвыми. Тогда мне это казалось забавным. По крайней мере, они могли бегать, в то время как нас, детенышей, держали в маленьких клетках.

Однажды, когда мне было восемь, кто-то из зрителей задал странный вопрос.

— Тебе нравится здесь жить?

К тому возрасту я немного осмелел и сразу же нажал лапой кнопку «нет».

Вся аудитория замолчала.

Той ночью Ульман забрал меня от моих братьев и сестер и заставил спать в одиночку.

— В следующий раз соври, — сказал он, приставляя электрошокер к моему лицу.

Можно подумать, что после многих лет применения электрошока можно привыкнуть к нему, но от этого боль не становится меньше. Он пронзил мое маленькое тело, и меня швырнуло на пол клетки.

Когда отец Скай ушел, я задал ей вопрос с помощью кнопок.

— Разве лгать не плохо?

— Ты животное, — упрекнула она. — Откуда ты знаешь, что хорошо, а что плохо? Все, что люди вам говорят — правильно, иначе и быть не может.

Но я ей не совсем поверил. Не знаю, что отличало меня от моих братьев и сестер, но я несколько раз задавал Ульману вопросы. Я даже использовал кнопки, чтобы обращаться к толпе способами, которые были запрещены. Возможно, мои гормоны должны были вот-вот взыграть. Не знаю.

В конце концов Ульману надоели мои расспросы. Я был любимцем публики, и он не хотел от меня избавляться, потому что я никогда не был агрессивен по отношению к нему. Поэтому он сделал то, что, как он знал, заставит меня прислушаться.

Он забрал меня от семьи.

Я был накачан успокоительными, но не спал и чувствовал страх на каждом шагу. Поездка в аэропорт. Погрузка в странное транспортное средство, от которого болели уши и которое издавало громкие звуки, пока скользило по небу. У Ульмана были какие-то дела на нелегальной бойцовской арене для детенышей, где он заставил меня смотреть, как дети в человеческой форме когтями и клыками избивают и разрывают друг друга до крови.

Он наклонился и сказал мне в маленькое львиное ухо:

— Вот что случается с детенышами, которые плохо себя ведут, Лайл. Вот что случится с твоими младшими братьями и сестрами, если ты не будешь делать то, что тебе говорят.

Так я и сделал. Я был идеальным маленьким львенком долгое, долгое время.

Дыхание Аурелии становится глубоким и тяжелым ото сна. Я пристально смотрю на нее какое-то время, ожидая, что она снова примет свой человеческий облик. Все мои чувства обострены до предела.

Но она остается львицей.

Из меня вырывается низкий и протяжный вздох.

— Но это история для другого раза, — осторожно снимаю ее голову со своего колена и кладу на каменный пол.

Поднимаясь на ноги, я вдруг чувствую странную легкость, словно с моих плеч свалилось какое-то старое закоренелое бремя.

— Я вернусь завтра, и мы снова поговорим. Возможно, о более приятных вещах.

По пути к выходу я замечаю ореол ярко-розовых волос, мелькающий на пороге двери-обманки.

— Мисс Деви.

Она спотыкается, но остается на ногах, ухитряясь удержать свою блестящую розовую папку и охапку бумажных пакетов. Мой нос подсказывает мне, что они наполнены круассанами с ветчиной и сыром.

— О, Богиня! Простите. Здравствуйте, сэр, — застенчиво говорит она, моргая подведенными глазами.

Я оценивающе смотрю на тигрицу. Под глазами мешки, коричневая кожа имеет пепельный оттенок.

— Когда я задам вам вопрос, мисс Деви, я хочу, чтобы вы ответили честно, вы понимаете?

Ее глаза расширяются, прежде чем она берет себя в руки, шурша пакетами.

— Конечно, сэр.

— Как долго мисс Аквинат находится в своей измененной форме?

Минни моргает раз, другой, затем трет глаза запястьем.

— Эм, я не… Я вообще не видела, чтобы она принимала человеческий облик, сэр.

— За всю неделю?

Она сглатывает и качает головой.

— Даже когда спит?

Минни снова качает головой.

Холодная струйка страха пробегает по моему позвоночнику, и, судя по нервному взгляду Минни, она тоже знает, что это значит. Чем дольше зверь остается в своей измененной форме, тем быстрее он рискует стать измененным. То есть, полностью потерять свою человечность. Потерять способность или желание вернуться в человеческий облик. Даже мои бешеные ученики перекидываются во сне.

По тому, как Минни прикусывает губу, она понимает, что поставлено на карту.

— Никаких превращений, — строго говорю я ей. — Ни для тебя, ни для других анима. Разговаривайте с ней как можно больше. Прикасайтесь к ней как можно чаще. Попробуйте напомнить ей, кто она такая.

И хотя Минни охотно кивает, я знаю, что вдобавок ко всему этому у нее есть личные проблемы.

— И я не хочу, чтобы вы там спали. Вам всем нужно как следует выспаться, — на этот раз она кивает не так охотно.

Она хороший друг для Аурелии. Я специально выбирал, когда распределял их по комнатам.

Обходя ее, я кидаю через плечо:

— И Минни?

— Да, сэр?

— Ни слова об этом. Никому.

Глава 9

Анима Аурелии

Я знаю, что он мой. Лев, заковавший себя в цепи. У меня нет сил утешить его измученную душу, но я могу согреть его своим телом. Поэтому, когда он приходит посидеть со мной, я ложусь рядом с ним.

Волк, который носит человеческую шкуру, тоже мой, но он не похож на льва. Он полон жизни, а у меня нет сил играть с ним так, как он того хочет.

Он приносит мне еду, которую я не хочу есть. Он произносит своим человеческим ртом звуки, которые я не желаю слышать.