Теперь над поверхностью была только его рука. Он растопырил пальцы в воздухе, сжал их в кулак...
При внезапном толчке его легкие опустели.
Его выдернули из зыбучего песка за запястье, словно за буксирный трос. Новая жизнь вспыхнула в его груди; он снова мог двигаться, думать, видеть. Ленни громко вознес благодарность богу, в которого никогда не верил.
Однако мгновение спустя ему захотелось снова оказаться в зыбучих песках, когда он смог полностью взглянуть в лицо тому, что вытаскивало его оттуда.
"Это был крик?"
Курт быстро приподнялся на локтях, широко раскрыв глаза и насторожившись. В кабинете по-прежнему царила обманчивая темнота, и он почувствовал, как холодок пробирает его до костей. Словно выстрел из катапульты, это вернуло его к жутким фрагментам детских воспоминаний: силуэты в шкафу, которые, как известно, были мужчинами с ножами для разделки мяса, ботинок на полу, в котором могла бы спрятаться крыса, полуночные визиты бугимена и призраков у костра, которые, как клялись мастера-скауты, все, действительно сбежавшие из психиатрической лечебницы в Балтиморе. "Тук-тук-тащи", "Человек с крюком с Лаверс-лейн" и "Закройте окна, заприте двери, не впускайте никого, кроме меня". Это были прекрасные старые истории, но, возможно, сейчас они слишком хороши. Курт задумался, что бы он сделал, если бы в комнате действительно был кто-то еще. Обосрался и помахал рукой на прощание.
"Будь осторожен с этим крюком, Юджин".
Как параноик, он оглядел комнату. Окно было открыто, занавески отдернуты и пропускали странный бледный свет луны, изображенной Лавкрафтом. Он не помнил, как открывал его, но мог поклясться, что слышал крик.
"Опять не выспался", - подумал он.
С отвращением он поднялся с дивана и включил свет. В комнате не было призраков.
Он смутно припомнил сон, в котором просыпался на заднем сиденье автобуса. Других пассажиров не было. Автобус сворачивает, теряет управление и несется к краю обрыва. Водитель пьян? Возможно, он болен и нуждается в помощи. Курт, спотыкаясь, идет по проходу, его швыряет взад-вперед на пустые сиденья. Гул двигателя оглушает его; автобус мчится дальше. Но когда Курт, наконец, добирается до передней части, он видит, что водителя нет. Нет ни руля, ни тормозов. И, наконец, осознав это, автобус срывается с обрыва.
Еще один классический кошмар Морриса. Подсознательное недоверие к общественному транспорту? Фрейд бы обосрался.
Крик был далеким и коротким, но все равно это был крик. Должно быть, ему это приснилось. Он предположил, что это мог быть он сам, поскольку автобус из его сна сорвался с обрыва.
В своем старом синем халате он вышел из кабинета, необычайно довольный тем, что его окружала непроглядная тьма. Это каким-то образом успокоило его, прояснило его чувства. Возможно, звук, который он услышал, был плачем Мелиссы во сне. Это было не в первый раз, учитывая все те ужасы, которые она смотрела по телевизору. Уже ступив в прихожую, он увидел фигуру, остановившуюся на лестнице.
Его сердце, казалось, перевернулось.
Вики ахнула.
- Боже, ты напугал...
- Ни хрена себе, - сказал Курт, и тут его сердце снова заколотилось. - Уже почти два часа ночи.
- Я знаю. Нам действительно следует прекратить подобные встречи. Что скажут соседи? - она спустилась по ступенькам, принеся с собой аромат мыла. - Мне показалось, я услышала крик.
- Я тоже.
Вот и вся теория о сне.
- Возможно, Мелиссе приснился кошмар. Я как раз собирался проверить.
Они прошли через комнату с телевизором и дальше по коридору. Курт щелчком открыл дверь в комнату Мелиссы. Комната застыла, как на картине. Мелисса лежала, закутавшись в кучу одеял, закинув одну руку за голову. Ее пальцы дрогнули.
- Но, Бен, - пробормотала она во сне, - ключи у Джонни.
Затем она пробормотала что-то еще о бензонасосе и замолчала.
Курт закрыл дверь.
- Как тебе это нравится? Маленькое чудовище разговаривает во сне.
- Ты тоже разговариваешь во сне, - сказала Вики.
- Откуда тебе знать?
- Я слышала тебя много раз. Твой голос разносится прямо по моему радиатору отопления.
- Ты это несерьезно, - настаивал он.
- Я бы не стала тебе лгать. Ты просто спящая болтушка.
Он пошел обратно по коридору, все еще не уверенный, шутит она или нет.
- Тогда ладно. Что я говорил?
- Ничего компрометирующего. Жаль, что я не веду записей. Однако, кажется, пару часов назад я слышала, как ты что-то говорил об автобусе. Да, верно, ты все время повторял: "Никто не ведет автобус" или что-то в этом роде.
"Черт, я действительно что-то бормочу во сне. Что дальше? Сомнамбулические стойки на руках?"
- Признаки душевных мук, - сказала она.
На кухне Курт разливал апельсиновый сок по кофейным чашкам. Они стояли лицом друг к другу в темноте, Курт прислонился к кухонной стойке, Вики - к посудомоечной машине.
- Так что мы слышали? - спросила она. - Убийство в предрассветный час?
- Скорее всего, это была Мелисса, как я и сказал. Или, может быть, парочка дураков решила устроить шум, погоняв на трассе. Кто знает.
- Ленни любит это делать. Иногда мне кажется, что он купил эту дурацкую машину только для того, чтобы жечь резину.
При мысли о Ленни Стоуксе у Курта скисло во рту, и он только сильнее осознал свою идиотскую ревность.
- Я много раз упрекал его за это, - сказал он.
Вики прикурила сигарету от щелчка спички. Ее лицо вспыхнуло, нежное и красивое, в коротком оранжевом сиянии.
- Мелисса сообщила тебе хорошие новости? - спросила она.
- Какие хорошие новости?
- У меня есть тетя в Карбондейле...
- Что, черт возьми, такое Карбондейл?
- Это город, дурачок, в Иллинойсе.
- Это самое глупое название для города, которое я когда-либо слышал.
- Какая разница, как он называется? В любом случае, моя тетя владеет рестораном рядом с университетом, и она предложила мне работу официантки. Чаевые хорошие. Говорит, что я могу зарабатывать двести пятьдесят в неделю после уплаты налогов, если буду стараться, а это намного больше, чем я зарабатываю в "Наковальне".
- Ты ведь не согласишься на эту работу, не так ли?
- Конечно, соглашусь. Я была бы сумасшедшей, если бы не согласилась. Это как раз то, что я ищу.
Курт попытался сохранить видимость уважения.
- Но если ты хочешь работать в ресторане, то здесь их полно. Зачем тащиться в Карбонтаун?
- Это... дейл. Карбондейл. И в этом суть - выбраться из Тайлерсвилля.
Ее презрение к Тайлерсвиллю проявилось без колебаний. Благодаря этому он увидел, как сильно она на самом деле ненавидит то место, где живет. Его так и подмывало возразить, но он терпеливо ответил.
- Почему бы тебе не задержаться здесь подольше? Может быть, подвернется что-нибудь стоящее, никогда не знаешь наверняка. Безработица составляет менее семи процентов, сейчас в Мэриленде есть все виды работ. В любом случае, ты можешь возненавидеть Карбонбург.
- Ты бы меня по-настоящему разозлил, если бы не был таким искренним, - сказала она. Она стояла в темноте, демонстрируя лукавую терпимость. - Но взгляни правде в глаза, Курт. Тайлерсвилль больше не является безопасным местом для жизни.
Он не мог с ней спорить по этому поводу. Она обходила его стороной, руководствуясь здравым смыслом, пресекая любые тактические действия. Он чувствовал себя бессильным и неуместным, мозг в теле незнакомца.
"Чертов Карбонвилль. Я никогда больше ее не увижу".
Через кухонное окно он смотрел на луну. Она казалась ближе к земле, чем должна была быть, ее детали были настолько утонченными, что казались ненастоящими, это была вовсе не настоящая луна, а показное подобие. Звезды тоже казались ненастоящими - сверкающие россыпи в небе. Внезапно его мир превратился в мрачный сюрреалистический сон. Это было правдой: если она уедет из города, он никогда больше ее не увидит. Его душа будет искалечена, а сердце разорвано пополам. Но что он мог ей сказать? Луна казалась бледной и обвиняющей, как лицо старика; она насмехалась над ним. Он чувствовал, как она притягивает землю и его мозг, и чувствовал себя потерянным.
Момент был бессмысленным. Он подошел и поцеловал ее. Поцелуй был долгим, но не особенно глубоким, и поначалу она никак не отреагировала. Затем, подавшись вперед, он обнял ее, и она сделала то же самое. Он почувствовал яркое тепло сквозь ее ночную рубашку.
Как долго длился этот контакт, он не мог сказать. Внезапно он осознал, что поцелуй закончился. Он снова стоял в стороне от нее, прислонившись к стойке.
- Зачем ты это сделал?
Вопрос казался обычным, ее голос был холодным и нейтральным. Его руки покалывало, как после приема крепкого напитка. Он увидел, что она держала сигарету, когда они целовались, но теперь она была сожжена дотла.
- Зачем ты это сделал? - снова спросила она.
- Я не знаю... Я хотел... нет, я должен был, если это не самое смешное, что ты когда-либо слышала.
Но затем его слова оборвались, замешательство и неловкость оборвали их. Она не приставала к нему, как он думал, и не прогоняла его. Он чувствовал себя дезориентированным, шатким, как будто стоял на корме качающегося корабля.
"Я всю жизнь придумывал оправдания. Сейчас я не буду оправдываться".
- Иногда я не знаю, что делать, - в конце концов сказал он. - Я не знаю, чего я хочу, что я делаю, куда я должен идти. Каждый раз, когда я оборачиваюсь, проходит еще один год, и все остается по-прежнему. Думаю, мне это нравится, очень нравится. Если я тебя обидел, а, похоже, так оно и есть, то я надеюсь, что...
- О, Курт, заткнись, - сказала она, но ее голос был очень тихим, очень спокойным. - Мы знаем друг друга большую часть нашей жизни, не так ли? Сколько я себя помню, всякий раз, когда мы оставались наедине, ты никогда не мог поговорить со мной начистоту. Ты ведешь себя так, словно сидишь на ящике с динамитом, и если ты скажешь что-то правдивое, то взорвешься. После стольких лет, тебе не кажется, что пришло время быть честным со мной?
Он ответил серым, решительным, монотонным голосом, как будто признавался в убийстве.
- Я люблю тебя, всегда любил. Я не говорю об увлечении или похоти. Нет, это любовь - я уверен. Всякий раз, когда я встречаюсь с девушкой, это ни к чему хорошему не приводит, потому что я хочу, чтобы она была тобой, но это ни к чему не приводит, потому что мне просто все равно. Я ждал, планировал годами, надеялся найти способ сказать тебе об этом. Но я так и не смог.
Наверное, у него не хватило смелости. Он откинул голову назад и вздохнул, улыбаясь, потому что знал, что она не может видеть его лица в темноте. Он должен рассказать все, просто обязан. Правда уже достаточно долго терзала его душу. Он должен очиститься от правды, каким бы плохим она его ни считала.
- Я ненавидел Ленни почти столько же, сколько любил тебя, и когда ты вышла за него замуж, я думал, что умру. Это было все равно, что быть похороненным заживо. Единственное настоящее стремление моей жизни исчезло в мгновение ока.
Он сделал еще один глубокий, очищающий вдох. Он очищал себя от этого. Наконец-то он сделал это, его час волка наконец-то настал.
- Помнишь урок английского, который мы вместе проходили в старших классах, когда каждый из нас должен был выбрать свое любимое стихотворение и проанализировать его перед всем классом?
- Я помню, - сказала она. - Это было в десятом классе, верно?
- Точно, в десятом классе. И стихотворение, которое ты выбрала, было написано Эмили Дикинсон "Потому что я не мог остановиться из-за смерти", а Глен спел какую-то дурацкую песню Black Sabbath, но моим было стихотворение Байерса, о котором никто, включая учителя, никогда не слышал. Стихотворение называлось "Трое", и последние строчки были такими: "Это длится вечно, но я могу ждать дольше, твои годы - мои секунды, твои страдания - мое блаженство.
- Я не понимаю, - сказала она.
- Разве ты не видишь? Честность. Ты хочешь честности, что ж, вот она. Больше всего на свете я хотел, чтобы ты была несчастна с каждым парнем, с которым у тебя когда-либо возникали отношения. И когда ты вышла замуж за Ленни, я пожелал, чтобы у него с тобой ничего не вышло. Неважно как, я хотел, чтобы его посадили в тюрьму, или он сбежал от тебя, или умер. Что-нибудь. Я хотел, чтобы ваш брак распался, и когда это наконец произошло... Я радовался. Потому что я уверен, что никто и никогда не смог бы любить тебя так сильно, как я. Никто. Никогда.
Теперь дом казался слишком тихим; Курт застыл на месте. Этот момент так долго мучил его, но теперь, когда он сказал это, вместо облегчения он почувствовал смятение.
Она мягко прошла сквозь темноту, почти скользя, как тень. Когда они обнялись, его охватило сладостное потрясение; ее прикосновение было теплым и непосредственным. Он мог видеть, как луна отражается в ее глазах, по идеальной белой точке на каждой радужке.
Они целовались, прикасались и обнимали друг друга, а когда луна выглянула из-за оконной рамы, они поднялись по лестнице, держась за руки и тихие, как привидения.
В пять часов пополудни полицейский Марк Хиггинс без особого энтузиазма регулировал движение по правой полосе у 154-го шоссе, короткий участок которого был перекрыт красными сигнальными ракетами. Внутри стоял блестящий эвакуатор "Форд" фирмы "Тексако" Де Хензеля. Полчаса назад Хиггинс заметил разрушенное ограждение; где-то ночью "Шевелле" Ленни Стоукса сорвался с дороги и теперь наполовину погрузился в воду на дне оврага.
Бригада эвакуаторов приступила к монтажу, сматывая трос с лебедки. Курт и шеф полиции Бард неохотно выглянули из-за ограждения.
- На этот раз этот тупой сукин сын, повесивший член, действительно справился, - заметил Бард. - В любом случае, слава богу, что это ограждение штата. Десять к одному, что Стоукс был пьян или обкурен.