Встреча с Р.^[94] в библиотеке. И через несколько фраз начинаем говорить о 37-м годе. Эта тема влечет к себе, как бездна. Вспоминаю множество бесед за эти годы с такими разными людьми как Б. Слуцкий, Е. Винокуров, Л. Левицкий, А. Каменский, Н. Панченко, Т. Есениной, Л. Борисовым, К. Паустовским, И. Эренбургом, Ц. Кин и многими другими, и все эти разговоры почти всегда неизбежно съезжали на эту злосчастную историческую загадку. У меня в 37-м году не было ни одной ложной иллюзии, но все же я допускал, что в этом есть какой-то процент жестокой исторической целесообразности (угроза фашизма — а угроза шла с другой стороны! — военная опасность и пр.). Не очень веря во вредителей (я слишком хорошо для этого знал с детства психологию русского инженерства), я верил в отдельных шпионов и, не оправдывая возможной поимкой одного репрессии к сотням и тысячам, все же думал, что такой расчет мог быть. Но похоже, что шпиономании не было и на самом верху, а была только истерическая опаска за власть. Огромное большинство было уничтожено превентивно: не за реальную оппозицию, а за возможную. По большому историческому счету это была гигантская ошибка и Сталину не помогли такие искусственные меры, как создание исторических «прецедентов», вроде возвеличения Грозного — он уходит в века загадочным преступником. <…>

В 7-м номере «Москвы» интересная, местами талантливая, страстная, несмотря на срывы в безвкусицу настоящая повесть А. Алдан-Семенова «Барельеф на скале». Это о лагерях на Колыме в 50-х годах^[95]. <…>

Наши легкоатлеты с треском проиграли традиционный матч амерериканцам в Лос-Анжелосе. У тех преимущество в 30 очков. Наши не взяли первого места ни на одной беговой дистанции. Как же радио тянуло с информацией. Говорят, проигрывать тоже надо уметь. Но этого мы как раз не умеем, и не потому ли мы и проигрываем?

29 июля. <…> [узнал от Рахлина] неприятную для меня новость: будто бы получено указание прекратить прием заказов на двухтомник Мейерхольда (о чем было объявлено повсюду месяца два назад) и будто бы издание по приказу ЦК снято с плана. <…>

1 авг. <…> Письмо от Маши Валентей (Мейерхольд)^[96]. Пишет, что у нее грустное настроение. <…>

В «Москве» воспоминания Л. Никулина^[97] о Бабеле. Они не очень интересны, но в них сквозит желание доказать всем, что Бабель его, Льва Никулина, очень любил. А молва твердила и твердит, что он имеет какое-то отношение к его аресту. М. б. это правда, и поэтому-то он так распинается. Вообще у Никулина стойкая репутация стукача. Слышал я, что именно поэтому он так легко всегда ездил за границу, что исполнял функции информатора за пребывающими за границей нашими писателями. А про его отношения с Бабелем были сочинены такие стишки:

«Каин, где твой Авель?

Лева, где твой Бабель?»

Известна еще такая эпиграмма на Льва Никулина:

«Никулин Лев — стукач надомник

Опять свой выпустил двухтомник

И это все читать должны

России верные сыны»^[98].

Говорят — дыму без огня не бывает. Когда-нибудь все станет известно: и про Никулина, и про Веру Инбер^[99], и про Всеволода Рождественского^[100], и про Вадецкого^[101], и про Ираклия Андроникова, и про Льва Ошанина^[102], и про всех других, кого чернит молва.

Вышел иллюстрированный каталог серии «Жизнь замечательных людей», изданный старательно, но бестолково. <…> Про книгу Воронского о Гоголе сообщается, что она была подготовлена, но не вышла^[103]. А у меня она есть! Что это? — ошибка или что? М. б. тираж ее был уничтожен и у меня случайно попавший ко мне (не помню как) уникальный экземпляр? <…>

2 авг. <…> Задача дегероизации усатого батьки остается одной из главных задач литературы. <…> В споре Дьякова с Лакшиным — прав Дьяков, хотя наверно гораздо приятнее сидеть за одним столиком в ЦДЛ с Лакшиным, а не с Дьяковым. <…>

И не нужно строить иллюзии, что мне выпадут «несколько обеспеченных лет», когда я смогу спокойно писать, что мне хочется. Бодливой корове бог рог не дает, как известно. Любую большую работу можно сделать, только что-то принеся ей в жертву. Это я и насчет книги о Герцене, и насчет своих планов. Все эти вещи нужно исподволь начинать. Объем предварительной работы так велик, что надо влезать в него попутно всему делаемому и урывать на него время не от очередных работ, а от безделия или от нецеленаправленного чтения.

Сценарий мой грустен и это может испугать Киселева^[104]. Молодой Некрасов у меня убегает из ресторации, не заплатив за обед, и в полной нищете пишет халтурную книжку: «Как разбогатеть» — и это тоже может шокировать тех, кто помнит из него только «Выдь на Волгу»…

3 авг. Письмо от Левы. У Соложеницына изд-во «Сов. пис.» отклонило сборник рассказов под предлогом, что он не переработал рассказ «Матренин двор» «после критики». <…>

4 авг. <…> В газете «Кино» интервью с Л. Голубкиной, где она говорит, что поступает в ЦТСА и может быть будет играть Шуру Азарову и в театре. Хорошо бы, если б возобновили спектакль^[105]. В ЦТСА снова Тункель^[106], а с ним отношения прохладные. А недурно бы… <…>

Записать рассказ Горелова^[107], как он понравился в тюрьме надзирателю и тот решил «создать ему условия» и перевел его в камеру, где разрешалось сколько угодно писать и спать днем. Оказалось, что это… камера смертников.

6 авг. Только сегодня написал начало сценария, которое мне нравится. Без начала не мог продвигаться дальше. Может быть теперь пойдет быстрее… <…>

Третьего дня, судя по газетам, под Москвой был ураган и ливни. Беспокоюсь о даче с ее дырявой крышей.

8 авг. <…> Напряженно во Вьетнаме. Хрущев произносит речи в поездке. Был на Волге, в Ростовской области, потом в Осетии, где какая-то годовщина.

9 авг. <…> Через Москву проехал освобожденный из лагеря ленингр. писатель Кирилл Косцинский^[108], посаженный несколько лет назад. Наверно он уже в Ленинграде.

Выстирал свой плащ. Это приятнее, чем писать сценарий. Пишу это вполне искренне, хотя это может показаться кокетством.

10 авг. <…> Хрущев уже в Башкирии.

13 авг. Болею и работаю. Так мои фурункулы еще не болели. Снова на шее, справа. Ни сидеть, ни лежать. <…>

В «Литгазете» письмо Асмуса, Шкловского, Ермилова, Перцова, Храпченко против Дымшица и его ответ. Он книгу [Бахтина] прочел хорошо и все понял, но не смеет спорить так, как в прежние времена. А это делает его позицию (чисто караульно-полицейскую) половинчатой и неубедительной. Нельзя матюгаться шопотом. С обеих сторон спор идет с умолчаниями о главном. Это конечно выгодно защитникам этой ярко талантливой книги.

14 авг. <…> Прочитал в № 7 «Иностр. литературы» книгу Хемингуэя о Париже 20-х годов «Праздник всегда с тобой»^[109]. В целом это интересно и очень хорошо написано. <…> После этой книги в нем самом очень многое становится понятным. Есть превосходные куски. <…>

Каждое утро слушаю для вдохновения «Старина Люсьен» Э. Пьяфф и песенки Беранже в исполнении старухи Грановской. В «Старину Люсьена» я просто влюблен. Приучаю воробьев прилетать за крошками на терассу.

20 авг. <…> Хрущев вернулся в Москву и едет в Ч-Словакию.

21 авг. <…> В 9 ч. 15 м. по радио зазвучал зловеще знакомый голос Левитана <…> сегодня умер Пальмиро Тольятти. <…>

Об А. Горелове.

Его рассказ о «камере смертников»^[110].

30 авг. Лева прав — повесть Домбровского превосходна^[111]. Она достоверна, как документ — это то время, умна, прекрасно написана, хоть и без каких бы то ни было усилий казаться оригинальным, и так как она естественна и искренна, то ни на что не похожа. Ее не с чем сравнить — рядом с ней и Солженицын кажется слишком литературным: хотя внешне — это, казалось бы, насквозь интеллигентская вещь, а тот «народен». <…> Читал с наслаждением, горечью, волнением. Нас когда-то знакомил Яков Варшавский^[112], но я даже забыл внешность Домбр[овского] и не узнал бы при встрече или узнал бы — не сразу, но он должен помнить мою фамилию. Вот вам и «новая волна» в прозе! <…>

Бурного успеха не будет: это слишком умно и тонко для «массового читателя», но успех будет настоящий и прочный. <…>

Интересно — это половина или меньше?

Просмотрел еще я в номере критику. Статья Сурвилло хороша. Сарнов не произвел на меня впечатление: не то. Зато Олег Михайлов произвел неприятнейшее впечатление. Может, он и прав, но сам метод такого критического следствия попахивает чем-то знакомо-гнусным. Критическая методология не «новомирская», а какая-то литературно-полицейская. <…>

Воспоминания Смирнова плохо отредактированы. <…> Писать о первых годах «Нового мира» и не упомянуть хотя бы об истории с «Повестью о непогашенной луне» и пр. — это странно. Надо было бы назвать это «Воспоминаниями о В. Полонском»^[113], — тогда другое дело. Сам автор мне подозрителен. Он ведь, помнится, был активным «переваловцем» — значит, «выжил», как и лучший друг Ивана Катаева П. Слетов^[114]. Что-то тут есть темное. <…>

Все о Бабеле в «Знамени» захватывающе интересно. Я не читал рассказов, а только пробежал письма и Мунблита^[115]. Удивляюсь как прошли письма. Ведь это свидетельство о том, что честно работать в литературе — это значит быть нищим. <…>

11 сент. Сегодня утром приехал из Ленинграда. <…>

27 авг. в Лен-д вернулись из Новочеркасска Эмма с семьей. Я еще не кончил работу и мне пришлось прожить с ними пока я не завершил и переписал сам набело весь сценарий. Таких трудных условий для работы, несмотря на все внимание Эммы и Н. И. [матери Эммы, Нины Ивановны] у меня еще пожалуй не было: даже в Чистополе^[116] было спокойней.

9-го сдал сценарий [фильма «Зеленая карета»] в Ленфильм.

<…> Практически я написал сценарий в промежуток с 6 августа до 8 сентября, т. е. в месяц. <…>

Денег нет и я целиком завишу от судьбы этой работы.

Заканчиваются съемки и «Возвращенной музыки». <…>

Самым большим событием этих дней было опубликование «Памятной записки» Тольятти^[117]. <…>

Сад в сторону уборной разрыт: проводят водопровод по инициативе соседей. Это будет стоить 150 р. с лишним, что при моем безденежье — катастрофа, но не участвовать в этом в половинной доле, живя здесь, хотя бы нечасто, я не могу.

15 сент. <…> С утра наслаждаюсь — чтение, размышление, одиночество. Потом появляется Т. и все по обычному, с этим связанное. <…>

Ночью Бибиси передало, что Хрущев на приеме японской делегации хвастался, что у нас изобретено новое могучее безграничной силы оружие, которое ему недавно показывали военные.

16 сент. Третьего дня умер от рака Василий Гроссман. Я узнал об этом сегодня в редакции «Нового мира» от Берзер^[118] и Левы.

Еще нигде нет извещения. Составляются, черкаются, исправляются некрологи, посылаются на визу Ильичеву^[119]. Дело в том, что Вас. Гроссман был в прямой опале. Рукопись его романа (вернее, последней части романа «За правое дело») была отвергнута несколько лет назад «Знаменем» и отобрана у автора (уникальный случай!) «органами» со всеми копиями^[120]. Потом в прошлом году цензура сняла его очерки из «Нов. мира» и «Недели» об Армении. Говорят, Ильичев его ненавидит.

В «Новом мире» атмосфера конфуза, что-то доносится из «Известий», где черкают энный вариант некролога. Сидит в своем кабинете сам Твардовский с каким-то опухшим лицом, собралась вся редколлегия. Все смущены и чем ниже по редакционному рангу, тем откровеннее возмущаются и злятся. «Верхи», если и возмущаются, то только за плотно закрытыми дверьми. Тут очень заметна граница между «членами редколлегии» и «аппаратом» — та же атмосфера «двора» с интригами, тайнами, слухами.

<…> Не хотел ехать завтра в город, но наверно придется: надо пойти на гражданскую панихиду, хотя я с Гроссманом и не был знаком.

Встреча вплотную с Твардовским в коридоре нового помещения редакции. Он смотрит на меня, словно что-то припоминает, но я не кланяюсь (тоже незнаком) и он проходит. Может, надо было поклониться?^[121]

17 сент. Ослепительно прекрасный осенний солнечный день.

Чувствую, что надо поехать на похороны Вас. Гроссмана: он в опале, народу будет немного — и еду. Так все и оказалось, впрочем лучшая часть московских писателей пришла. Пришли и старики: И. Г. и Паустовский. Я стоял в почетном карауле в паре с Борей Слуцким. Говорили: Березко, Бек, Евг. Воробьев и неплохо — И. Г. <…> Потом говорил с ним во дворе: звал приезжать на дачу. <…>

18 сент. Слуцкий вчера сказал со слов В. Гроссмана о том, что однажды после войны он пришел к Фадееву и сказал ему, что А. Платонов почти голодает и надо бы ему помочь. Это было как раз после того, как Ермилов раздолбал рассказ «Возвращение», и Платонова нигде не печатали. Фадеев ответил ему так: — Знаешь, бывают такие времена, когда актом высшего гуманизма является подумать о самом себе… Это Фадеев сказал Гроссману, а тот Слуцкому. В этом весь Фадеев, который по слащавому рассказу Книпович плакал, когда писал «Молодую гвардию». Впрочем, это тоже возможно. Эгоизм и сентиментальность часто связаны. <…>

Орлов рассказывал, что в Париже вышла большая биография Пастернака^[122].

Конст. Георг. получил из Англии изданный там сборник «Тарусские страницы» (без Максимова^[123], очерков и еще чего-то, но с моими эссеями). В предисловии мы все названы «тарусскими ребятами», а нашим лидером К. Г. Любопытно, что британцы к нам присоединили еще Войновича и Владимова и отмежевали Аксенова. Кстати, Аксенова и других модных молодых писателей (Казакова и др.) на похоронах не было^[124]. Больше всего, пожалуй, было критиков (и молодых). Из драматургов: Л. Зорин и я…