13 марта. <…> Вчера «Правда» начала печатать главы «Они сражались за родину» Шолохова, но я еще не читал. Наверно, все еретическое выброшено.

12 марта. <…> пошел к почтовому ящику и принес «Литер<атурную> газету». Открыл ее. На одной из полос в траурной каемке некролог «Памяти друга». Умер Валя Португалов, товарищ Левки, товарищ и моей молодости.

Я слышал, что у него зимой был инфаркт. А когда я был в Москве, то в середине двадцатых чисел я встретил его в ЦДЛ. Он сидел с кем-то за столиком у буфетной стойки и, кажется, пил кофе. Я не узнал его спутников. Я обрадовался, что он выздоровел, и мы поговорили минут 5—10, почти на ходу. Я сказал ему, что купил «Пять обелисков» и посмеялся над ошибкой в посвящении стихотворения «Два друга уезжали». Он сказал, что хлопочет о новом большом издании стихов Ивана Пулькина и присуждении ему премии имени Островского (не знаю, что это за премия). — Позвони как-нибудь, Шура! — сказал он мне. Я кивнул головой.

Наверно, он был последним, кто звал меня Шурой. Нет, вспомнил, так меня еще зовут А. П. Мацкин^[26] и двоюродная сестра Таня Котельникова.

Ох, Валя, Валя! Много я мог бы написать о нем. Он пережил Леву на два-дцать лет, и все удивлялись, как он хорошо выглядит: он был даже румяным, как многие сердечники, и это принималось за признак здоровья. Эта встреча могла быть 22 февраля или 24-го, т. е. этому еще нет и трех недель. Очевидно, смерть была мгновенной…

Я еще напишу о Вале.^[27] Недавно у него вышла в «Сов<етском> писателе» книжка стихов (о, не лучших!) «Когда человеку не спится», но я ее еще не видел. Он сказал мне, что не мог прислать ее, так как не знал моего адреса.

А сейчас взял книжку «Пять обелисков», им составленную, и оказалось вдруг, что в его очерке об Иване Рогове дважды названо имя Левки. Рогова я не знал.

Господи, как же я хорошо помню это проклятое лето — лето 1937 года, начавшееся для нас с Левкой арестом Вальки, кажется перед майскими праздниками. А 16 июня был арестован и Левка. Их обоих посадила эта сука стукачка Екатерина Шевелева, а руки приложили к аресту N и Матусовский.^[28] Потом, в годы «позднего реабилитанса» они конечно заявили, что их показания были ложными и вынужденными, и Леву и Валю реабилитировали: Леву уже посмертно. А Валя стал членом Союза писателей: издавался, разыскивал и печатал стихи друзей.

Прощай, Валя!

14 марта. <…> В «Правде» продолжение глав Шолохова с куском о 37‑м годе. Уж наверно, все это проутюжено и прочищено, но и в этом виде, пожалуй, главное сказано. Концепция: да, это было, но Сталина обманывали, хотя он еще не может быть до конца разгадан. И тем не менее… <…>

Ночью мне думалось о друзьях 1940 года — времени, когда я изолировал себя от круга — Арбузов — Плучек — Шток^[29] и встречался только с Лободой^[30], Пулькиным, Зубковским, Мерлинским^[31], Аллой Пот. (см. ниже. — М. М.) и никулическими студийцами. Да, еще забыл Андрея Мартынова. К ним же должны быть отнесены брат Лева и Валя Португалов, которые хоть и были на Колыме, но я с ними переписывался. И вот из всех них жив только Мартынов, да и то я о нем ничего не слышал уже несколько лет. Он живет в Риге, пьет. Пулькина, Лободу, Зубковского унесла война. Недавно умер опустившийся и превратившийся в грязного старика Мерлинский. Перед этим я тоже давно его не встречал. Где-то в Москве существует и Алла П., сейчас вдова актера Астангова. Нет и Левки, и Португалова. А тот первый круг моих друзей еще живет, процветает, болеет, лечится, жаждет успеха и славы. Есть в этом какая-то закономерность судеб. <…>

Бибиси начало передавать изложение и отрывки из книги Е. С. Гинзбург «Крутой маршрут», почему-то назвав ее романом.^[32]

М. б., это имеет целью парировать шолоховскую версию событий 37-го года.

15 марта. <…> В «Правде» последний кусок шолоховских глав. Все сусально. С обычным его шутейным балагурством. Неужели и это рептильная критика начнет выставлять как шедевр соцреализма? И все же, пожалуй, полезно, что это напечатано. Все-таки 37‑й год в карман не спрячешь. Мелкость исторической позиции тоже разоблачает Шолохова.

16 марта. <…> Лева, конечно, защищает статью Рассадина.^[33] Т. е. он не говорит, что она хороша, но справедливо пишет, что печатаются и худшие. Но дело в том, что Рассадин считается «либералистом» и «Юность» читают <…>.

Поэтому резонанс пошлостей Рассадина более опасен.

17 марта. Начал писать о Луначарском (план-заявку), но нет чувства, что из этого что-либо выйдет. <…>

Как всегда в дни внутреннего разброда и хаоса берусь за Герцена. Читаю письма и «С того берега» и некоторые статьи позднего периода. Удивительно: что-то туманится, собирается, скапливается в мыслях, еще без слов, а откроешь Герцена и оказывается, что почти все нужное уже сказано, да не сказано, а отлито в какие-то чудесные и богатые словесные формы, что только диву даешься. Первая мысль: стало быть, все повторяется, раз уже и Герцен об этом говорил, но в том-то и дело, что Герцен о многом говорил «на вырост»: он предвидел и размышлял о будущем, он видел будущее в настоящем. И многое, чего он опасался, увы, сбылось…

В «Огоньке» статья-публикация о Булгакове и отношении к нему Сталина. Все это чистая правда, о которой я знал всегда, но когда рассказывал, ко мне как-то недоверчиво относились. Многим хотелось из этого талантливого, но достаточно мутного человека сделать символ литературной оппозиции тридцатых годов. Но реальная история всегда богаче этих притч, и если уж на кого похож Булгаков, то на написанного им Мольера, мучавшегося от притеснений и покровительствуемого королем.^[34]

18 марта. <…> Днем весенний воздух, тает. У меня стала кружиться голова: все-таки с этой диетой я здорово недоедаю.

20 марта. Вчера вечером не слушал радио: ездили смотреть «Братья Карамазовы».^[35] Это смело по хватке, очень темпераментно, ритмически напряженно. <…>

Почему-то вдруг стал думать о страннейшем равнодушии А. Блока к гению, который жил рядом с ним — к отцу Любовь Дмитриевны — великому Д. Менделееву.^[36] <…>

Это тот тип духовного высокомерья, который особенно неприятен.

21 марта. <…> Думаю, что-то из диеты надо сохранить навсегда. Перешил пуговицы на брюках — падают.

<…> Хочу (пока не потерял) переписать на всякий случай данные о моем давлении, которое измерял Боренблат^[37]:

Левая — 160/100

Правая — 170/95

Виски — 92.

Письмо от Юры. Ему понравился замысел о «Брюммеле», который я ему сообщил.^[38] Рвется делать скорей. <…> Поздно вечером в Стокгольме чехи побили наших хоккеистов со счетом вполне убедительным: 2:0. Молодцы.^[39]

22 марта. <…> Все утро за машинкой. Но не столько пишу, сколько собираю себя, растекшегося от утренней глупой ссоры с Э., от ерунды, о которой невольно думаю, от газет, наполненных мякиной общих слов. Есть еще привычная «канцелярщина» письменного стола: делаю вырезки из газет и журналов, складываю ненужные газеты, пишу письма и вот эти строки. Это все маленькие хитрости, чтобы обмануть себя, будто работаю. Хотя это все и нужно, но так уже давно повелось: занимаюсь этим в пустые дни и часы. Утро обмануло меня: я думал, что день пойдет покойно и производительно. Но нет, и вот собираю себя, чтобы все-таки что-то делать, хотя и нет на это большой надежды.

Начал было писать полемическую статью о Рассадине и бросил. Стоит ли спорить с посредственностью, нахватавшейся ходовых слов и понятий? Сарнов^[40] все же покрупнее, хотя тоже малооригинален и раб общих представлений: общих не в смысле «казенных», но принятых в какой-то среде, в каком-то кружке и им самим кажущихся вызовом общепринятому.

23 марта. После обеда неожиданно приехал Толя С.^[41], который привез мне от Левы № 1 журнала «Новый мир». <…>

В Москве ощущается дальнейшее самоутверждение «русситов», у которых, видимо, есть какие-то высокие покровители. Благодаря этим покровителям были сняты препоны фильму «Братья Карамазовы». Рассказ о том, как религиозные старушки на него ходят чуть ли не целыми походами. Ощущается также некая приостановка наступления сталинистов. Это, видимо, отражает какие-то споры в политбюро, где оппозицию возглавляет Шелепин, так и страх перед китайской опасностью.^[42] Симптомом этого является и напечатание глав Шолохова. (Я так и подумал.) По неподвижной воде идут какие-то пузыри. Это еще не движение, но что-то перед движением.

27 марта. <…> Новые осложнения с Эммой. Устал…

30 марта. День моего рождения. <…> (Строка отточий, после них, очевидно, уже новая лента в машинке. — М. М.)

За несколько часов до моего отъезда — ссора и тяжелейшее объяснение с Эммой.

Не стоит все записывать.

<…> все же уезжаю с горьким сердцем.

2 апр. Еду в Загорянку, впервые после зимы.

4 апр. <…> Обед в ЦДЛ с Левой. Потом подсаживаются Бертенсон и Боборыкин.^[43]

Рассказ Бертенсона, как в день моего ареста, когда в театре Ермоловой шла генеральная репетиция «До новых встреч», прибежал взмыленный В. Ф. Пименов^[44] и потребовал замазать мою фамилию на афише, прекратить репетицию и пр.

Рассказ Боборыкина о раскопках в биографии Д. Фурманова. Его дружба с Чапаевым — выдумка. И пр.

Вечером у Юры и там ночую. Р. А. Медведев и его рассказы. Но он менее мрачен, чем в прошлый раз.

6 апр. Днем у Н. П. Смирнова^[45] <…> Рассказ Н. П. о вызове в органы Храб-ро-вицкого и Бабореко.^[46] Хр<абровицкий> болтал, видимо, там лишнее. Хорошо, что я давно прекратил с ним все встречи. Будто бы перестали приходить «Русские новости». <…>

В журнале Москва сняли с работы Женю Ласкину, видимо по антисемитской линии.^[47]

9 апр. Вчера приехал в Ленинград за машинкой и «вообще». Меня провожал Лева. <…>

Е. С. Добин^[48] прислал мне книжку об Ахматовой с такой, чрезмерно похвальной, надписью: «Дорогому Александру Константиновичу Гладкову, любимому писателю и мыслителю, с сердечными чувствами. Е. Добин. 30 апр. 1969.^[49] <…>

Сегодня уеду обратно. <…>

Соскучился ужасно по машинке: целую неделю не садился за нее.

11 апр. Сегодня около полудня приехал с вещами в Загорянку. <…> В комнате было +10. Чудесный солнечный денек. <…>

С помощью электронагревателя нагнал комнатную температуру до плюс 15.

Страстная неделя. Через два дня Пасха. В прошлом году я переехал на неделю раньше и уже не было снега и лезла робкая травка. <…>

Радио здесь слышно лучше, чем в Москве и Ленинграде, но хуже, чем в Комарове.

18 апр. 8 час. утра радио сообщает о том, что вчера Дубчек сменен на посту первого секретаря Ч. Словацкой компартии Г. Гусаком. <…>

19 апр. <…> Умер на днях Д. Бассалыго, старый большевик, легкомысленный, с ветром в голове, человек. Я его ни разу не видел после лагеря, а когда-то приятельствовали.^[50]

22 апр. Утром еду в город <…> Говорят, что Твардовский кончает новую поэму с труднопроходимым содержанием.

23 апр. <…> Юра мне сказал, что Алла почти живет у него, и он «решил жениться».^[51] Но сказал как-то вопросительно. <…>

Снова состояние неуверенности перед возвращением Эммы.

25 апр. <…> Твардовский предложил изменить редколлегию, введя Дементьева, Симонова и кого-то еще.^[52] На это не идут. Настроение в редакции тревожное. № 3 уже печатается.

26 апр. <…> Новомирцы думают, что журнал не будут громить до июньского совещания компартии. По-моему, его вообще не станут громить. Найдут способ уволить главного редактора и перешерстят редколлегию и под той же обложкой, с той же версткой будет выходить нечто прямо противоположное тому «Нов<ому> миру», к которому мы привыкли. Почему этого не сделали до сих пор? Наверно, просто, как говорится, «руки не доходят».

28 апр. В семь утра поймал по какой-то неопознанной станции сообщение, что Де Голль ушел в отставку после неудовлетворительного исхода референдума. <…> Мне жаль его ухода. На фоне общего измельчания политических лидеров он был последней фигурой подлинно исторического масштаба: своеобразной и величественной.

Вчера прилетела Эмма из Будапешта. Поехали обедать к Леве и Люсе^[53] и через два часа на машине в Загорянку. <…>

В «Новом мире» плохо. Твардовский дал в набор свою поэму об отце. Это похоже на жест отчаяния.

<…> Книга А. Марченко о лагере в Потьме будет этим летом выпущена в США и Англии. Я читал год назад рукопись, и она мне не понравилась. Наверно, я что-нибудь о ней записал тогда.

1 мая. <…> Эмма спит, уморившись после возни в саду. Через несколько часов она уезжает.

2 мая. Ночь. Только что вернулся, проводив Эмму. <…>

Вечер. Почти весь день разбирал и устанавливал книги. Повесил у себя над тахтой старую книжную полку, которая была еще в Муроме и которая висела у меня над тахтой в московской квартире много лет.

4 мая. Нашел в маминых бумагах программу ученического концерта репетиционного музыкального класса Муромского ОНО в воскресенье 23 марта 1924 года. <…> Я и брат Лева были в числе первых. <…> Летом и осенью этого года мы жили с мамой в Сочи. <…> Лето 1923 года это Озябликово (Арефино — Погост).^[54] Замечательное удивительное лето. <…>

С лета 24-го года я читаю почти регулярно газеты — помню, как осенью я следил за делом об убийстве селькора Малиновского. <…>

Весь день разбираю и укладываю книги и папки.

Нашел переписку и фото Шуры С. (см. ниже. — М. М.). Читать не стал, но удивившись, что так много писем, пересчитал их. Всего почти 150 писем и телеграмм. Много. Каждые 4–5 дней послание. Интересно, хранит ли она мои письма? В них могут быть любопытные вещи: хроника Москвы и пр.