Летним субботним утром в декоративном саду парка Кум-Вуд на юге Кройдона было многолюдно. Все беседки были заняты. Хелен стояла у старых конюшен, сомневаясь, так ли уж удачно выбрала место для встречи. Она надела желтое платье-футляр, которое раньше так нравилось Гилу, но, побоявшись, что оно покажется слишком нарядным, набросила поверх серый кардиган. Спереди на нем зияла проеденная молью дыра, которую пришлось прикрыть жемчужной брошью – подарком родителей на восемнадцатилетие – кочевавшей с одной вещи на другую исключительно ради этой цели.

Она первой успела заметить Фрэнсиса и наблюдала, как он поднимается вверх по склону от ворот с уже знакомым ей отстраненным видом священника, который вышел прогуляться после службы. Мамы с колясками и дети на трехколесных велосипедах беспрепятственно обтекали его сплошным потоком, будто он был призраком.

Фрэнсис позвонил ей на работу и попросил встретиться, где ей будет удобно, чтобы посоветоваться по деликатному вопросу. Хелен растерялась и не сразу предложила подходящее место. Квартира отпадала, в пабе слишком шумно, – к тому же они не настолько близко знакомы, – а в кафе универмага по утрам собирались только мамочки, и пригласить туда можно было разве что подругу, если бы она у нее имелась.

В этом парке они как-то раз, в самом начале отношений, когда она еще жила у миссис Гордон, встречались с Гилом. Они шли, держась за руки, и наслаждались обществом друг друга, как вдруг он резко стянул ее с дорожки в заросли рододендронов. На миг ей показалось, что его захлестнуло влечение, но все было гораздо прозаичнее: навстречу шагала женщина, которая учила его дочь Сьюзен игре на фортепиано. Воспоминание, долго покоившееся на дне, всплыло, как пузырь зловонного газа. Все это с самого начала было гнусной затеей, но тогда она предпочла отогнать от себя неприятные мысли.

Фрэнсис наконец поднял взгляд и просиял, увидев, как Хелен ему машет.

– К сожалению, все беседки заняты, – сказала она, когда он приблизился. – Но мы можем пройтись и поискать свободную скамейку.

– Здесь так красиво, – заметил Фрэнсис, оглядев пруд, ряд белых гортензий, высокие деревья и бескрайнее синее небо. – Я не прочь прогуляться.

– И правда. А я так редко здесь бываю, – призналась Хелен, когда они неторопливо двинулись через просвет в тисовой изгороди к аккуратным лужайкам и клумбам, пестревшим эхинацеями и красными лихнисами.

– Должно быть, мы действительно недооцениваем то, что имеем, – никуда же не денется. Я вот живу в Уимблдоне, но ни разу не был на теннисном турнире.

– А я, представьте, так и не сходила на концерт в Фэрфилд-холл. Хотя все уверяют, что там не хуже, чем в Королевском фестивальном зале. Вы правы, мы не замечаем того, что у нас под носом.

– Да уж, субботним утром не грех пофилософствовать, – заметил Фрэнсис, когда они свернули на тропинку между высоких рододендронов с плотными глянцевыми листьями.

Хелен ждала, когда он перейдет к сути.

– Знаете, я очень удивилась, когда вы сообщили, что вам нужен мой совет, – сказала она.

– Да это все моя мама. Она день и ночь ломает голову над тем, как быть с Уильямом. Боюсь, как бы она не наделала глупостей.

– Не могу себе представить, чтобы миссис Кенли пошла на что-нибудь такое, что вы не одобрили бы. И все же в чем дело?

– Она решила предложить ему пожить с ней в Брок-коттедже.

Хелен и сама часто размышляла над тем, какое будущее ждет Уильяма. Однако такой вариант даже не рассматривала – слишком уж великодушно, даже по меркам Марион.

– Боже правый, ваша мама – поразительная женщина.

– Не спорю, – согласился Фрэнсис. – И я действительно редко могу с ней не согласиться.

– Я и не знала, что она там живет.

Дорожка сворачивала на тенистую аллею, где возвышались шотландские сосны. Их раскидистые кроны казались еще темнее на фоне ясного летнего неба.

– Она и не живет. Просто для нее это памятное место – раньше мы ездили туда на каникулы. Наверное, она не оставляет надежды, что когда-нибудь у нее все же появятся внуки. Если она действительно решится на этот шаг, ей придется оставить квартиру в Чизике, соседей, бросить подработку в балетной школе, где она играет на фортепиано, и переехать туда насовсем. По сути, стать его сиделкой.

“Очередной тетушкой, – подумала Хелен. – Но, по крайней мере, лучше родных”.

– Полагаю, она все это обдумала?

– Говорит, что да.

Аллея вела к покатой лестнице, на вершине которой располагалась неприметная скамейка, вырезанная из поваленного ствола дерева. Вдалеке возвышался новый небоскреб Сент-Джордж-хаус, заслонявший собой старую викторианскую башню с часами. Не сговариваясь, они направились туда. Фрэнсис смел со скамейки сухую листву и расстелил для Хелен пиджак. Она заметила на нем чернильное пятнышко размером с монетку – должно быть, протекла ручка, – и почему-то это ее умилило.

– Вас такое решение не устраивает?

– Тут дело не в том, устраивает оно меня или нет, Хелен… – Он впервые назвал ее по имени, и оно вдруг прозвучало до странности непривычно. Наверное, из-за необычного произношения: безударная гласная почти не слышалась. – По-моему, это очень опрометчиво. Если она внезапно передумает, осознав, что несчастна, пути назад уже не будет. Положим, они не сойдутся характерами. Он ведь может повести себя непредсказуемо. Что, если она с ним не справится? Нельзя брать на себя пожизненные обязательства, да еще такие серьезные.

– А что миссис Кенли думает по поводу ваших опасений?

– Как и многие добросердечные люди – я, к слову, не из таких, – она неукоснительно верит в благородство человеческой природы. Говорит, им обоим так будет лучше. С Уильямом ей будет не так одиноко, он поможет ей ухаживать за садом, выгуливать собак. А она станет потихоньку приучать его к самостоятельности. Ей и в голову не приходит, что это чистый акт самопожертвования, и больше ничего.

– Может, в совместной жизни и правда будет польза для обоих? – предположила Хелен. – Рабочие руки в доме никогда не помешают.

– А есть ли хоть какие-то доказательства, что Уильям способен помогать по хозяйству и в принципе захочет этим заниматься? У меня создалось впечатление, что он остановился в развитии на уровне ребенка и не владеет ни одним навыком, которые есть у взрослых, разве что чертить умеет.

– Возможно, со временем, при должной поддержке, Уильям обретет хотя бы какую-то долю независимости. Но доктор Радден считает, это маловероятно.

– Вот об этом я и беспокоюсь.

На поляну вышла молодая парочка – судя по виду, ровесники Лорейн. Они шли, обнявшись за талию, склонившись головами к портативному транзисторному приемнику, из которого доносились обрывки какой-то популярной песни. В свободной руке девушка несла туфли.

Фрэнсис проводил их изумленным взглядом.

– Надо же, моя юность была совсем иной. Интересно, что они там слушают?

– Это группа “Холлиз”, – с гордостью заявила Хелен. Приятно было узнать мелодию с подаренной Лорейн пластинки.

– Надо же! – восхитился Фрэнсис. – Не ожидал, что вы разбираетесь в современной музыке.

Хелен улыбнулась, наслаждаясь тем, что ей удалось его удивить.

– На самом деле я немного ввела вас в заблуждение. Просто мне повезло: я знаю от силы три поп-песни, и эта – одна из них. Моя племянница истинная фанатка, сама я больше люблю оперу, например “Мадам Баттерфляй”.

Фрэнсис понимающе кивнул:

– А я люблю Фрэнка Синатру. И Конни Фрэнсис.

– Я тоже! – с восторгом воскликнула Хелен. Сколько бы Гил ни бился, ей нравилась такая музыка. – Хоть и понимаю, что это сентиментальная чепуха.

Фрэнсис лукаво улыбнулся:

– Но ведь ее порой так не хватает, правда?

Хелен задумалась и вдруг сказала:

– Знаете, я хотела попросить у вас прощения.

– За что?

– За то, что снова вернула Уильяма в вашу жизнь. Я хотела помочь ему, но не думала, как это отразится на вас. Похоже, я оказала вам медвежью услугу. На самом деле мне очень жаль, что так вышло.

– Не нужно извиняться.

– Я пробудила страшные воспоминания.

Фрэнсис перевел взгляд на деревья.

– Не совсем так, тут вы ошибаетесь. Они никогда и не забывались, но я точно знаю, что прошлое – в прошлом. Ему меня не сломить, уж это я вам точно говорю.

– Ни капли не сомневаюсь, хотя трудно себе представить, чтобы кто-то, пройдя через то, что довелось пережить вам, сказал бы то же самое.

Обсуждать такие вещи, сидя бок о бок, было гораздо проще, чем лицом к лицу в беседке.

– Мне очень повезло с родителями. Обоими. Невероятные, потрясающие люди.

– Да, и именно поэтому ваша мама хочет помочь Уильяму, ведь у него не было таких замечательных родителей.

– Знаю, знаю. Но еще и потому, что она чувствует себя виноватой – за то, что мы потеряли с ним контакт, хотя он фактически спас меня. И ей кажется, что теперь она обязана пожертвовать ради него остатком жизни. А я не считаю, что она обязана.

Хелен чувствовала искренность его возражений и все же не могла не восхититься изяществом замысла Марион. Лучшего шанса на осмысленную жизнь вне стен Уэстбери-Парка Уильяму не представится.

– Чем еще я могу вам помочь? Если вам не удается переубедить вашу мать, вряд ли у меня получится.

– А мне кажется, она к вам прислушается. Мама преклоняется перед вами за все, что вы сделали для Уильяма. К тому же вы очень похожи.

– Похожи? – переспросила Хелен, обескураженная таким сравнением. – Это навряд ли.

– И вы, и она – хорошие люди, которые хотят помочь другим.

– Бросьте, – отмахнулась Хелен. – Я вовсе не такая. Помогать пациентам – моя работа, хотя большую часть времени я только все порчу. – Она вспомнила о Лорейн и о том, к чему привела ее неудачная попытка вмешаться. – Да и в личной жизни я тоже не пример для подражания.

От этого завуалированного признания ей стало неловко. На щеках проступил румянец. Нельзя вдаваться в такие интимные подробности, особенно в разговоре с человеком, которого едва знаешь. Хелен пожалела, что просто не поблагодарила его за комплимент и не сменила тему.

– Только хороший человек может так легко признать свои слабости, – сказал Фрэнсис. – Но лучше мне заткнуться, не хочу вас смущать.

Хелен рассмеялась:

– Возвращаясь к нашему разговору… Я буду рада пообщаться с миссис Кенли и обсудить с ней ее планы. Попробую выяснить, все ли она учла. Например, в случае ее смерти…

– Вот именно! – оживился Фрэнсис. – Ей шестьдесят два. А Уильяму – только тридцать семь. Она, несомненно, в добром здравии, но если с ней что-то случится – что тогда? Ответственность ляжет на меня. Больше не на кого.

Хелен медленно кивнула:

– Да, нужно хорошенько все продумать. И заранее предусмотреть возможные осложнения.

– Я ведь даже не про коттедж, – продолжал Фрэнсис. – Пусть живет, я не против. У меня есть свой дом, в деньгах я не нуждаюсь. Дело в самом Уильяме! Мне кажется, я никогда не смогу по-настоящему расслабиться в его присутствии.

– Почему?

– Потому что все, что я к нему чувствую, – это жалость. А на ней дружбу не построишь. Между нами всегда будет этот… дисбаланс.

– Но никто и не говорит, что вы должны все время быть с ним. Можно ведь найти кого-то – сиделку, помощника, кого угодно. Мне кажется, если объяснить все это маме и сказать честно, что вам будет тяжело, она откажется от этой идеи. У меня сложилось впечатление, что для нее нет ничего важнее сына.

Фрэнсис покачал головой:

– Я не хочу ее шантажировать.

– Я правильно понимаю, что мне нужно поговорить с ней от вашего лица и подвести ее к тому же выводу, только другим путем?

– Да. Нет. Теперь мне кажется, что я отвратительный человек и думаю только о себе. Может быть, так и есть, – сказал он и устало вздохнул.

– Я так не думаю. Это действительно трудная дилемма. Но моя задача – быть на стороне Уильяма.

– Да, вы совершенно правы.

– И на мой взгляд, для Уильяма это наилучший исход. Он обожает вашу маму.

– С самого детства. Мне кажется, коттедж как будто наложил на него заклятие, и он всю жизнь мечтает только о том, чтобы туда вернуться.

– Там все осталось по-прежнему?

– И да, и нет. Сам дом почти не изменился. Даже кое-какая мебель осталась с тех времен. А вот сад переделали. Там, где раньше были поля, теперь жилой квартал – и небольшой переулок с бунгало в конце улицы.

Хелен невольно поморщилась, поражаясь, как можно испортить такое замечательное место.

– Нам повезло застать его в лучшие времена – до войны, когда там были лишь фермы да бескрайние поля. Но ведь людям нужно где-то жить. И далеко не всегда для новостроек находится удобное для соседей место – ничего не поделаешь. Но там все еще очень красиво. Приезжайте к нам, когда мама будет там. Она вам очень обрадуется.

– Ну-у-у… – протянула Хелен, понимая, что странно принимать приглашение через посредника.

– Впрочем, я и так уже потратил уйму вашего времени, – сказал Фрэнсис, взглянув на часы.

Уловив намек, Хелен поднялась и, оправляя платье, заметила, что желтую ткань сплошь облепили крошечные мошки. Фрэнсис, похоже, так сильно их не привлекал. Она раздраженно фыркнула и принялась их стряхивать.

– Постойте, – сказал Фрэнсис. – Так вы только испачкаете платье. Мошкара просто решила, что вы цветок, вот и слетелась.

Он наклонился к ней и стал осторожно их сдувать. От столь неожиданной близости Хелен охватило странное, приятное смятение.

– Ну вот, – довольно сказал Фрэнсис, избавившись от большей части насекомых, не повредив ее наряда. – Теперь идемте, пока снова не налетели.

Они бодро зашагали вниз по склону, к выходу из парка. Хелен вдруг пришла в голову мысль:

– Послушайте, Уильям ведь может оплачивать свое содержание. Он должен унаследовать семейный траст, верно? И дом на Кум-Роуд.

Фрэнсис остановился и повернулся к ней:

– Точно! А я все думал, что такое важное забыл сказать.

Хелен заметила, что глаза у него того же насыщенного синего цвета, что и рубашка. А внешнее сходство с Марион, вначале поразившее ее, за проведенное вместе утро стало уже не таким очевидным. Фрэнсиса было трудно назвать красивым, но в его лице было нечто искреннее, притягательное – и она как будто увидела в нем еще больше симпатичных черт. Поглощенная этими мыслями, Хелен упустила часть сказанного и, опомнившись, попыталась вникнуть в суть пояснений Фрэнсиса. Речь шла о документах от мистера Эккерти.

– Судя по всему, Уильям не получит ни пенни, – говорил Фрэнсис. – Траст наследуют четверо отпрысков Эрнеста Таппинга и их законные дети. Но, как оказалось, Уильям незаконнорожденный.

– Я думала, его родители – это старший брат тетушек и его жена, погибшие в автокатастрофе. Он сам нам об этом рассказал.

– Увы, но его свидетельство о рождении этого не подтверждает.

– Тогда кому достанется траст?

– В том-то и странность. В случае, если законных наследников не окажется, все отходит Уэстбери-Парку.