В кабинете арт-терапии Хелен наблюдала, как пациентка из палаты длительного пребывания наносит по изнанке рулона обоев широкие мазки гуашью с тем же изяществом, с каким рабочий покрывает забор креозотом. Матильда-Громила, как прозвали ее санитарки за спиной у врачей, болтала сама с собой и посмеивалась, явно получая от процесса такое огромное удовольствие, что Хелен не решалась предложить ей усовершенствовать технику. Матильда заслужила свое прозвище из-за привычки хватать и разбивать любую фарфоровую посуду, какая попадалась ей на глаза, даже если в данный момент кто-то держал ее в руках – проблема скорее для столовой, нежели для художественной мастерской.

За другим столом женщина средних лет по имени Синтия, чьи масштабы творчества были чуть скромнее, пыталась мелками нарисовать автопортрет. На памяти Хелен она уже не раз возвращалась в клинику с нервным срывом и, казалось, воспринимала Уэстбери-Парк как убежище от хаоса внешнего мира. Дав ей отдохнуть пару недель и прописав курс лекарств, ее выписывали, и она возвращалась обратно к требовательному мужу и эгоистичным родственникам, которые несколько месяцев относились к ней чуть более чутко, чем обычно, после чего цикл начинался заново.

– С ней все в порядке, – настаивал Гил в разговоре с Хелен. – В таких условиях любой с ума сойдет. Просто нужно, чтобы кто-то доходчиво объяснил ее мужу, что он козел.

Она была не единственной пациенткой с подобным анамнезом. Хелен особенно трепетно относилась ко всем “Синтиям” в лечебнице, видя в них черты собственной матери. Конечно, миссис Хансфорд ни за что не признала бы, что нуждается в лечении в “психушке”, как она выражалась, и уж тем более не воспринимала бы ее как убежище. Она переживала срывы дома, за тюлевыми шторами, сжав зубы и прижав ладони к ушам.

День был теплый, и форточки открыли, впуская воздух с запахом стирального порошка. Из прачечной доносился гул огромных машин, грохот металлических тележек и лающие возгласы работников.

Матильда изрисовала всю развернутую часть рулона, запачкав стол, и теперь готовила с помощью Хелен чистый кусок обоев, для чего опустила окрашенный участок на пол, где тот собрался во влажные, небрежные складки.

Кто-то скребся ногтями по дереву. Хелен услышала звук, подняла голову и увидела Уильяма, заглядывающего в стеклянную вставку в двери. Когда она подошла, он отступил и принялся бродить по коридору, немного поодаль. Его щеки и шея были усеяны порезами и пятнышками сыпи после бритья. На этот раз он снял солнечные очки.

Хелен впервые увидела его лицо целиком и немного оторопела, впервые заглянув ему в глаза – темно-карие с голубоватой каймой по краям радужки. Он словно смотрел одновременно и на нее, и сквозь нее, фокусируясь на какой-то точке за ее спиной и прерывая зрительный контакт частыми резкими морганиями.

“На него никто не смотрел уже много лет”, – подумала она, и опустила взгляд:

– Проходите. У нас сегодня немного народу. Но если хотите побыть один, тут есть отдельная комната.

Уильям последовал за ней в кабинет, но остановился сразу за дверью, словно размышляя – сбежать или остаться. Затем подошел к репродукции “Меланхолии” Дюрера на стене за ее столом и пару минут ее разглядывал.

– А он тут зачем? – прошептала Матильда, но так, что ее услышали во всех четырех углах комнаты.

Хелен увидела, как Уильям напрягся, и сказала:

– Пришел порисовать, как и вы.

Матильду удовлетворил ее ответ, и она вернулась к прежнему занятию, что-то бурча себе под нос.

Наконец Уильям обернулся и заметил собственные рисунки – барсука, лисы, кошки и сороки, – висевшие на стене между репродукциями “Башмаков” Ван Гога и “Эксперимента с птицей в воздушном насосе” Джозефа Райта. Его лицо стремительно покраснело до самых корней жестких волос.

Хелен думала, что Уильям решит уйти в уединенное боковое помещение, но он сел за стол в углу, пораженный изобилием материалов для творчества. Он рассматривал заточенные карандаши разной твердости, коробки с цветными мелками и пастелью, восковые карандаши, уголь и наборы акварели, сделал пробные штрихи, чтобы проверить толщину линий и оттенок, а затем выбрал пастель цвета синий кобальт и отодвинул остальное в сторону.

Хелен наблюдала, как Уильям вертит мелок в пальцах, как тамбурмажорский жезл, а взгляд его мечется по комнате, словно он старался запомнить все, что в ней находится. Это продолжалось довольно долго, и она уже подумала, что этим все и закончится. Но затем он разгладил перед собой лист А3, опустил голову и, не поднимая взгляда, начал очень быстро рисовать, свободно двигая рукой от плеча. Острый край пастели скользил по бумаге.

Через пятнадцать минут Уильям остановился и выпрямился, критически сравнивая рисунок с комнатой. Хелен подошла ближе, не крадучись, но замерев на почтительном расстоянии – как к ручному зверьку, которого не хочешь спугнуть. Она уже сталкивалась с тем, что преждевременно проявленный интерес к рисункам пациентов побуждал их мять или портить работу прямо у нее на глазах.

Даже глядя издалека и вверх ногами Хелен поняла, насколько хорош рисунок: размеры и пропорции комнаты переданы безупречно, все формы и детали схвачены с поразительной точностью, но линии при этом свободные и живые. Уильям изобразил Матильду, склонившуюся над столом, Синтию на заднем плане и саму Хелен, настороженно и внимательно наблюдающую за работой подопечных. На ее курсе в колледже были такие люди – далеко не все, – кто виртуозно умел превращать объемные формы в линии и безошибочно выстраивать перспективу. Научить этому невозможно, и она знала, что сама не обладает этим даром.

Больше всего Хелен поразила разница в стиле: этот набросок сильно отличался от детализированных и изящных рисунков птиц и животных, выведенных чернилами. Оценив их количество, она предположила, что реалистичные гравюрные изображения – единственный навык Уильяма, отточенный за годы заключения.

У Матильды закончилась гуашь, и в поисках новой порции она подошла ближе.

– Ого, как здорово! – воскликнула она, во многом благодаря собственным творческим усилиям научившись чутко распознавать талант. – Настоящее произведение искусства. Синтия, глянь! Тут даже мы есть! Смотри, какая здоровенная у меня спина! – прокричала Матильда и расхохоталась.

Стараясь защититься от внезапно обрушившегося на него женского внимания, Уильям быстро и беспрестанно моргал. Хелен увела Матильду на место и замешала новую краску. Она всегда старалась предостерегать пациентов от комментариев по поводу чужих работ, но в этом случае искреннее преподавательское счастье от обнаруженного таланта и острое желание его развивать одержали верх.

В последующие дни Уильям постоянно возвращался в мастерскую, если только там было не слишком много народу. Иногда он вообще не рисовал, а просто мыл кисти, точил карандаши или аккуратно раскладывал пастель по цвету или длине – в зависимости от настроения. Он был не единственным, кто находил удовольствие в подобной работе, и иногда Хелен приходилось перед утренними занятиями нарочно наводить легкий беспорядок в коробках с материалами, чтобы каждому нашлось дело по душе. Ей вспомнилось, как санитарки распускали ковры – и собственное возмущение по этому поводу. “Это не то же самое, – говорила она себе. – Совсем не то же самое”.