Гил сидел в кабинете и, нахмурившись, читал последний выпуск “Кройдонского вестника”. Когда Хелен вошла, он перевернул лежавшую на столе газету, чтобы ей было лучше видно.

ТАЙНА НЕИЗВЕСТНОГО МУЖЧИНЫ

В воскресенье полицейские, прибывшие на вызов в дом на Кум-Роуд, обнаружили голого мужчину с бородой до пола, живущего затворником у своей пожилой тети. 37-летний немой Уильям Таппинг, как полагают, не выходил из дома по меньшей мере десять лет. О его существовании не знали ни соседи, ни власти. Тетя и племянник были доставлены на машине скорой помощи в клинику Уэстбери-Парк, где находятся под присмотром врачей. Главный врач Марли Холт подтвердил, что пациенты идут на поправку.

– Интересно, откуда взялась эта чушь, – сказал Гил. – Наверное, в полиции проболтались. Вовсе не голый – он был в нижнем белье и завернут в плед, когда мы пришли. А борода даже не до колен.

– “Идут на поправку”, – фыркнула Хелен. – Уильям хоть заговорил?

– Нет, но прогресс есть, – ответил Гил, будто стараясь оправдаться.

После неожиданной встречи с Уильямом в саду при больнице, когда того успели привести в порядок с помощью ножниц и бритвы, Хелен видела его несколько раз: в комнате отдыха – он изучал большую карту Кройдона, висевшую в рамке на стене; смотрел телевизор, удивленно уставившись в экран; играл на улице с котом по кличке Смоки. Однажды она наблюдала, как он стоял у открытых ворот, смотрел на дорогу, но не пытался пересечь невидимую границу.

Гил принял неожиданное решение и назначил его ответственным по саду с правом свободного передвижения по территории. Это вызвало некоторое недовольство со стороны Лайонела Франта. Его возражения, прозвучавшие на ближайшем совещании, сводились к двум пунктам: 1) Пациенты отделения обычно должны заслужить такую привилегию, соблюдая предписания врачей; 2) Система поощрений – полезный способ побудить пациента к сотрудничеству, но ее нужно применять последовательно.

После заявления состоялась продолжительная дискуссия о том, нарушает ли Уильям план лечения своим молчанием. Гил парировал, что, поскольку он не назначал никакого лечения, кроме наблюдения за пациентом и контроля за его состоянием, Уильяма нельзя обвинять в несоблюдении предписаний.

– Этот молодой человек не выходил из дома по меньшей мере десяток, а то и два десятка лет. Я не намерен держать его в заключении в палате, – стальным голосом произнес Гил. – Нет ни одного доказательства, что он может нанести вред себе или окружающим. И если мы до сих пор не смогли улучшить качество его жизни, то зачем мы тогда вообще нужны?

Поскольку перевод Уильяма в разряд ответственных по саду не требовал от младшего медперсонала дополнительных усилий, им было все равно. Их скорее волновала его беспокойность по ночам. Гил внял их опасениям и прописал амитал натрия, чтобы улучшить качество сна или, как он объяснил Хелен, чтобы дежурным ночной смены было проще работать.

С тех пор Гил провел несколько “довольно продуктивных” консультаций с Уильямом, хотя это вовсе не означало, что пациент нарушил молчание.

– Что вы делаете во время сессий, раз он не говорит? – поинтересовалась Хелен.

– Ну, если ты думаешь, что я заваливаю его вопросами, то это не так. Я спрашиваю, хочет ли он поговорить, и, если нет, мы просто сидим рядом. Иногда играем в шахматы.

Если в Уэстбери-Парке были те, кто видел в отсутствии речи проблему, которую можно решить, приложив усилие, то Гил явно к ним не относился.

– Ты, наверное, расстроен?

– Вовсе нет. Если не обозначать временные рамки, то и спешить некуда.

Хелен медленно покачала головой. Порой, например, когда дело касалось их связи, она задавалась вопросом, действительно ли бесконечное терпение – добродетель, а не просто способ избежать принятия неприятных решений.

– Вспомни отца из притчи о блудном сыне, – продолжал он, – который готовит пир к его возвращению домой.

– Считаешь себя Богом? – спросила Хелен, приподняв бровь.

Он умел смеяться над собой; даже тщеславие в его случае казалось чем-то игривым и милым.

– Во всяком случае, Уильям, похоже, хорошо адаптируется к новой обстановке без антипсихотиков. Вот что я называю прогрессом. Чего не скажешь о его несчастной тете…

– О, нет! С ней же все в порядке? Я как раз собиралась к ней зайти. – Хелен достала из сумки жестяную коробку в матерчатой обертке. – Нашла в банке с мукой, как старушка и сказала.

На стол Гила упала щепотка муки, и он нахмурился.

– К сожалению, ты опоздала. Она скончалась сегодня ночью. Уильям уже знает.

Хелен поникла головой.

– Я не знала, что она так сильно больна. От чего она умерла?

– Пневмония, как всегда.

– Как Уильям воспринял новость?

– Молча. Священник сказал ему несколько слов в утешение. В последний раз я видел, как он гладил кошку в саду. Уильям, не священник.

– Бедный, теперь у него никого нет.

– Насколько нам известно. Как и у многих людей, которые подолгу живут здесь.

– Знаю. Я должна сочувствовать им всем.

Но это было не так. Если конвертировать сочувствие в полезную деятельность, оно рано или поздно исчерпается, но если распределить его разом на слишком большое число людей, оно испарится мгновенно. Уильям привлек ее внимание, поскольку она была рядом с самого начала, но еще и потому, что он тоже художник.

– Ты ее открывала?

– Нет, хотела отдать мисс Таппинг. Думаю, теперь коробка принадлежит Уильяму.

– Не обязательно. Возможно, она распорядилась своим имуществом как-то иначе. Давай посмотрим, что там.

Хелен беспомощно ковырялась с узлами, пока Гил не достал из ящика стола перочинный нож и не перерезал бечевку. Самый маленький из трех ключей на шнурке подошел к замку, хотя хватило бы и скрепки. Защита скорее символическая, нежели практическая.

Внутри лежали пять белых двадцатифунтовых купюр, скрепленных зажимом.

– Господи, они еще в войну вышли из обращения, – сказал Гил. – Обидно.

Под деньгами лежали три запечатанных конверта со штампами об отправке и получении, адресованные Уильяму Таппингу. Они были подписаны аккуратным, но несформированным и неестественно сжатым почерком, как будто адресанту пришлось использовать линейку, чтобы писать ровно. Штампы смазались, их было трудно разобрать, но на марках отчетливо угадывался профиль Георга VI.

– Кажется, письма тоже довольно старые, – сказал Гил, повертев конверты в руках.

– Клайв сможет точно определить дату отправки. Он разбирается в марках.

– Звучит заманчиво. Хотя мы и сами сможем это узнать, если откроем.

– Но мы не будем этого делать. Они адресованы Уильяму.

– Ты права, – смиренно ответил Гил. – Какой смысл хранить нераспечатанные письма? Странно, правда? А вдруг там что-то важное?

– Полагаю, тетя Луиза по какой-то причине хотела остановить переписку, но влезать в нее посчитала неправильным.

– Почему она их просто не сожгла?

– Не знаю, может быть, решила, что так тоже нельзя.

На дне коробки лежал сложенный в несколько раз газетный лист, датированный июнем 1950 года. На одной стороне был раздел “Рождения, браки и смерти”, а на другой – некролог некого Дугласа Самсбери. Гилу и Хелен это имя ни о чем не говорило, поэтому они принялись читать текст, чтобы понять, связан ли он с Луизой Таппинг.

Дуглас Самсбери прожил яркую жизнь. Художник и гравер, он утверждал, что изобрел маленький батут за два года до того, как его запатентовал Джордж Ниссен. Во время войны Самсбери за участие в захвате моста “Пегас” в первые часы Дня “Д” в 1944 году получил медаль “За выдающиеся летные заслуги”. Шесть лет спустя он погиб, разбившись на планере на авиашоу.

– Может, мы не на ту сторону смотрим? – предположила Хелен. Она перевернула страницу и пробежалась взглядом по перечню имен в поисках Таппингов. – Что ж, – заключила она, потерпев неудачу, – наверное, Уильям разберется.

– Я бы повременил с передачей писем. Потеря тети – тяжелая утрата, ему нужно это пережить.

– Ты прав. Я еще кое-что прихватила из дома, хочу тебе показать, – призналась Хелен. Она достала из сумки папку-конверт и разложила рисунки на столе перед Гилом. – Они лежали в шкафу в комнате Уильяма. Тут еще много.

Гил не спеша рассмотрел каждое изображение и наконец поднял глаза.

– Потрясающе… А ему было чем заняться все эти годы в заточении.

Хелен собрала листы и положила обратно в папку.

– Я попробую уговорить его зайти ко мне в мастерскую. Вдруг ему там понравится.

– Предложи, конечно.

– Я просто чувствую, что действительно могу ему помочь.

– Знаю-знаю, – насмешливо произнес Гил.

Когда-то Хелен думала, что может помочь любому пациенту, но опыт несколько поумерил ее боевой настрой. В большинстве случаев ей приходилось мириться с тем, что ее влияние ограничено и непостижимо, его невозможно измерить или доказать. Она вспомнила совещание, состоявшееся вскоре после того, как она устроилась в Уэстбери-Парк. На нем Франт настаивал, что произведения ее пациентов требуют статистического анализа. “Без этого, – утверждал он, – арт-терапия имеет столько же доказательной силы, сколько изготовление ковров или сборка шариковых ручек”. Гил решил подшутить и предложил оценивать созданные картины по таким критериям, как колорит, художественные достоинства, настроение, символизм и так далее.

Не распознавший иронии Лайонел сказал, что подобный подход неплох, если его доработать. Марли Холт, который в принципе редко присутствовал на совещаниях, бросился защищать Хелен. Бабс, ее бывшая союзница и специалистка по трудотерапии, рассмеялась. Доктор Франт ушел обиженный и больше к этому вопросу не возвращался. И все же его претензии задели Хелен, с тех пор она общалась с ним подчеркнуто вежливо, но отстраненно, не давая возможности поставить под сомнение ее профессионализм.

Уильям сидел на любимой скамейке в саду лицом к фруктовым деревьям: вишням, сливам и яблоням, которые уже начали отцветать, роняя лепестки на жухлые нарциссы. Он все еще носил солнечные очки – защищаясь то ли от света, то ли от навязчивых посторонних взглядов. Хелен не знала наверняка. Соблазненный оставшимся после завтрака кусочком копченой рыбы Смоки лежал у него на коленях. Когда тень Хелен упала на деревянные рейки рядом с ним, Уильям обернулся, но не улыбнулся и не поздоровался в ответ.

Она села вполоборота к нему на дальний конец скамейки. Если он и узнал ее с момента их мимолетной встречи на лестнице его дома, то виду не подал.

– Меня зовут миссис Хансфорд. Я работаю здесь, провожу арт-терапию. Соболезную вашей утрате.

Уильям едва заметно кивнул.

– Пожалуйста, дайте мне знать, если я могу чем-то помочь.

В ответ тишина.

– Недавно ваша тетя попросила меня забрать ее вещи из вашего дома, и пока я там была, нашла вот это. Я подумала, вам захочется ее забрать, – сказала Хелен, положив между ними шершавую ручку черепашьего окраса. – По крайней мере, я бы точно не хотела остаться без своих инструментов.

Почувствовав движение, кот очнулся от приятной дремы и в наказание за беспокойство спрыгнул с колен Уильяма и горделиво ушел прочь. Мужчина раздосадованно щелкнул языком.

– Я решила принести вам кое-что еще. Надеюсь, вы не против, – сказала она, доставая из сумки картонную папку.

Его губы слегка дрогнули, когда он увидел свои рисунки.

– Возможно, вы не знаете, но у нас здесь есть художественная мастерская. Можете прийти туда порисовать, если захотите. И я буду вам очень признательна, если вы позволите повесить там несколько ваших работ. Что скажете?

Уильям повернулся к ней, и она улыбнулась, глядя в непроницаемо-темные стекла.

– Что ж… – Хелен встала, как бы нехотя подводя к концу интересный разговор. – Не буду мешать вам греться на солнце.

Он кивнул. Губы отрывисто задвигались, беззвучно проговаривая “спасибо”. Щеки Хелен вспыхнули от радости. Она хотела что-то сказать, хоть что-нибудь, лишь бы продлить возникшее между ними понимание, но Уильям уже отвернулся от нее и смотрел по сторонам в поисках кота.