В полутьме, укутанный в одеяло, Шань Му открыл глаза. Он задрожал и прижался к спине брата, который, в свою очередь, прижался к спине матери. Он проснулся как раз вовремя. Ещё несколько минут, и он встанет, чтобы всё проверить. Но не сейчас. Он обхватил руками свой впалый живот. Где-то на улице запела одинокая птица. Кроме неё, тишину нарушали только свистящее дыхание матери и тихое похрапывание брата.

Они лежали посреди хижины, где горел костёр, подальше от стен, где через тысячи щелей и трещин ветер вдыхал внутрь жгучий, неумолимый холод. Шань Му поднял голову. Костёр погас. Неудивительно. Вчера он сумел собрать лишь несколько веток, чтобы подкормить жёлтое, себялюбивое пламя. От огня – и от еды – осталось лишь пятно мягкого серого пепла на полу хижины и едва заметный запах дыма.

Ночь была долгой, очень долгой, и Шань Му часто просыпался. Каждый раз он задавал себе один и тот же вопрос: сколько ещё до восхода солнца? Именно в это время, как он обнаружил, легче всего выходить за предел и оставаться там. Он снова засыпал, возвращаясь ко снам, где ему приходилось бродить – без обуви, без варежек, без шубы – по высоким заснеженным горам или плавать вообще без одежды в глубокой ледяной реке.

Но ночь заканчивалась – вместе с его снами. Теперь, когда до рассвета оставалось всего несколько минут, его сердце учащённо забилось. Он не мог найти всадника, даже подобраться к нему, и это его очень злило – настолько, что не раз, возвращаясь в телесный мир, он проклинал себя. Но сегодня, на восходе, он отомстит. Он пронзит мечом сердце этого человека и будет смотреть, как тот беспомощно цепляется за жизнь.

Шань Му открыл дверь хижины и выглянул наружу. Небо на востоке было уже ярким, появились первые лучи солнца. Шань Му быстро лёг обратно и, заставив себя дышать спокойно, опустошил разум, отрешился от жёсткого пола, грубого одеяла, замёрзших рук и ног. Он медленно закрыл глаза…

И когда снова открыл, оказался в запредельном мире.

– Что? – удивлённо воскликнул Шань Му.

Окружённый серым туманом с тёмными жилками, крутившимися в нём, на холмике неподалёку стоял высокий человек и смотрел прямо на Шань Му. Он был одет в длинный кусок серой ткани, обёрнутый вокруг тела, – словно монах, подумал Шань Му. Но голова его не была бритой, а в лице этого человека было что-то такое – не жестокое и не яростное, но в то же время не спокойное и не доброе, – что заставило Шань Му поёжиться. На одном плече он нёс узелок, привязанный к палке. Шань Му смотрел на этого человека, а тот – на него. Лицо незнакомца было странным… Он сильно хмурился и сжимал губы, словно пытался заставить себя не говорить опрометчиво.

Шань Му медленно подошёл к нему и остановился. Незнакомец по-прежнему хмуро смотрел на него. Какое-то время они молчали, но затем терпение Шань Му кончилось, и он спросил:

– Кто ты?

– Я Тянь Лань, – коротко ответил незнакомец.

– Что тебе нужно? Что ты тут делаешь? Это мой запредельный мир.

– Я пришёл поговорить с тобой, – сказал Тянь Лань, сняв узелок с плеча и поставив его у своих ног.

Шань Му нахмурился. Раньше в его запредельный мир могли входить только те, кого он знал или кого хотел в нём видеть. Он заставил себя звучать уверенно:

– О чём ты хочешь поговорить?

Тянь Лань сел рядом с узелком и бросил в Шань Му резкий взгляд.

– Ты, – начал он, скрестив ноги и повысив голос, – сделал это… – он махнул рукой, – отравил запредельный мир своими побуждениями.

– Моими побуждениями? Кто ты такой, чтобы ругать мои побуждения? – резко спросил Шань Му. В нём клокотала ярость. Что этот человек мог знать о его утрате?

Тянь Лань опустил голову и медленно помотал ею. А когда снова поднял, гнев Шань Му куда-то улетучился, осталась лишь пустота – и тупая боль в сердце.

– У тебя есть выбор. К удовлетворению ведёт много путей, слышишь меня?

Прежде чем Шань Му успел ответить, Тянь Лань поднял руку. Его суровый взгляд вдруг смягчился.

– Возвращайся, Шань Му, – проговорил он. – Поговорим потом. Ты нужен матери.

Шань Му открыл глаза. Его брат плакал, склонившись над матерью.

– Матушка? – позвал Шань Му и подбежал к ней.

Дыхание матери дрожало и прерывалось. Она приоткрыла глаза.

– Позаботься о брате, Шань Му… – прошептала она. – Обещаешь?

– Сейчас не время! – закричал Шань Му.

Его мать нахмурилась:

– Обещаешь?

Шань Му, потерявший дар речи, лишь кивнул.

– Вы молоды… Ещё мальчики. Простите… Простите меня…

По её щеке стекла слеза, на мгновение задержалась на подбородке и упала на землю.

– Матушка! – воскликнул Шань То и уткнулся лицом ей в руку.

Шань Му мягко отвёл брата в сторону и обнял его за плечи.

А другой рукой закрыл глаза матери.