Из тайн наших мы с Горицветою и вправду добыли Левоморье, обрадовались так, решили – попробуем срезать дорогу, а то ещё надобно было нам и Угольское, и Игривское княжества целиком пройти. Не тут-то было! Стали вглядываться, строки Тёмновы искать, а это не так-то и просто, прячутся они, видать, наметать глаз надобно сперва. Что-то нашли, хотели слова в них составить, а не лезет Левоморское княжество, как я ни пыхтела. Может, от того, что слово такое большое, а вернее всего от того, что малоучка я ещё.

– Ладно, – говорю. – Всё равно хотели колдуна ещё поискать. Пойдём дорогами, у людей поспрашаем.

Так мы и пошли. Да по пути решили ещё работкой какой перебиться, уж мы колдуньи теперь повидавшие, храхами нас не спугнуть. Первую работку нашли в селе у реки Закамышки. Просил нас старшой сходить в лес, так как деревенским боязно уже. Пошёл туда с неделю назад бродячий лютый охотник по имени Ждан, обещал пырей извести, а то расплодились до зимы, а по весне ещё пуще плодиться стали, и теперь их там, мол, уйма. И не вернулся. Мы, конечно, напряглись, но и лютого жаль, а ну как ему помощь нужна, лежит там где-нибудь в лесу, и пырей мы не сильно боялись, всё ж нечисть животная, тронуть нас не должна. Обещали поискать лютого. Конечно, бывает, что бродячий лютый с задатком дальше пошёл, наплевав на пырей и деревенских, но только такое самому ему не на руку. Раз так сделаешь, два, а потом узнают тебя. Перед лютыми слава бежит, как гонец, ясно дело, хорошо, чтобы она доброй была.

Лошадку в деревне оставили у старшого, а сами, покуда светло, в лес пошли. Речка Закамышка светлая такая, солнышко играет на ней, видно прям, что водяниц с русалками не водится, а лес, супротив, тёмный, трескучий ни с чего, всё в нём будто ветви валятся.

– Чумки ворочаются, – Горицвета со знанием говорит.

– Думаешь? А чего не кричат? Да и в деревне всё сладко да гладко, а чумка беды приносит.

– А пыри же как, не беда? Вот лютый пропал, небось, бился с пырями, чумка завопила, душенька у лютого обессилила, и всё, в пырьи зубы попал…

– Ой бы не так. Жалко.

Горицвета вздыхает:

– Да и мне. Может, и нет чумок, но, чуешь же, что лес плохой.

Я правда прям будто чуяла, но странно: плохой-то плохой, а будто бы и не для меня, будто все напасти здешние не по мою душу. Тёмнов какой-то лес.

Бродить, как дурочки, мы не стали, сразу принялись колдовство ворожить: у травы да деревьев выпрашивать, не видали ли они охотника лютого. И нашептали нам травки молодые, что шёл он по ним сапогами, сминал да давил. Мы уж потом чуть ли не на цыпочках по лесу шли по его следам.

Пырей мы видели по дороге, и вправду много их было. Какой на дереве сидит, морду когтями чешет, языком длинным лапу лягушью лижет и морду намывает, как кот, только уши-кисточки трясутся. Другой зайца поймал у нас на глазах, да одним махом проглотил. Мелькали ещё за деревьями. На нас ленивенько так глядят, кошьими глазами по-лягушачьи лупают и покряхтывают. Не тронули, как Тёмн им и велел.

Вывели нас травы сперва на место, где битва была: земля тут кровью напиталась, самой крови уж не видно, но крову́шки пошли вылупляться, только головки проклюнулись, а уже малый клык торчит. Их мы повыкапывали – и в колдовстве сгодится, и чтоб не выросли, а то будут потом по лесу бегать, людей стращать.

– Ты видала большую кровушку? – Горицвета спрашивает.

– Ага, – киваю. – Малая ещё. Она, думаю, дух, как кикимора, раз из крови родится. Такая небольшая она, с кошку, толстенькая, пузо комариное, клычки есть, руки-ножки крепкие, что у гриба, склизкая такая и пищит. У нас в деревне были, кого кровушки кусали, так вроде как шавка тебя цапнула, а нога потом раздувается. Говорят, так с ноги кровушка новая выйти может, но я такого страха не видала.

– Ну тогда в зелье им самое место, – Горицвета решила.

Дальше травами пошли, а они всё вглубь зовут, странно, думаю, ведь раненному-то лучше к людям идти, хоть бы ты и охотник лютый и сам залечиться можешь. Глубоко так зашли, и видим, стоит охотницкая избушка, свеженькая, конёк с солнышком.

– А, вот чего он не возвращался, – Горицвета на избушку кивает. – А там уж все переполошились, а Ждан этот просто поудобней устроился, чтоб в деревню каждый день не бегать и пырей за собой не водить. Видала, скока их, ему тут рубить не перерубить.

– Может и так, ну пойдём хоть поздороваемся с ним, – говорю.

Я сама в детстве очень любила в избушку такую охотницкую ходить играть, хоть и ругалась на меня бабушка, мол, не для забав их строят – для лютых и для тех, кого ночь в лесу застала. Это-то я понимала, а всё равно прям тянуло туда. Стоит такой домик посреди леса, в тиши, как игрушечка прям – всё там есть, и печь, и скамьи, а люди не живут. Один-то раз я так на лютого наткнулась, перепугалась, а ну как отругает. А он ничего, показал мне верёвку золотую, сказал, что за волком идёт. Вот тогда-то я перепугалась дважды, но он меня до дома проводил. Не знаю, словил ли он волка своего.

– Эй, Ждан, тут ты?! – Горицвета кричит.

Не отвечает никто. Пошли мы глянуть. Вроде и дрова нарублены недавно, вокруг колдовством чуточку тянет, какие-то буквы божьи прям сами в глаза кидаются, открыли – на столе котелок с кашей тряпицей укрыт и тут же на столе когти пырьи разложены. Словом, видно, что лютый охотит сейчас.

– Кажется, жив Ждан. Ушёл просто на охоту.

– Подождём! – Горицвета говорит и смешится тут же.

Ну я тоже улыбнулась. Присели. Вещей в избе особо и не было, только кое-что для готовки и старая шкура под лежанку, видать, тут и была. Делать нечего, мы кости достали, стали играть да болтать.

И заигрались так, заболтались, что и не заметили, как уже солнышко в Светловы сады оборачивается. А Ждана всё нет.

– Уж не пора ли ему возвращаться? – спрашиваю.

– Ночью пырья поболе, может, решил в ночную охоту пойти? – Горицвета кости убирает, вижу, тоже забеспокоилась.

– Так оно и подрачливее ночью. Давай-ка, чтоб под луною тут нечисть не дразнить, погадаем: жив он вообще?

– А и правда, Вранушка! Можно ещё, ранен ли, ежели жив, а если и жив и не ранен – ну подождём в избушке, пока не воротится.

Взяли мы воды из ручья неподалёку, в миску налили, туда коготь пыриный опустили и пепел из печи, судя по каше, Ждан её топил. Кашу мы не тронули, хоть голодно стало уж, а то придёт голодный, а мы такие спасительницы, что ничего не сделали, ещё и кашу его умяли.

Сели заговор говорить, чтоб показала нам водица, жив ли Ждан-охотник. Пепел сыпем, а вода ни светлеет, ни мутнеет.

– Что-то мы, Вранушка, не рученьками тут делаем, вопрос-то простой, а ответ загадкой. Может, не вышло наше заклятье… да нет, дурь какая, вижу, что вышло…

– Может ни жив он, ни мёртв? Только как такое бывает? При смерти?

– Ой, матушки, а может и так! Надо скорее в лес идти его искать, покуда не помер, давай погадаем, раз уж разложились, в какую сторону за ним идти, вот пусть коготь и укажет.

Закрутили мы воду, заклятье вплели, а коготь как закрутится в миске! Сидим, глядим, как его колдыбит.

– Ох! Было бы молоко, уж в масло бы сбил! – Горицвета руками всплёскивает. – Ты гляди, не останавливается.

– Будто бы он… нигде? Что за дивьи дела. Ладно, посложнее давай, у травок спросим.

Похватали мы котомки – и за дверь. Сумерки в лесу быстро настали, и сразу же почти тьму нагустило, ветви будто последний свет словили, упрятали меж листьев. Пуще прежнего пыри засуетились, шныряют то тут, то там, глаза их в темноте огонёчками светят. Вот Тёмн, конечно, погибель людская, как есть. Напридумал, чтоб у нечисти глаза горели, будто кто лучинку несёт. И не поймёшь, людской огонь аль нечистый, так либо в лапы Тёмновым детям попадёшь, либо человека испугаешься.

Стали мы траву выпрашивать, куда дальше, а она нас в разные стороны посылает, ну понятно, от домика-то Ждан мало ли куда ходил. Так накрутились, что уж поджали пыря, что на дереве сидел, давай его расспрашивать, не видел ли лютого. Без колдовства пыря не расспросишь, он как есть животное, только Тёмном вылепленное, людей не разумеет, люди его тоже, а вот через заклятье ненадолго можно понять. Так пырь нам набурчал, что не знает он, прячется лютый, как бы знал, ух он бы наелся. Ну тож себе важности нагнал, одного-то пыря, думаю, лютый зарубает лёгонько.

Другие пыри тож попыхтели только. Один из них, матёрый, битый, глаза нет, увязался за нами, а после и другие подтянулись – он им всё квакчал и шипел. И идут следом, не лезут, но всё меж деревьев мелькают.

– Думаю, Горицвета, мы с тобою тупей пырья, – обидно мне стало, как сообразила, что поздно головушка моя это надумала. – Заговорили с ними, так они теперь знают, что мы Ждана ищем, пойдут за нами, чтоб мы их колдовством к нему вывели.

– Ой! Ну ду-уры, ей-Светл, что ж делать теперь?! Он там, должно, помирает, а мы ему целую дружину ведём!

Пырей я всё ж не на дружину насчитала, но одному лютому хватит, если скопом накинутся.

– Надо их запутать, – шепчу, хоть знаю, что уже не разумеют меня пыри. – Давай заведём их подальше, а там заговоримся на отвод глаз.

Припустили мы, на глазок подальше от деревни и не туда, куда трава нас посылала, пыри за нами. Тёмн и луну уж выпустил, засеребрилась над сосновыми макушками краюхой надкусанной, и как-то страшновато стало, нехорошо мне, будто не увожу пырей прочь, а во главе стаи бегу. Мысль подумалась совсем недобрая: так это ж я, считай, рукой поведу – и целую стаю нечисти наслать на кого-нибудь могу, так любого недруга забороть можно. Не знаю, откель у меня такие думы появились, но головой я потрясла и незаметно себя солнышком Светловым околёсила, вроде прошло. Надо, думаю, потом Горицвету спросить, не бывает ли у неё такого.

Нашли мы овраг, спустились туда, пыри за нами, ну мы и заговорились, обратно уж без них вылезли, побежали скорее, а лес незнакомый, ночь, заплутали, в общем. Тут травушки да деревья про лютого не слышали, пришлось кругами выходить сперва к тому месту, от которого пырей вели, потом по всем путям да наугад… Уж и рассвет настал. Мы мокрые, грязные, уставшие, а всё лютого ищем, слёзно даже стало, что не успеем, сгинет. Умотались и заблудились, присели на деревце дух хоть поллучинки перевести, не досидели, как нас с леса окликают:

– Эй, девицы! Вы мороки аль настоящие?

Глядим, стоит мужик, рука на мече, а навершие меча золотое – лютого меч! Да и с виду мужик, как нам Ждана описывали – вёсен тридцать, рыжий, усы с бородой короткие. Только кожанка порвана, рубаха в крови.

– Ты Ждан? – спрашиваю.

– Откель меня знаете? – хмурится.

Как мы обрадовались, вскочили, кинулись к нему – напугали аж, меч выхватил. Но потом видит, что мы невесты, а не нечисть, чуть успокоился.

– Нас старшой из Закамышек послал глянуть, где ты потерялся. Мы тебя уж искали-искали… – гляжу, меч всё ж не убирает. Ну и понятно, даже я ночью себя напугалась, откуда-то ему знать, что мы невесты незлые.

– Я – Горицвета, она – Врана, мы невесты, были в избушке охотничей, ждать тебя хотели, да засиделись, а вот уже ночь, за нами пыри увязались, мы давай их уводить, сами заблудились, а вот и ты к нам выходишь! – Горицвета всю историю в один выдох уместила.

У лютого глаза по луньке стали:

– Врана?!

– Знаешь ты меня, что ли? – удивилась я, вроде не знакомец мой и не ворон.

Лютый меч убрал.

– Слышал имя твоё… Давайте к избушке вернёмся, пока пыри не нагнали. Там всё расскажу. Тут дорога рядом.

– С тобой-то что приключилось? – спрашиваю.

Лицо у него странное стало, тяжкодумное.

– Расскажу, не поверите.

Ну мне-то так говорить нельзя, понятно, я сгорю вся с нетерпенья. Так уж наёрзалась, всё вопросы лезли, имя моё ещё знает, кое-как до избушки добежала.

Завалились мы в избу, он сперва печь затопил, быстро дрова занялись по его слову. Кашу понюхал, подумал, поставил греться. Горицвета тоже на стол достала, что у нас с собой было.

– Мы уж думали тебя спасать, так перепугались, когда заплутали, что не найдём, а вот он ты здоровенький, а мы-то нагадали, что ты на грани стоишь, ещё чуточку – помрёшь. Говорила же я, Враночка, что-то мы криво-косо нагадали.

– Да верно вы нагадали, невесты. Чуть не помер… До сих пор не верю, правда ли со мной приключилась или сон.

– Расскажи, – прошу. – Страсть взяла, как интересно! Хочешь, мы тебя от пырей зачаруем, чтоб за своего дружочка приняли? Мы так умеем.

Горицвета меня под столом пинает – ну это купеческая дочь в ней проснулась, мол, цены не просили, неча первой предлагать.

– О, это до́бро. Благодарственен буду.

– Ну ты уж говори, Ждан, чего там!

– Уф, с чего бы начать… Давай сразу скажу – повстречал я Мориву-смерть. И она мне сказала, чтобы я Вране про неё рассказал…