Холы-то, вообще, своих мёртвых тоже огню отдают, видели мы с Горицветой похороны пару раз. Костёр не такой уж большой складывают, дерево берегут, но всё ж как положено. Молитвы у них заунывные, но про то, как душеньке хорошо будет. Мужчинам поют про то, как со Светлом пировать станут, как в дружине его окажутся, женщинам да детям – про то, как в Светловых садах тепло да весело, как на коленях золотые котята мурчать будут, как можно будет в живых реках купаться да из солнечного света прясть.

Курганов, всё равно, по всей Степи видимо-невидимо. Какие-то, нам рассказывали, нойоны завещают себе возвести. Видели мы такие похороны – ну чисто праздник.

Холы поют, рассказывают Светлу, какой храбрый нойон был, какой мудрый, как Светловым правилам следовал. Самого нойона мёртвого наверху кургана сжигают, кости и прах в золотую урну собирают. Вместе с урной этой в курган лошадь нойона кладут, его собаку и его оружие. Дорогу к кургану лентами с бубенцами повязывают и цветами выкладывают, чтобы Мориве приятно было. Для неё же в кургане оставляют серебряные украшения, костяные бусы, ткани в подарок. Тут же пьют, едят и веселятся.

Ну это тоже по-разному бывает, как нам рассказали. Иногда нойон велит по себе днями плакать – и плачут. Как скажет нойон – так его родня и сделает.

А некоторые нойоны говорят их не сжигать, так хоронить. Договорятся с колдуном, например. Или с Князем Гадючьим, а то и с Тёмном, чтоб бессмертие обрести. А родня его, хоть Светла и страшится, а всё равно делает. Как придёт злой нав-нойон, успеет ли Светл защитить? Вот из таких похорон только дурное и выходит. В лучшем случае, обманет колдун такого нойона, и будет он в кургане нечистью какой землю грызть, и не выберется никогда. Хуже, ежели выберется – беда всем в округе тогда. Такой нав с собою из темна-нави горести и болезни принесёт.

А хуже всего, если колдун себя в кургане похоронить велит заживо. Значит – придумал, как Мориву обмануть, как кощеем стать.

Зароют такого – и неведомо, что он там под землёю творит. А только года пройдут – и выйдет из кургана кощей, голодный и страшный.

Я сама-то кощея, Светл миловал, во всей красе не видела, но слыхала, что разные они бывают. И безумные совсем, что с хохотом деревни вырезают, кровь людская сама к ним из жил тянется, и хитрые, рассудительные, кому не кровь, а знания милей, те, которые души людские пленяют. И заснувшие кощеи бывают, позабывшие, кто они, частью земли уж ставшие.

Вот такого-то мы с Горицветой и встретили.

Услыхали мы про Чёрный курган – так его в народе звали, потому как на нём трава вечно будто зимняя, мёртвая, хоть летом, хоть осенью. Ну нам, конечно, оно интересно стало, от чего так, что за заклятье лежит, какие тайны прочитать можно? Курган старый, сотня лет ему, уж всё добро из него неведомые охотники вынесли, а изнутри он – ну просто зал земляной, грибы там растут, корешочки, нам сказали. Вот мы и не побоялись, пошли глянуть, что за диво.

– А ежели кощеев? – вслух думаю.

– Ну так на кощея поглядим! – Горицвета хохочет, совсем не боится.

Спустились мы в этот курган, щепочки запалив да заговорив, чтоб не потухли, друг друга подначиваем, как ребятишки, мол, первая иди, нет уж, сама иди. Весело нам. А там вправду темно, тихо, и нет никого. Только змейки по сторонам ползут от света, гадючки чёрные. Ну да они нас не трожут, недовольно только шелестят, огонёчки в их чёрных глазках отражаются.

– Ау! Есть кто? – Горицвета кричит. Курган-то большой, несколько в нём комнат, эхо так и катится.

– Да что ты, Горицвета! – шикаю на неё.

– А что ты, испугалась никак? Княжьи камни ломать не боится, волков штопать не боится, а кургана тёмного боится? – Горицвете всё весело. Она уж к тому моменту все мои истории перечитала.

– Ты ж невеста Тёмнова, – говорю, – тебе беду накликать – только рот открой, а она уже тут.

Ну всё-таки выдохнула. И правда, я уж теперь колдунья не последняя, с разной бедой управлюсь, ежели что, думаю. А Горицвета всё кричит:

– Эй, кощеюшка! Есть ты тут? Принимай гостей дорогих! Хотим послушать, чего это на кургане трава вечно черна?

Покричала так – да успокоилась. Стоим, эхо слушаем.

А тут вместо эха ответ нам, по-хольски, хриплый, от него мороз по коже, словно в темна-навь заглянул:

– От… того… что борода моя черна.

Мы так и оцепенели, стоим, пошевелиться боимся. Я скорей всё про кощеев припоминать, а в головушке-то немного: только про то, что убить его можно, лишь смерть его найдя да разломав, да про то, что гостеприимство блюдёт. Тут Горицвета, конечно, специально или нет, а нас защитила, гостями назвавшись.

А голос дальше хрипит:

– Иди… те сюда… Посмотрю на вас… Сюда, к стольцу моему…

Мы переглядываемся – страшно, но когда ещё на кощея поглядишь, да так, чтоб он тебя сразу не съел! За руки взялись, впереди лучинки держим, а огонёчек слабенький, только под самыми ногами и видать, что есть. Насилу мы нашли место нужное, там уж нет и стольца-то никакого, всё мохами поросло.

А голос говорит:

– К стене… идите…

Мы лучинками светим, не идём всё ж. Глаза щурим – и тут уж в два голоса как охнем. В стене прямо, меж корней, не приглядишься – и не увидишь, лицо мужское застыло. Глаза впали, иссохли все, кожа серая, так череп обтянула, что трещинами пошла, зубов уж и нет почти, а всё ж два клыка волчьих торчат. Волос сухой, борода топорщится сеном чёрным. Губами еле шевелит, нас подзывает.

Быстро мы на кощея насмотрелись.

– Спасибо, кощеюшка, – говорю, да стараюсь, чтоб голос не дрогнул, – что принял да на вопрос наш ответил. Но пора нам, путь долгий держим.

Кланяюсь ему в ноги, да давай тихонечко назад отходить, Горицвету за собой тяну.

– Куда… же… гости, – голова хрипит.

Глядь, а корни, что в кургане, червями извиваются, земля дрожит. Ну тут-то мы с Горицветой так припустили прочь, что, наверно, и от чорта бы убежали. А всё равно не успели. Мы к выходу на свет солнечный, а его тут же корнями заплело. Земля над нами трещит, грохочет, и смех хриплый несётся:

– Гости… Гости дорогие… Оставайтесь…

Мы заклятья плести стали, а корни всё не слушаются, холодом их тоже не берёт, только крепче смыкаются.

– Ну всё, – Горицвета говорит, запыхавшись. – Вреда-то он нам не сделает, покуда мы гости, а всё равно не выпустит. Ох, на беду его я разбудила, прости, Вранушка!

– Разбудили его, точно! Помнишь, я тебе рассказывала, как Хлад лють усыпил? А лють же она – ну чисто волчий кощей. Что, ежели кощея такого, что в земле лежал, тоже усыпить снова можно? Ну-ка, давай, ласково с ним…

Горицвета кивнула и кричит:

– Ладно уж, кощеюшка, посидим тут с тобой, не будем хозяина обижать! Только какие посиделки без хорошей музыки? Вон, пусть нам Врана песенку на дудочке сыграет.

– Да… – хрипит курган. – Посидим… Подольше…

Я дудочку с пояса сняла и давай самую сонную колыбельную, что знаю, играть. Голос посмеивается, напевает что-то в ответ, засыпать и не думает.

– Да… Хороши гости… Играй… ещё. Только отчего ко мне не идёте… Ну… да… я сам приду сейчас.

Затрещало что-то в глубине, все гадючки, что вокруг нас вились, прочь кинулись. Горицвета вполголоса всё пытается корни распутать, а у неё не получается… Сердечко у меня ёкнуло, я глаза закрыла и уж через страх мелодию завела, которой меня Наведар научил.

Доиграла, глаза открываю, а рядом Горицвета спит, и гадючки спят, и корешки обвисли все. А в кургане тишина, как и должно быть.

Я Горицвету на свет вытащила, гадючек тоже на всякий случай забрала, в траве припрятала. Отдышалась малёк и на входе стала заклятие наговаривать, чтобы корни накрепко вход затянули, да земля осыпалась. Руку порезала, кровью и Тёмновым знаком заклятье закрепила на камне, заодно и предупреждение для таких, как мы, любопытных.

Горицвету насилу растолкала.

– Ох, – Горицвета глаза протирает, – чуть там навеки не остались. Спасибо, Вранушка, вытащила!

– Потом поспасибкаемся. Давай скорее подальше уйдём.

– Это дело…

Молча мы потом удирали на лошадке нашей верхом, только к вечеру и остановились.

– Голос этот курганный в голове так и трещит, – Горицвета говорит. – Наведар ещё твой успел присниться, пока там лежала. И гадюка мне в кафтан заползла. Зато знаю, почему трава на кургане чёрная.

Переглянулись мы – и давай смеяться на всю Степь.

Ну, перенервничали, конечно.