Театр! Любит ли кто театр, так как люблю его я? Вероятно, многие любят его по-разному! Я же полюбил театр уже в довольно зрелые годы. Детство и юность мое прошло в глухих окраинах Советского Союза, одни их названия говорят о многом: Ленинск-Кузнецкий, Балей, Петровск-Забайкальский, Прокопьевск, Первомайский…
После того как я потерпел фиаско с поступлением в военное училище я оказался буквально у «разбитого корыта». Ах, как мне несколько лет грезилось учиться и жить в культурной и пролетарской столице нашей необъятной страны, – в Ленинграде. Увы, мечта не сбылась, и пришлось отправляться на новое место жительства. В последний момент, я попытался со своими экзаменационными оценками зацепиться за педагогический институт – пересидеть годик до следующей попытки поступления в военное училище, благо пришлось делать пересадку с поезда на поезд в Чите, однако ожидая очереди на прием документов в ректорат, черт меня дернул зайти пообедать в студенческую столовку. Вкус отведанного подобия «пищи» сразу отбил всякую охоту поступать в этот вуз. Представив, что придется этим питаться целый год – сразу потерял всякий интерес к профессии педагога. Заработать язву желудка к двадцати годам? Нет, спасибо! Стало понятно, почему школьные учителя такие злые – вероятно, всему виной студенческие столовые!..
Скрепя сердце купил билет на поезд и поехал дальше, к новому месту жительства родителей.
Калангуй действительно оказался небольшим, грязным, запыленным убогим поселком затерянный в бескрайних степях южного Забайкалья – настоящее прибежище для бродяг, бичей и не раз отсидевших в лагерях бедолаг. Рабочий поселок застрял в распадке у ручья, между двумя голыми сопками с редким кустарником, и продувался ветрами и зимой, и летом, и, как и все подобные населенные пункты, образовался на месте ликвидированного лагеря системы ГУЛАГ. Центральная площадь с обязательным памятником Ленину, парадный «проспект» с десятком хрущевских или даже сталинских двух этажных домов, деревянный Дом культуры – вот и вся цивилизация. В противоположную сторону от каменных домов и от ДК, вдоль широкого распадка простиралась вереница деревянных бараков и убогих домиков частного сектора намертво сцепленная и сплетенная почерневшими заборами. Бараки ползли прочь отсюда, и замерзли долгой суровой зимой? И, чем дальше от клуба отползли эти хибары, тем они были более жалкими и ветхими – так называемый преступный район Чигинак.
На другой окраине поселка, у подножия хребта, пыхтела и поскрипывала старенькая шахта, добывавшая ценнейшее сырье – плавиковый шпат, применяемый для выплавки легированной стали, необходимой в оборонке, для броневой стали. Позади шахтоуправления возвысилась черная гора-террикон – поднятая «нагора» бесполезная порода. Почти вплотную к шахте прилипла обогатительная фабрика, которая перерабатывала добытое из недр земли ценное сырье – промышленный центр.
В шахте на подземной работе до исполнения совершеннолетия подросткам трудиться запрещалось по закону, да и честно говоря, я не горел желанием с юных лет приобрести силикоз – профессиональное заболевание местных шахтеров, да и, пожалуй, шахтеров всей страны. А на обогатительной фабрике, где платили очень хорошие деньги, увы, мест не было. Кстати, поселковые умельцы-мастера подрабатывали поделками из попутно добываемого минерала чароита, делали чернильные приборы и прочие безделушки для приезжего московского и читинского начальства.
И куда мальчонке без специальности и профессии в этой дыре податься? Почти по блату, удалось устроить учеником в звено слесарей в центральные механические мастерские – ЦММ. Эти мастерские были забавной шарашкиной конторой, занимающейся ремонтом оборудования шахты и фабрики и обслуживающей окрестные совхозные и колхозные МТС. В немногочисленном трудовом коллективе помимо слесарей был токарно-фрезерный цех, в основном пустующий кузнечнопрессовый цех и передвижная бригада сварщиков.
На самом деле слесарь из меня был практически никакой. Конечно, в школе проводились занятия по производственному обучению, но помимо работы напильником и ударов молотком по зубилу, из этого обучения слесарному делу он ничего ценного не вынес.
– Послал бог помощника, – скривился, словно от зубной боли звеньевой Баранников. – Ладно, что-нибудь придумаем. Разберемся. Пока садись на лавочку – я скоро…
И бригадир со скоростью спринтера рванул к начальству, чтобы попытаться отбиться от нежданно-негаданно свалившегося на их голову ученика. Действительно, зачем звену лишний рот? Рабочие «сидели» на сдельщине и никаких ставок: как наработал, столько получи. Но прежде подели на всю бригаду. По штату в звене слесарей ЦММ было всего двое: сам Владимир Владимирович Баранников, крепкий сорока пяти летний мужчина и Макар Алексеевич Тутышкин, сухонький беззубый старикашка пятидесяти восьми лет.
Баранников вернулся из управы злой и раздраженный: начальством было велено учить молодежь – растить молодые кадры! Буркнул что-то неопределенное и вместе с Алексеичем ушел в другой цех, а я полдня просидел на лавочке. Каким занять общественно полезным трудом своего ученика, «наставники» придумали лишь после обеда: прошамкав что-то неразборчивое, Алексеич вручил мне огромный напильник, подвел к разобранному редуктору и велел шабрить.
– Чего делать? – не понял ученик. – Швабрить?
– Тьфу ты, серость! Не швабрить – шабрить! Проводишь смазанной маслом линейкой по поверхности и шоркаешь места, которые особо выделятся. Надо сделать поверхность как можно ровнее – снять выработку.
– А зачем?
– Ты явился выучиться на директора или на слесаря? – уставился подслеповатыми глазами поверх очков старый слесарь. – Делай что велено! Умник! Надо выровнять поверхность, чтобы прокладка потом легла плотнее, и масло через нее не погнало из редуктора. Ясно?
– Как не понять…
– Потом возьмешь керосин и тщательно вымоешь редуктор внутри и снаружи от масла и грязи. Уяснил?
– Угу! – кивнул ученик и шмыгнул носом.
Битый час я шоркал напильником поверхности двух половинок редуктора, и натер себе большущие мозоли. Пару раз в наш закуток забегал суетливый Баранников: недовольно качал головой, хмыкал, кряхтел, шмыгал носом и вновь убегал по каким-то своим делам.
Когда руки заныли от напряжения, я вытер руки о спецовку и присел на лавочку – передохнуть. И тут как тут появился весельчак и балагур чернявый мужик лет тридцати.
– Бум знакомы: Андрей Пикоткин – лучший токарь цеха и секретарь партийной ячейки мастерских!
Мы обтерли грязные ладони ветошью – поздоровались.
– Сачкуешь? Опять жопой лавку давишь?
– Перерыв…
– Рановато, паря! У нас установлен официальный перекур после двух часов работы! – нравоучительно пояснил долговязый, худощавый токарь и предложил практиканту папироску «Беломор». – Закуривай…
– Спасибо, сами травитесь, не курю!
– А по чо так? Экономишь деньги?
– Я старовер! – отшутился я.
– A-а… юморист…
– Ага. Здоровье берегу…
– Понятно. Кто не курит и не пьет…
– Точно! Хочу здоровым помереть…
– И чо же? И вина не пьешь?
– Вино пью. Но хорошее, редко и понемногу…
Токарь огляделся по сторонам, хитро подмигнул и потянул ученика за рукав:
– За мной!
В раздевалке между шкафчиками со сменной обувью и одеждой, вокруг двух откупоренных поллитровок водки, топтались три токаря и три молодых подмастерья, ученики вроде меня – Вовка Захаров, Мишка Метелев и Санька Лыков. Работяги пили из общего импровизированного стакана, сделанного из обрезанной половинки пивной бутылки. На замызганной газете разложили хлеб, лук, сало и лимон.
– Ну что, новичок – слабо? Или будешь? – ткнул стаканом в сторону меня молодой сварщик.
– Нет. Водку не пью…
– Смотри-ка – совсем еще салабон! – покачал головой рыжий сварщик.
– Не выкобенивайся, будь в коллективе! – легонько толкнул в спину Пикоткин.
– А разве партийные во время работы выпивают? Как же трудовая дисциплина?
– Ишь ты, сознательный! Чо, хочешь доложить начальству?
Я поежился. Так можно невольно в стукачи попасть – работяги быстро выживут с предприятия. Влип – сболтнул не подумав.
– Докладывать не побегу, но и водку не люблю.
– Ладно, для интеллигентов есть хороший портвейн – «Кавказ»! – Андрей вынул из металлического шкафа початую бутылку.
От портвейна я отказываться не стал – нехорошо обижать дружелюбный рабочий класс. Отхлебнул, закусил долькой лимона, и поспешил обратно к напильнику. Баранников в этот момент как раз вновь пробегал мимо, подозрительно скосив глаз на ученика, но вроде не заметил недавнего отсутствия.
Вскоре возле разобранного на запчасти редуктора опять появился раскрасневшийся Пикоткин. Молча потоптавшись рядом с минуту, хрустя сухарем и соленым огурцом, заговорил уже без обиняков:
– Ты сам-то комсомолец?
– И что?
– Проставляться-то собираешься? Я тебя как парторг мастерских спрашиваю напрямую: думаешь вливаться в коллектив или нет? Чо молчишь как неродной?
– Денег нет, – буркнул я. – Если только с получки…
– Паря, так дело не пойдет – народ хочет сейчас. Могу занять…
– Я в долги не влезаю. Сказал же – с получки!
Токарь скроил недовольную гримасу:
– Эх, паря, жаль! А то сегодня у мужиков хорошее настроение. Ну, как знаешь…
Вскоре ученики окончательно стали своими в трудовом коллективе: молодежь купила с аванса четыре бутылки водки и две бутылки вина, незатейливую закуску – угостили коллектив. Вино выпили мы на двоих с Вохой Захаровым – тот водку тоже не уважал.
– Мой батя от этой гадости больно рано помер. Мамку расстраивать не хочу – боится за меня, что могу тоже к водке пристраститься, – пояснил Воха. – Беспокоится за дурную наследственность. Да и невкусная она – водка-то…
Трудовой день в мастерских был организован довольно забавно: коллектив со всех ног несся в цех к восьми часам, толкаясь плечами и с гоготом прорываясь через две калитки. Опоздавшие получали устные замечания или последнее «китайское» предупреждение от молодого мастера Иннокентия. Чаще всего опаздывали ученики Воха и Мишка. Воха, потому что жил далеко, на дальнем краю поселка, в том самом печально известном районе, населенном в основном бичами под названием Чигинак, а Миха Метелев – по лености и избалованности – у этого несостоявшегося студента папа был главный инженер фабрики, а мама директор школы.
Мне в этом плане повезло – жил практически через забор с мастерскими, от порога квартиры до калитки две минуты хода, но и он часто нарывался на порицания за минутную задержку.
– Пацаны, спать надо меньше и вставать раньше! – бурчал, слегка заикаясь, рябоватый мастер цеха.
Молодой выпускник института авторитетом у рабочих не пользовался, поэтому ругал почем зря зеленую молодежь – срывался на тех, на ком мог отыграться. Желая сделать быструю карьеру, Иннокентий не раз предпринимал безуспешные попытки вступить в партию, но работяги, недавние дембеля, над ним постоянно подтрунивали и каждый раз отказали в приеме.
– Верно, кто рано встает, тому бог дает, – поддакивал молодому начальству Баранников, а затем отправлялся в кабинет мастера поболтать по служебному телефону минут пятнадцать с женой, работавшей в заводоуправлении.
А бригады тем временем наскоро проведя перекличку, усаживались в полном составе на лавочке у ворот на перекур-пятиминутку. Порой пятиминутка затягивалась минут на двадцать. Мишку Метелева эти перекуры бесили:
– Ну и что с того, что я задержался на пару минут – вы махорите уже почти полчаса!
– Потому, что в рабочем коллективе должна быть строгая дисциплина! – поддерживал мастера парторг Пикоткин. – Твое опоздание – это трудовая диверсия! В тридцатые годы лет на пять срока такое разгильдяйство тянуло. Надо будет тебя хорошенько пропесочить на комсомольском собрании!..
Работа в звене со скрипом, но все, же пошла: обычно придя на работу, минута в минуту, я получал от Баранникова наряд на очередной редуктор и со вздохом брался напильник. Я начал было уже подумывать, что «карьера» слесаря так и окончится с напильником в руках и руки окончательно превратятся в один не заживаемый мозоль и тут мне несказанно подфартило – мастеру зачем-то понадобились квадратные шайбы.
– Иннокентий велел нарубить сотню квадратных шайб, а мне некогда этой ерундой заниматься, – пояснил звеньевой чумазому ученику. – Работа плевая, как раз для тебя.
– Не понял, что надо делать? – уточнил я задачу. – Квадратные шайбы? Шайбы вроде круглые…
– Не умничай! Иди в сварной цех, там найдешь Фролова и просишь, чтобы тебе нарубили из листа железа штук двадцать метровых полос. Металл сильно толстый не бери – возьми четверку. Принесешь нарубленные заготовки сюда, возьмешь сверло диаметром на восемнадцать, вот станок – сверли. До завтра надо сделать сотню штук.
– И как часто в полосах делать дырки?
– Дырки у твоих девок, а в шайбах отверстия!
Я почесал от досады затылок – опять промашка.
– Ну, отверстия…
– Без ну. Через четыре сантиметра. За дело!
Ученик, чертыхаясь, поплелся в соседний цех.
Рыжий сварщик Фролов слегка побурчал, пошутил над неумехой:
– Учись студент! Показываю один раз, а дальше сам!
– Думаешь, эти корявые шайбы кому-то еще понадобятся? – удивился я и с сомнением покачал головой.
– Работай, философ, не гунди!
– Да мне-то что, хоть квадратное катать, хоть круглое носить – смену оттрубил и домой.
Сварщик, нехотя, с брюзжанием, подключил гильотину, показал, как правильно и безопасно рубить металл, похлопал по плечу и предостерег со смешком:
– Будь аккуратнее – не отруби себе чего-нибудь! Побереги пальцы, особенно двадцать первый! – и ушел, дурацки гогоча, радуясь своей сальной шутке.
А я до обеда мучился, с опаской нарубая металл, думая, прежде всего не о деле, а о целости рук. Наступило время обеда – я поспешил домой по расквашенной от грязи дорожке, наскоро перекусил и бегом назад. Теперь предстояло разметить ширину шайб, наметить керном отверстия и качественно выполнить поставленную руководством задачу.
В этот день я впервые даже не присел: работа понравилась – гораздо интереснее унылой возни с напильником. Станок урчал, во все стороны летела стружка, сверло дымило.
– Ты что творишь, вредитель! – накинулся на «студента» Баранников с перекошенным от гнева лицом. – Сожжешь все сверла! Покупать будешь за свои деньги!
– А я виноват? Оно само дымит…
– А воду включить не додумался? Бестолочь! Вон ту кнопку нажми…
Работа пошла быстрее. После того как все отверстия были просверлены – отправился к гильотине рубить шайбы. Это дело было еще опаснее, ведь надо было полоску постепенно придвигать к многопудовому лезвию – последний удар гильотины производил, осторожно подталкивая укорачивающийся остаток пластины палочкой. Наконец нарубив и собрав результаты суточного труда в кучу, и нанизав на стальную проволоку, оттащил связку в бригаду.
Макар Алексеевич почесал затылок, пожевал в размышлении тонкие губы и буркнул:
– Сойдет. Завтра рубани еще сотню…
Шайбы для государства оказались поистине золотыми – по расценкам мастерских одно такое квадратное изделие стоило двадцать копеек. Почему так дорого? Дело копеечное, а возни с ними много – старики слесаря и не брались: то ли дело перебрать за пару дней дорогостоящий двигатель, насос или ротор. Вроде бы все экономически обосновано…
Баранников обрадовался, что шайбы для звена вышли выгодной и прибыльной темой – велел продолжать работу теми же темпами.
И я погнал план, – за месяц наделал триста штук и заработал на «артель» шестьдесят рублей!
– Молодец! – похвалил Баранников. – А от тебя, оказывается, может быть даже польза…
Еще бы не быть пользе, ведь зарплата ученика всего сорок рублей, и выходило так, что уже на третьем месяце учебы – я работал и на общий бригадный карман. Закрывая наряды по итогам месяца, и подсчитывая зарплату, мастер и звеньевой обычно спорили до хрипоты, но в тот раз они ругались особо громко, ведь звено перевыполнило план на двадцать процентов.
Получив получку, работяги, как водится, обмывали ее. Более ответственные и семейные спешили по домам, со скоростью обратно пропорциональной количеству выпитого, а холостые и самые безответственные на проходную не торопились, и далеко не всем удавалось донести до семей трудовые рубли в целости, ведь захмелев, рабочие становились щедрее – дурели. А на центральной улочке подвыпивших перехватывали широко и радушно распахнутые двери «шинка»: пивной и одновременно рюмочной…
Отучившись три месяца, «студенты» успешно сдали экзамены – получили начальные квалификационные разряды и стали полноправными членами рабочего коллектива. Теперь за изготовление квадратных шайб я взялся «с огоньком» и задором, ведь отныне мой заработок был гораздо больше жалкой ученической ставки.
Я чуть напряг извилины и внес рационализаторские изменения в процесс: изготовил приспособления, и стал скручивать мини-тесками металлические полосы с двух сторон и не по одной или две, а пачкой – по пять штук. Дело спорилось – в конце месяца накрутил пять связок по сто штук.
Баранников обрадовался: пятьсот шайб!
Мастер вновь долго препирался со звеньевым, а затем отправился с нарядами в бухгалтерию. Экономист срезала расценки – теперь шайба стала стоить лишь десять копеек. Сплошное расстройство слесарям. Выходило, что шайб изготовлено больше, а денег звено получило меньше. Конечно, помимо шайб я продолжал помогать наставникам в черновой работе: зачистка, шабрение и прочий неквалифицированный труд, поэтому Баранников похмурился, покривился, похмыкал, но закрыл табель молодому слесарю на восемьдесят рублей.
– Старайся! Смотри, как работаем – учись. Мы не намерены тебя содержать – у нас дома своих ртов хватает! – буркнул звеньевой сердито.
И я вновь уперся: две недели рубил, сверлил и снова рубил металл, наделал десять связок и по предварительным расчетам заработал сто рублей.
Однако у мастера и нормировщицы были свои экономические расчеты. Баранников буквально взбесился, и орал как резанный, получив обратно обсчитанные и подписанные начальством наряды – стоимость шайбы срезали до пяти копеек. Выходило, что молодой слесарь заработал всего лишь пятьдесят рублей! Звено выручила разборка и переборка дорогостоящего двигателя, а также наряд на земляные работы: молодежь мастерских, а среди них и я, в трескучие сорока градусные морозы ломами и отбойным молотком прорубили траншею для новой теплотрассы.
Такая несправедливость со стороны руководства мастерских разозлила «студента» по-настоящему, а на фундаментальные основы социалистической экономики я не на шутку осерчал, и вновь занялся рационализаторством – закреплял в пакет не пять полос, а восемь, девять или даже десять. Сверла не берег, да и себя не жалел тоже. Гильотина рубила, сверлильный станок без устали жужжал и даже рычал, раскаленная стружка впивалась в лицо и руки, норовя обжечь или разбить защитные очки, а спецовка была мокрой насквозь от пенной охлаждающей жидкости. В конце каждого рабочего дня, я с ног до головы был осыпан мелким металлом, но план концу месяца вновь был ударно перевыполнен. Партиец Пикоткин посмеивался и с нескрываемым ехидством нахваливал:
– Да ты стахановец! Пора кандидатом в партию принимать! Не пьющий, не прогульщик и добросовестный…
Баранников с Макаром Алексеевичем подсчитывали и радовались – «нагора» выдано три тысячи шайб.
Но начальство вновь подсчитало, подумало, и звено прослезилось – расценки снизили за одну шайбу до трех копеек. Радовало, что хоть со следующего месяца. Ну, да ладно, это ведь будет в следующем месяце, а нынче в моем кармане шелестело сто пятьдесят рубликов.
Мужики из соседних бригад посмеивались и подначивали: дескать, кто кого переборет, ты управленцев или они тебя?
Битва «урожай», точнее за шайбы и против снижающихся расценков продолжалась – даешь вал! Вновь «рванул» на себе рубаху и перевыполнил план. Месяц не отходил от станка, но выдал пять тысяч шайб. Мастер этого трудового подвига ожидаемо не оценил.
– Что творите, негодяи! – раздавались из кабинета вопли Иннокентия, во время оформления нарядов. – Вы решили весь металл мастерских извести? Я запрещаю делать эти дурацкие шайбы! Их уже девать некуда! Прекратить!
– И мусорный контейнер переполнен стружкой. Вы подрываете социалистическую экономику! – подначивал мастера и звеньевого юморист Пикоткин. – Баранников, да тебя за вредительство надо вызвать на заседание парткома и объявить выговор…
Владимир Владимирович злился, топал ногами, но с начальством поделать ничего не мог, со следующего месяца шайба стоила уже одну копейку.
– Что будем делать? – обратился я вслух сам к себе и сотоварищам. – Управы нет на бюрократов! Наше дело дать план и вал! Совсем замордовали рабочий класс…
Баранников слыл в ЦММ рвачом, готовым удавиться за копейку, тем более что в «шайбовом» деле счет шел не на копейки, а на десятки рублей. Бригадный подряд заставлял звеньевого постоянно думать о молодом слесаре, ведь с ним придется делиться заработанными рубликами.
– Хрен с ними – прорвемся! Обязуюсь сделать десять тысяч шайб за месяц! Беру повышенное обязательство! – пообещал я, и помчался в соседний цех к гильотине.
Борьба за валовой продукт шла с переменным успехом и завершилась к июлю – подошло время отпуска. А с сентября молодых рабочих бросили на помощь селу – на покос, с сохранением средней заработной платы, что было выгодно всем бригадам. А потом подоспел призыв в армию…
Перед «проводинами» призывники зашли в цех с водкой и закуской. Проходя мимо склада, я кинул взгляд на открытую кладовку, в которой высилась пирамидой «Хеопса» груда квадратных металлических изделий – плоды его трудовой деятельности. Через пару лет, уже курсантом военного училища, я заглянул к старым товарищам в мастерские – на моем месте трудился незнакомый прыщавый тощий шкет. Взгляд вновь наткнулся все на ту же шайбовую пирамиду.
…Эх, видимо эта груда ржавых шайб стала одной из капель, подточивших, или правильнее будет сказать – утопивших неэффективную социалистическую экономику…
А причем тут театр? Служить я попал в Подмосковье. В учебную часть меня везли долгие пять суток, ведь путь был неблизким: автобусом, поездом, самолетом, вновь автобусом. И началась долгая, унылая, беспросветная и тяжелая муштра – бесконечных полгода. Но были и светлые мгновения счастья. Одна из счастливых мгновений экскурсии в столичный театр. Почему-то шефские спектакли давались в Театре имени Пушкина. На дневной спектакль нас доставили комфортабельными автобусами «Икарус», выгружали, рассадили в зале, потух свет, открылся занавес, и начиналось представление – «Без вины виноватые». Почти о нас, солдатах – мы всегда были в чем-то виноваты…
Появились актеры, я опешил: на сцене играл сам блистательный Константин Григорьев, – а ведь совсем недавно этого артиста я видел в кинофильмах «Трактир на Пятницкой», «Транссибирский экспресс»! Случилась сказка, я попал в мир настоящего театра, который прежде мог видеть лишь в телевизионных спектаклях.
Вскоре на весь зал раздавался богатырский храп – почти все утомленные муштрой молодые бойцы крепко спали, и вместе с ними спали и сержанты, которые должны были следить за порядком. А я продолжал смотреть во все глаза за происходящим на сцене…
Вновь в театр я попал уже во время учебы в Свердловске (ныне Екатеринбурге) в военном училище. Для курсанта, чтобы не одуреть от учебы и иметь возможность регулярно выходить в город, главное найти какое-то занятие – хобби: рабочая команда, наука, спорт, бальные танцы, участие в ВИА, хоровое пение.
У меня особых индивидуальных талантов не оказалось, и я записался в созданный при училище хор. Этот наш народный хор впоследствии стал лауреатом и дипломантом конкурсов – академическим. Помимо пения, для хора устраивались экскурсии: в музеи, в театры оперы и балета, оперетты, драматический театр! И я вновь стал посещать театр, но теперь уже регулярно.
Прошло много лет, и, поселившись в пригороде Санкт-Петербурга, я стал настоящим заядлым театралом, завсегдатаем нескольких театров города, подружился со многими известными актерами и театральными деятелями. Написал три пьесы, которые, увы, пока безуспешно, пытаюсь их поставить на сцене…
А вот вспоминаю некоторые совершенно реальные истории всегда с большим удовольствием, особенно, когда пишу книги для детей, пьесу для детского театра «Приключения Юляшки-Потеряшки».
Итак…
Однажды меня пригласили в театр на премьеру антрепризы. Приглашение было получено от одного очень известного Народного артиста, актера старой советской школы – папиного товарища по литературной секции – Ивана Ивановича Краско. Пригласительный был на две персоны, но супруга пойти в театр не смогла, была занята по работе, и я, как примерный папа, взял с собой на спектакль маленькую дочурку. Спектакль был для взрослых, но я уточнил у актера Ивана Ивановича, можно ли прийти на эту антрепризу с семилетним ребенком.
– Конечно можно! Она у тебя вполне уже самостоятельная, – ничуть не раздумывая, заявил Иван Иванович. – Мои сыновья помладше твоей будут, но уже видели эту постановку пару раз!
Услышав про театр, Юля с радостью согласилась, она очень любила бывать на Невском, гулять по центру города, глазеть на старинные здания, на красивые витрины, на дорогие машины. Тем более, что поход в театр гарантировал помимо основной программы еще и всяческие угощения, как то: мороженное, лимонад, пирожные, чипсы.
Сборы были не долгими (лишь полчаса), и не имеющими ничего общего с выходом в театр вместе с женой: там и часовой макияж, и прическа, и перебирание десятка нарядов. Раз-два, и папа с дочкой уже вполне готовы чтобы двигаться в путь. Главное дело – не забыть варежки и аккуратно завязать на шее шарф. Носить варежки и перчатки Юлечка категорически не хотела, и шарф ей тоже постоянно мешался, мол, трудно дышать. Но уговорами и обещаниями купить большую шоколадку удалось добиться согласия экипироваться в соответствии с требованиями мамы.
– А не то оба сидите дома!
Пришлось Юле смириться и спрятать пальцы в рукавичках. На улице было сыро и ветрено, но до автобуса добежать всего пять минут. Три пересадки на разные виды транспорта, но успели вовремя и прибыли за полчаса до начала представления. От метро по Садовой улице шли уже не спеша, и прямо у входа встретились прямо у входа с запыхавшимся Иваном Ивановичем.
– Ах, Женька, негодник! Обещал подвезти на машине, и не подобрал! Уф! Наверное, опять с девицами время проводит! Задержался, понимаешь ли, где-то! Сейчас я его хорошенько пропесочу…
– Трубку надо включать, дядя Ваня! – запротестовал выглянувший из гримерки молодой, но очень талантливый артист Евгений, парируя обвинения коллеги. Он уже был переодет и в гриме. Евгений поприветствовал вошедших, и после крепкого рукопожатия продолжил: – Иван Иванович! Как же я могу вас найти в многолюдном центре, если вы не отвечаете на звонки…
– Ой, виноват, Женечка! Оплошал, старый! А я вдобавок еще и ни за что ругаю тебя. Наверное, тебе икалось сидя за рулем?
С этим молодым актером Ивановым я тоже был шапочно знаком – несколько раз бывали в общей компании после спектаклей.
– Друзья мои, мы начнем гримироваться, а вы сходите в буфет, а потом в быстро зрительный зал, – тактично выпроводил гостей Иван Иванович. – Но после спектакля обязательно заходите на полчасика! Посидим, поболтаем!
– Ну, наконец-то, – пробурчала Юля и радостно потянула меня за руку. – Идем скорее, а то скоро дадут третий звонок!
– Ишь ты! Разбирается… Растет театральная барышня! – усмехнулся Иван Иванович.
– Конечно! Я ведь уже пять раз была в детских театрах! – воскликнула Юлечка и побежала вприпрыжку по лестнице, перескакивая через две ступеньки.
Дочь наскоро выпила в буфете стакан сока, съела бутерброд и пирожное, запила все «Колой», вытерла рот салфеткой и добродушно заявила:
– Я согласна пойти с тобой после спектакля за кулисы и слушать ваши разговоры, если в антракте будет еще и мороженое!
Делать нечего, пришлось согласиться. Зрители начали покидать буфет, мы (папа и дочь) поспешили в зрительный зал, занять места согласно контрамарке. Прозвенел третий звонок, и началось первое действие.
Это была комедия, в которой занято всего три актера. Двух артистов мы уже представили, а третьим действующим лицом была известная театральная актриса, игравшая престарелую примадонну на пенсии, проживающую в пансионате для бедных и забытых артистов.
Иван Иванович играл старика-коридорного, а Евгений молодого жиголо, пройдоху, вытягивающего из дамы последние средства.
Старушка от скуки декламировала коридорному стихи, читала отрывки из монологов, рассказывала театральные байки, а тот с восхищением и даже с упоением слушал и восторгался актрисой.
– Ах! Браво! – поминутно восхищался старик и бурно аплодировал. – Восхитительно!
– А у вас есть талант, – заявила дама коридорному. – Мы могли бы сыграть маленькую драматическую пьеску.
– О, как я был бы счастлив! Театр – это мечта моей юности! К сожалению, несбывшаяся, я ни разу так и не побывал в настоящем театре…
– А мы сейчас сыграем прямо тут! Эта комната не нуждается в дополнительных декорациях. Но нам не хватает третьего исполнителя… – слегка подосадовала прима.
В этот момент на сцене появился Евгений и закатил скандал даме и истерику. Потом, получив свои денежки, собрался было улизнуть, но актриса и старик принялись дружно уговаривать жиголо ненадолго задержаться – подыграть приме.
– Здесь? Вот прямо тут, в этом сарае? – громко рассмеялся молодой повеса, но шикнув, старик-портье всучил ему несколько купюр.
– Ладно, уговорили, – нехотя согласился ловелас и снял пальто.
Действие подошло к кульминации. По сюжету от молодого человека требовалось встать перед коридорным на колени.
– На колени! – требует прима шепотом.
– Что? Я? Встать тут на колени?
– Встаньте на колени, пожалуйста…, – просит коридорный.
– Я?!
– Да! Встаньте же вы на колени, экий вы братец непонятливый!
– Я?! Перед ним?
– Да! Встань же на колени! – бормочет умоляюще старик.
– Вы это серьезно?..
Тут Юля не выдерживает и громко кричит на весь зрительный зал:
– На колени!!! Встань на колени! Что не понятно! Иван Иванович же просит…
Артист невольно посмотрел в зрительный зал.
– Тебе же сказали – встань на колени! – вопит Юляша.
Что с нее взять – ребенок! Привыкла, что на детских спектаклях зрители бурно реагируют и участвуют из зала, с мест репликами во время действия.
Евгений недоумевает и вновь невольно оглядывается.
– Вставай же на колени! – не унимается дочь, несмотря на мои попытки ее усмирить.
– Прекрати! Тихо! Это спектакль! – зашипел папа и одернул дочь.
– А чего он не становится? Его же дедушка Ваня просит, – переходит дочь на шепот и продолжает возмущаться. – Какой непонятливый дядечка!
Зрители в зале буквально покатываются со смеху. Актеры тоже улыбаются, а Евгений, словно по приказу Юляшки нехотя становится на колени. Далее спектакль плавно и без экспромтов пошел к своему финалу.
Занавес, аплодисменты, цветы, поклоны. Зрители расходятся. Мы с дочерью пошли в гримерную. Иван Иванович усмехаясь, угостил Юлечку шоколадом, потрепал за косички.
– Видишь, Женя, какой сегодня у нас был хороший партнер!
– А что, вышло удачно, – улыбнулся я. – Вполне органично, можно сказать, подыграла.
– Хорошо получилось, но лучше не повторять! – попросил Народный артист. – А то вдруг в следующий раз экспромт не удастся…
Спрашиваете, люблю ли я театр?
Обожаю!!!