Снежинки кружатся медленным вальсом в сумраке засыпающего города. Маруся сонно разглядывает на стекле оконца в деревянной раме причудливые морозные узоры.

– Сегодня будет театр, – в полудреме шепчет она, сжимая в маленьком кулачке подарок – серый истрепанный билетик.

Маруся закрывает крошечные глазки и видит чудо: украшенную пестрыми флажками и лентами Фонтанку.

– Ах, как чудно! – вскрикивает она, вкидывая своим ручки.

– Давно Ленинград не был так богато украшен, а ведь маленьким мальчиком я знавал его ослепительным Петербургом, – Маруся чувствует родного человек, слышит до боли знакомый голос.

– Папочка? Папочка, как я скучала по тебе! Почему ты так странно одет?

Арлекин в изящной золотой маске приподнимает уголки губ, поднимая на руки девочку.

– Потому что я сегодня твой проводник. Сегодня будет театр.

– Мы с мамой ходили в театр, правда-правда. Было так красиво, а актерам… А актерам все давали хлеб. Им нужнее: они так стараются для нас.

Марусин проводник улыбается еще шире.

– Я так рад, что ты смогла посмотреть постановку.

– Бабушка говорила: ты уехал очень далеко. Папа, ты показываешь деткам театр?

– Нет, милая, там, где я был, нет ни театра, ни таких очаровательных детишек, как ты.

Маруся и Арлекин проходят около Аничкова дворца, во дворе зайцы и белки бросают серпантин на елки и ставят лавки со сладостями.

– Папочка, смотри-смотри: зайцы-зайцы. А там были зайцы? – восторженно спрашивает Маруся.

– Нет, дорогая, там были лишь холод и тьма, – лицо Арлекина тускнеет.

– Мне так плохо без тебя и без мамы. Теперь я боюсь больших черных машин и зиму.

– От чего боятся ее? Ведь так красиво и Новый Год. Бабушка еще печет калачи на Рождество?

– Печет-печет. Голодно зимой, мама заболела в декабре.

Маруся опускает ресницы и начинает плакать: особенно сильно она скучает по матери.

Около Гостиного Двора танцуют девушки в бальных платьях.

– Маруся! – девочка оборачивается на зов.

Мама стоит в середине круга в белой дымке.

– Мамочка. Сегодня я самая счастливая во всем свете!

Уже был близок шпиль Адмиралтейства, а Маруся не отпускает рук своих родителей, таких теплых и любимых. Она боится, что едва откроет глаза, как вся сказка падет, уводя за собой маму и папу.

На Дворцовой площади актеры в разноцветных костюмах строят из ларчиков и деревянных коробов сцену, а собаки в колпаках раздают в креманках.

Среди светлых занавесей играют «Снежную королеву» про добрую и великодушную снежную правительницы, похожую на Марусину бабушку.

Но все внезапно вьется метелью, пропадают отец и мать.

Маруся открыла глаза, вокруг были ряды больничных коек. Высокий худой мужчина маневрировал между железных прутьев.

– Ну, как себя чувствует пациент? – он, улыбаясь, положил большую ладонь на Марусин лоб.

На соседней кровати сидела бабушка, белая и невидимая.

– Дядя Доктор, бабушка, – радостно залепетала девочка, – я видела театр и маму с папой.

Доктор грустно взглянул на Марусю, та тихо прикрыла глаза, не переставая смеяться. Через несколько минут она затихла.

И сон ее был долог.

Над дверью значилась надпись: «Менингитное отделение». Мужчина затворил за собой дверь.

– Елена Дмитриевна, девочка, пятая койка, умерла несколько минут назад. Несчастный ребенок. Представляешь, ей снился театр, вот так смерть приходит: последним красочным сном.

– Иван Петрович, вы плачете?

– Нет, Леночка, вы что? Просто так тихо, не привычно. Она была последняя.

– И сирены не воют, – Леночка закрыла большую учетную книгу, – еще одна.