На ветках оседает тишина.

Мгновеньем промелькнувшим опаленный,

Беззвучный лист, сорвавшись с ветки клена,

В траве горит. Земля обожжена

Предутренним осенним серебром.

Изломы жести с мрачных постаментов

Зовут барокко мирное на смену

И стынет магмой черное габбро.

В рулонности газонного листа

Стволы дубов торчат карандашами,

И влага на щеках у Мандельштама

Зеркальной непрозрачностью чиста.

Здесь на аллеях жив двадцатый век —

Мучительный и противоречивый.

И время, завихряясь без причины,

Разбрасывает желуди в траве.

Измучена эпохою, прильнув

К осколку бронзы хрупкими плечами,

Застыла вечность в шали из печали,

И век склонился, чувствуя вину.

Оплакав тень, свеча легла у ног,

Расплывшись нагноившеюся раной.

Поэзия, страдание и Анна

Слились в неразделимое одно.