О том, как по настоянию госпожи Эно, сестры короля Франции и матери королевы Английской, между противниками было заключено перемирие
В ту пору наидобрейшая госпожа, вдовствующая графиня Эно, была аббатисой Фонтенельского монастыря. Она приходилась матерью как графу Эно, который сражался на стороне английского короля, так и юной королеве Английской и, в довершение всего, была сестрой короля Филиппа Французского. Поэтому ей очень не нравилось, что война ведется столь долго. Много раз, верхом и в карете, ездила она к своему брату, королю Филиппу, и пыталась уладить дело миром. Однако, несмотря на то, что она неоднократно припадала к ногам брата, вся заплаканная, и постоянно донимала его своими горячими мольбами, все ее усилия оказывались напрасными.
Наконец, после того как король вместе со своим войском расположился поблизости от врагов, он, по просьбе благороднейшего короля Богемского, дал согласие на то, чтобы добрая дама съездила к своему сыну графу Эно и другим сеньорам-союзникам и в разговоре с ними попыталась найти какой-нибудь добрый путь к миру или хотя бы к перемирию. Уступая ее мольбам, благородный король Богемский дал ей в спутники мессира Луи д'Ажимона, поскольку тот пользовался большой любовью у всех сеньоров и на той, и на другой стороне[420].
При поддержке мессира Луи добрая дама смогла склонить английского короля и его союзников к тому, чтобы начать переговоры на следующий день. Было оговорено, что каждая сторона пришлет по четыре представительные особы, дабы они отыскали добрые пути к примирению-, если на то будет воля Господа. Парламентеры должны были собраться в одной часовне[421], стоявшей средь поля в местечке под названием Эсплешен. Одновременно с этим предполагалось объявить о прекращении всяких военных действий на три дня.
Затем добрая госпожа и мессир Луи вернулись к королю Франции и его советникам и поведали, о чем они договорились с противной стороной. От надежных посланцев король Франции хорошо знал, что его люди в Турне страдают от нехватки продовольствия и не смогут продержаться долго. Вместе с тем он ясно сознавал, что не успеет своевременно прийти к ним на помощь, ибо переправиться через болотистую реку можно было лишь ценой больших потерь. Поэтому после долгих речей король согласился устроить переговоры в назначенный день и воздержаться от военных действий. Затем он велел возвестить об этом по всему своему лагерю. Его примеру последовали и все остальные сеньоры.
На следующий день, отслушав мессу и выпив вина, переговорщики дружно прибыли в названную часовню. Добрая дама тоже была в их обществе. Со стороны короля Франции в переговорах участвовали: король Богемский, епископ Льежский, брат названного короля — граф Алансонский, граф Фландрский и граф Арманьяк. Со стороны короля Англии там были: епископ Линкольнский, герцог Брабантский, герцог Гельдернский, маркграф Юлихский и мессир Жан д'Эно. При встрече обе стороны обменялись приветствиями и воздали друг другу большие почести. Затем начались переговоры. Сеньоры весь день пытались выйти на путь соглашения, и добрая дама, постоянно находясь среди них, весьма кротко умоляла, чтобы они соизволили пойти на взаимные уступки. Тем не менее эта встреча завершилась без какого-либо определенного соглашения. Все сеньоры разъехались по своим станам, условившись вновь собраться на следующий день в названной часовне. На следующий день они действительно продолжили переговоры и в конце концов смогли достичь определенных соглашений, однако не успели их записать, поскольку было уже слишком поздно и темно[422]. Тогда они завершили встречу и клятвенно пообещали вернуться в часовню следующим утром, дабы окончательно все уладить и согласовать.
На третий день эти сеньоры вернулись в часовню и заключили перемирие сроком на целый год. Между войсками, собравшимися близ Турне, это перемирие должно было вступить в силу немедленно, а между теми, кто воевал в Шотландии, Гаскони, Пуату и Сентонже, — по прошествии сорока дней. В течение этого срока каждая сторона без всякого обмана должна была известить о перемирии своих людей[423]. И было решено, что если эти люди пожелают соблюдать перемирие еще до истечения этих сорока дней, то пусть соблюдают, а если нет, то, пожалуйста, пусть себе воюют. Кроме того, было условлено, что в ходе перемирия каждый должен спокойно владеть тем, что сумел захватить.
Когда этот договор был заключен и скреплен печатями обеих сторон, брабантцев охватила великая радость, ибо они только о том и мечтали, как бы поскорей уйти из-под Турне — неважно, с честью или с позором. На следующий день, лишь только забрезжил свет, они в великой спешке, сутолоке и неразберихе начали складывать шатры и нагружать повозки. Тот, кто это видел, вполне мог бы сказать: «Я вижу смену времен!»
Так, как вы слышали, стараниями и хлопотами благородной дамы (да помилует ее Господь!), распались эти две огромные армии; и осада с доброго города Турне была полностью снята. Таким образом, горожане избежали величайшей опасности, ибо их продовольственных запасов хватило бы лишь на три или четыре дня.
Брабантцы ушли из-под Турне очень поспешно, поскольку это полностью соответствовало их желаниям. Что же касается благородного короля Эдуарда, то он не хотел прекращать осаду, но ему пришлось склониться перед волей других сеньоров-союзников и последовать их совету. Граф Эно и его дядя мессир Жан тоже наверняка воспротивились бы заключению этого договора, если бы положение осажденных было им известно так же хорошо, как и королю Франции. Кроме того, герцог Брабантский по секрету сказал им, что он с большим трудом удерживает своих брабантцев и в любом случае не сможет помешать им уйти не сегодня, так завтра, даже если договор и не будет заключен.
Король Франции и все его воины выступили в обратный путь довольно радостно, ибо они уже не могли оставаться на прежнем месте из-за зловония, — исходившего от разлагающихся туш скота, которого забивали рядом с их лагерем. При этом французы не сомневались, что с честью уходят именно они. В доказательство этого они говорили, что спасли и уберегли от падения добрый город Турне и заставили отступить от него огромное вражеское войско, которое ничего не смогло сделать, несмотря на великие средства, потраченные на осаду.
Сеньоры из враждебного лагеря, напротив, полагали, что весь почет в этом деле достался им, поскольку они столь долго находились в королевстве Французском и осаждали один из крупнейших его городов, опустошая и разоряя окрестные земли. Все это происходило на глазах у короля Филиппа, но он, вопреки долгу, не пришел городу на помощь в пору и в срок и под конец заключил перемирие со своими врагами, которые сидели под его городом, опустошая и разоряя его земли. Поэтому он удаляется в свои парижские покои, никак не отомстив за нанесенное ему оскорбление.
Таким образом, каждая сторона желала отнести почет на свой счет. Впоследствии в тавернах, господских покоях и других местах очень часто разгорались жаркие споры и прения между воинами и людьми, которые пытались разобраться, кому же все-таки надо присудить почет, и вступались за разные стороны.
Однако кто-нибудь может удивленно спросить: как такое могло случиться, что союзники, осаждавшие Турне, разошлись, не исполнив свой замысел и не предприняв ничего иного? Ведь эти сеньоры положили столько трудов, понесли столько великих расходов и потратили столько времени на осаду города! И для них было уже очевидно, что припасы в городе истощились, а король Франции не может перейти реку без их дозволения и не в силах снять осаду, не сразившись с ними.
На все это можно ответить, что в случившемся виноваты брюссельцы. Сговорившись с отрядами из других городов Брабанта, они наотрез отказались продолжать осаду, и фламандцы тоже были готовы последовать их примеру[424]. Если бы это случилось, сеньоры оказались бы обмануты и брошены своими людьми, и их уход выглядел бы в сто раз позорнее. Все это было подстроено подлыми заговорщиками и подстрекателями, и уже в скором времени их измена была раскрыта со всей очевидностью, и вот как именно.
По прошествии недолгого времени после того, как сеньоры-союзники разъехались по своим землям, герцог Брабантский получил сведения, что, оказывается, он сам и все другие сеньоры были преданы благодаря проискам некоторых именитых горожан Брюсселя, которые, кичась своим богатством, постоянно стремились главенствовать над всем Брабантом, несмотря на то, что его столицей был город Лувен. Эти именитые горожане Брюсселя получили большие суммы денег от короля Франции, дабы они подкупили своих сограждан, а также жителей Лувена, Антверпена и прочих брабантских городов, и уговорили их разойтись по своим городам, так чтобы сеньоры уже не могли продолжать осаду и были вынуждены с позором уйти. При этом король Франции дал им полномочие вербовать и одаривать золотом и серебром любых людей, чья помощь покажется им полезной.
Узнав об этом, герцог Брабантский решил, что против него совершена большая измена, и ему показалось, что король Франции хорошо употребил свои деньги, коль скоро с их помощью горожане выполнили поручение. В любом случае, герцог жестоко разгневался и начал бояться, как бы сеньоры-союзники не возложили всю вину на него, принимая во внимание, что он столь долго задерживал их в предыдущем походе. Поэтому он решил переговорить с мессиром Жаном д'Эно, который пользовался у него особым доверием, и не предавать дело огласке, пока он и его советники не примут решение.
Затем герцог срочно пригласил к себе на беседу названного мессира Жана. Когда тот явился, герцог объяснил ему, как, оказывается, обстоят дела и каким образом он обо всем узнал. Услышав такую новость, мессир Жан д'Эно был очень сильно встревожен и спросил имена всех горожан, повинных в измене. Ему выдали их тайный список. Среди прочих там значилось имя одного горожанина, который тайно поддерживал очень близкие отношения с королем Франции и часто ездил в Париж через земли Шимэ и Тьераша, пользуясь при этом самыми укромными путями. Узнав об этом, мессир Жан велел его упорно выслеживать. Наконец, однажды утром между Анором и Мондрепюи этот горожанин был задержан вместе со своим сыном и доставлен в Бомон очень растерянный и испуганный. При известии об этом мессир Жан немедленно прибыл допросить задержанного и задал ему много вопросов о том, кто он таков. Будучи умен, горожанин отвечал весьма ловко, но не стал скрывать своего истинного имени и сказал, что его зовут Эврар Хьерклайс[425]. Тогда мессир Жан ясно увидел, что перед ним один из главных заговорщиков, и очень обрадовался.
Когда весть о случившемся пришла в Брюссель, все товарищи горожанина очень испугались и спешно бежали из города. Сир Вальтер Англюра, его сын — сир Ренье и еще двое других укрылись в Турне, а мессир Клаус Зюоре, брюссельский рыцарь, бежал в Намюр. Едва узнав о бегстве последнего из названных, герцог послал за ним погоню, чтобы схватить его, если удастся. Когда мессир Клаус Зюоре увидел людей герцога, то почувствовал опасность. Поэтому он решил тайно покинуть Намюр и проехал по мосту через Маас, чтобы отправиться в Динан. Люди герцога об этом проведали и спешно выехали ему наперехват. Рыцарь был задержан и через Намюр доставлен в Вюив, где тогда находился герцог. На радостях герцог устроил очень большой пир, а затем велел отрубить рыцарю голову на глазах у всего народа и советников из добрых городов.
Когда граф Эно узнал о том, как прошло дело, то очень обрадовался и уговорил мессира Жана д'Эно, своего дядю, доставить к нему в Моне сира Эврара Хьерклаиса. Получив узника в свое распоряжение, граф велел проволочить его по городским улицам до самой виселицы, а затем, уступив многочисленным просьбам, велел отрубить ему голову, не подвергая колесованию.
Другие именитые горожане, бежавшие от гнева герцога, долгое время жили за пределами Брабанта очень сильно опозоренные и пристыженные. В конце концов, они купили себе прощение деньгами и полностью вернули себе свои владения. Однако имена у них остались навсегда запятнанными. Так, как вы слышали, была раскрыта эта измена.
О событиях, происходивших в ту пору в Гаскони, Пуату и других пограничных землях, а также о войне, шедшей тогда между англичанами и шотландцами, я осведомлен плохо. Поэтому, чтобы не согрешить против истины, я обойду их полным молчанием. Я не намерен рассказывать о них до тех самых пор, пока у меня не будет больше досуга и достаточно сведений, ибо я не хочу говорить ничего, кроме правды. И можно не сомневаться, что вплоть до настоящего времени я старался во всех своих рассказах держаться как можно ближе к истине, полагаясь на свои собственные воспоминания, а также на достоверные рассказы тех очевидцев, которые были там, где меня не было. А если я ошибся в каких-нибудь местах, то пусть меня простят.
(Продолжение следует)