В первую же ночь, как кошка поселилась у Демьяна, Бесёна отправилась навестить Цвету. Она невидимкой выскользнула в окно, оставив саму кошку мирно спать в тепле и уюте.

Лесные духи обычно умирают на рассвете. Этим утром Бесёна еще не превратилась в тину, а значит, у нее была целая ночь, чтобы помочь подменышу.

Бесёне не давала покоя призрачная жуткая Глафира, ворвавшаяся в сердечный домик. Было ли чудище на самом деле охранником Цветы, сотворенным знахаркой? А вдруг оно и подменыша не пощадило?

В квартире Глафиры было тихо. Сама знахарка сидела в гостиной за столом, покрытым тяжелой бежевой скатертью в больших красных, как лужицы крови, розах. В островке света от настольной лампы лежал журнал со сканвордами, и Глафира водила над ним ручкой, шепча по слогам слова. Рядом стояли банка с грибом и чашка с чайным квасом… наполовину пустая!

Тут же, на разобранном диване, под пледом лежало в позе эмбриона и тело Цветы. Бесёна уловила тихое дыхание. Девушка спала.

Родич в банке заволновался, и Глафира вскинула голову.

– Подселенец. Три буквы, – сказала она, не сводя взгляда с Бесёны.

Та в ответ уставилась на знахарку.

– Только не говори, что видишь меня! – удивленно присвистнула Бесёна.

– Вижу, – хмуро ответила Глафира.

Бесёна безнадежно развела руками.

– Еще чуть-чуть, и я начну думать, что тоже обросла телом, – хмыкнула она. – Где ни появлюсь, везде меня видят. Или у вас это семейное?

– Мне тоже интересно, почему это я тебя вижу, – пробурчала Глафира и невольно положила руку на сердце, закрывая свой омут.

– Я тебя не трогала! – возмутилась Бесёна. – Я не могу щипать твою душу, ты отдана родичу! За кого ты меня принимаешь? Я не ворую еду у детей!

– Вот уж в благородстве бесов я не сомневаюсь, да, – съязвила знахарка и окинула подселенку пристальным взглядом. – А чего ты такой облик себе выбрала? Ну чистый ангел: светлые локоны, кофточка синенькая, разве что крылышек не хватает.

– А как я должна выглядеть? Уродливым существом с копытами? – возмутилась Бесёна. – Нет уж, это вы, люди, нас так изображаете, я такой быть не согласна! Тем более когда есть из чего выбирать. Могу, как князь Вольга, стать щукой, оленем, каплей воды, мыслью или красавицей.

– А что за трава в волосах? Надо было тогда уж цветы…

Бесёна не успела ответить, как под потолок взвился родич, коричневый и влажный, с вытаращенными бусинками глаз.

– Она пила из моей банки! – пропищал он.

– Ага, ела из твоей миски, спала на твоей кровати, – поддакнула Бесёна.

Родич возмущенно фыркнул, а Бесёна присела на краешек дивана к Цвете и посмотрела на Глафиру.

– Ты же родича кровью поишь, да? Как и все знахарки… А я пила из банки, когда была в теле Цветы, не морить же тело жаждой. Попробовала твоей крови, вот поэтому ты меня и видишь. Этот, – она кивнула на родича, – вел нас в соседний район целую вечность. Так что все претензии к нему.

Глафира устало потерла глаза и посмотрела на виднеющуюся из-под пледа макушку Цветы.

– Она сейчас не ест и не пьет. Даю ей чайный квас, как ты велела… – Глафира запнулась, ведь этот совет она получила перед тем, как изгнала Бесёну из тела внучки, но собралась и продолжила как ни в чем не бывало: – Цвета его тоже глотает плохо, но удается впихнуть пару ложечек. Пытаюсь каждый час.

Бесёна хмыкнула, заметив смущение знахарки, но ничего не ответила и наклонилась над телом Цветы. Выглядела та совсем плохо. Она словно постарела на несколько десятков лет и сейчас казалась старше своей названой бабушки. Сухая кожа шелушилась, отслаиваясь чешуйками, щеки ввалились, а губы потрескались. Глаза были открыты, но взгляд остекленел, и, кажется, тело даже забывало моргать.

– Да уж, то еще зрелище. А какое тело было! – вздохнула Бесёна. – Но древляница еще жива. Ты нас тогда здорово напугала своими ритуалами.

Она выпрямилась и глянула на знахарку.

Глафира же, наоборот, еще ниже склонилась над журналом и тихо пробормотала:

– Я думала, что если изгоню беса и разорву ваш договор, то Цвете полегчает. А вышло наоборот.

– Разорвешь договор, – медленно повторила Бесёна, – то есть я свободна и не превращусь в тину? Вот спасибо!

Бесёна вскочила с дивана и сделала сальто в воздухе.

– Здорово, что ты разобралась с моим промахом!

Лицо Глафиры вытянулось, как только она поняла, что натворила.

– Значит, ты не станешь нам помогать?

Бесёна пожала плечами.

– Я еще не решила! – сказала она с восторгом преступника, который вдруг получил амнистию.

Глафира встала из-за стола и подошла к дивану. Цвета лежала истуканом, никак не реагируя на их разговор. Знахарка села на место, которое до этого занимала Бесёна, и взяла холодную безжизненную руку внучки в свою.

– Может, посмотришь, как она там? – робко попросила старуха и умоляюще глянула на Бесёну.

Та хмыкнула:

– Ты просишь, чтобы я вселилась в Цвету? Во дела! Ты же сама меня вчера изгнала!

Глафира пристыженно молчала, и Бесёна сказала уже серьезно:

– Я боюсь. Там теперь охранник.

Глафира сильнее сжала руку Цветы, словно боясь, что если отпустит, то внучка исчезнет.

– Родич тоже отказывается, – голос Глафиры напоминал отлив, будто из нее тоже уходила жизнь. – Я не хотела становиться знахаркой, но со временем привыкла к своей силе и даже вошла во вкус. Я стольким людям помогла, но не могу помочь своей внучке.

Она посмотрела на сервант, и, проследив за ее взглядом, Бесёна увидела за стеклом фотографию в рамке. На ней была изображена вся их маленькая семья: Глафира и Вера с крошечной Цветой на руках. На фото Глафира, моложе на пятнадцать лет, походила больше на нынешнюю Веру, но у обеих что тогда, что сейчас были одинаковые волосы до плеч и одинаковые улыбки. Младенец же был просто младенцем, обыкновенным ребенком.

– За что ты любишь ее? – спросила Бесёна, разглядывая фотографию.

Глафира пожала плечами.

– Она моя внучка.

– Она не твоя внучка, – возразила Бесёна.

Глафира вздохнула и стала привычно теребить подол фартука, который не сняла даже в столь поздний час.

– Можешь упорно настаивать на этом и дальше. Но ведь главное – не кто родил, а кто воспитал.

Бесёна хотела снова возразить, что Глафира не воспитывала Цвету, а только помогала деньгами, но почему-то промолчала, подумав вдруг, что эти слова будут не к месту. И сама удивилась этому чувству: да уж, скоро совсем очеловечится.

А знахарка, кажется, продолжала раздумывать над вопросом Бесёны. Наконец она устало вздохнула и призналась:

– Я не знаю. Мы обе не от мира сего. Возможно, я просто привязалась к ней. Мысли о Цвете с Верой дают мне силы жить с моим проклятьем. А почему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, я тоже привязалась, – задумчиво сказала Бесёна, глядя на холмик пледа, но видя перед собой Демьяна, который сейчас спокойно спал в своей комнате с кошкой на груди.

Она вдруг тряхнула локонами и встала:

– Мне пора!

– Подожди, а Цвета? – вскочила и Глафира.

– Придумаю что-нибудь, – ответила Бесёна.