Обе стороны (и Потанин, и Зимин) оказывали на правительство серьёзное давление. (В тот момент в правительстве Кириенко вопросы связи и телекоммуникаций курировал вице-премьер Немцов).

Идея Потанина была проста: в соответствии с изначальным (ещё прошлогодним) планом приватизации “Связьинвеста”, в 1998 году должен был быть проведён второй аукцион на следующие 25% его акций. Потанин предлагал в рамках этого аукциона выставить 25% акций “Связьинвеста” единым лотом с лицензией GSM-900/1800. И установить стартовую цену в 1 млрд. долларов.

Зимин же лоббировал передачу ему лицензии вообще без всякого аукциона. То есть он предлагал просто выдать её “Вымпелкому” … бесплатно. Без всяких конкурсов или аукционов. Казалось бы, по здравом размышлении, правительство, находившееся в тисках жесточайшего финансового кризиса, без раздумий должно было выбрать вариант Потанина. Но только не летом 1998 года!

Порка, которую за год до этого устроили правительству Черномырдина Березовский и Гусинский совместно с Семьёй, была настолько показательной и поучительной, что никто из уцелевших в этой войне чиновников не хотел её повторения.

Те люди, которые в прошлом году провели аукцион, давший в бюджет почти два миллиарда долларов, отнюдь не стали героями (что было бы логично), а были отправлены в отставку, при этом став фигурантами уголовного дела. Разумеется, их репутация была полностью разрушена. После такого итога этой “войны” в правительстве не осталось желающих повторять их судьбу.

В правительстве к тому времени уже не осталось тяжеловесов типа Черномырдина или Чубайса, которые могли бы рассчитывать на то, что своим авторитетом они сумеют противостоять натиску Березовского и Гусинского. Поэтому уже практически полностью утративший свой политический капитал Немцов принял самое простое решение: аукцион по продаже следующих 25% акций “Связьинвеста” отменить, а лицензию GSM-900/1800 передать “Вымпелкому” за символические 30 млн. долларов на нужды Российского космического агентства (у него были проблемы с финансированием орбитальной станции “Мир”).

Помимо прочего, это означало, что те деньги, которые за год до этого выложил Сорос и Ко за первые 25%+1 акция “Связьинвеста”, были им просто выброшены на ветер. Кому нужен блокирующий пакет акций компании, которая на 75% принадлежит государству? Разумеется, он заплатил такую высокую цену (1,875 млрд. долларов) лишь потому, что на следующий год была предусмотрена продажа следующих 25% акций. Но этого не случилось.

Неудивительно, что впоследствии Сорос называл свою инвестицию в “Связьинвест” худшей за всю его жизнь. Трудно с ним не согласиться. Проект, обещавший так много, оказался полностью провальным.

Но все эти перипетии прошли мимо Ельцина, который опять отошёл от внутренней повестки и погрузился в международную проблематику. 15-17 мая он участвовал в работе G8 в Бирмингеме. Это была встреча, на которой уже официально саммит стал называться “Большой Восьмеркой”. Россия участвовала во всех заседаниях, за исключением встречи, посвящённой вопросам экономики.

Вот как тогдашний помощник Ельцина по экономическим вопросам Александр Лившиц описал причины отсутствия России на экономической сессии: "Нас спросили: «Вы готовы дать $2 млрд для помощи Индонезии?» Мы, конечно, сказали, что нет. Тогда нам намекнули, что лучше на эту встречу не приходить. Мы и не пришли".

В остальном все демонстрировали полное взаимопонимание и радушие, которого, к сожалению, в реальности не было. Во всяком случае, вот, что писала 19 мая газета «Известия»: «…Более деликатный характер носил второй пункт повестки дня этой встречи: Украина. "Семерка" заявила о готовности оказывать финансовую поддержку реформам на Украине, вновь подтвердив, что придаёт первостепенное значение сохранению её независимости. А политика Москвы по отношению к Украине по-прежнему находится под подозрением. "Семерка" не уверена, что российская политическая элита избавилась от имперских комплексов в отношении бывшей советской республики».

Подводя итог саммиту G8 в Бирмингеме, журнал «The Economist» 18 мая написал: «Иногда кажется, что у России есть несколько внешних политик, а иногда кажется, что её вовсе нет. Зато у неё точно есть слабое правительство и чувство несправедливости относительно её места в мире. В практическом плане Россия перестала быть активным противником Запада, но и не стала его частью. За 10 лет перестройки и демократии она не рассталась с антизападными инстинктами, приобретёнными за 70 лет коммунистического правления (а до этого – за столетия частичной изоляции). Русские начали понимать, что потребуются поколения, чтобы догнать заграницу по уровню жизни».

А «Интерфакс» был ещё категоричнее: «На кресло, занятое Россией, по первому критерию (экономические показатели) в большей степени мог бы претендовать скорее Китай, а по второму (общие с G7 ценности), например, Бразилия... Но на этом месте сидим мы. Это объясняется признанием в мире генеральной тенденции нашей политики, которая, вероятно, однажды приведёт Россию к демократии и рынку, и будущего экономического потенциала, а также числом ядерных боеголовок, которые, впрочем, уже не так ценятся, как раньше».

Несомненно, Ельцин, с подачи Примакова, был убеждён, что главная причина членства России в G8 отнюдь не рыночные реформы и демократия, а всё те же “старые добрые” ядерные боеголовки, которыми обладает Россия. И поэтому считал, что у него есть козыри для торговли с Западом. К этому времени он уже не хотел интеграции с Западом “любой ценой”. Теперь для него роль России как великой державы стала высшим приоритетом, который он не хотел разменивать ни на что.

В июне Ельцин побывал с визитом в Германии. Заявив с порога, что он приехал не для того, чтобы “просить деньги”, он тут же попросил кредит в 1 млрд. немецких марок на реструктуризацию угольной отрасли, который тут же и получил при содействии канцлера Коля от федеральной земли Северный Рейн-Вестфалия.

Но вместо благодарности, как он его называл, “другу Гельмуту”, Ельцин довольно демонстративно позавтракал с его конкурентом на предстоящих выборах в Бундестаг, Герхардом Шрёдером. Все газеты написали, что канцлер Коль был неприятно удивлён таким поступком “друга Бориса”. Но, как мы уже убедились, Ельцин никогда не обращал внимания на такие “мелочи”.

Разумеется, в общем случае встреча с вероятным будущим канцлером Германии – это нормальное поведение любого лидера другой страны, и в этом нет ничего необычного. Но не для человека, который называет нынешнего канцлера своим “личным другом”. Заметим, что в аналогичной ситуации, в 1996 году, Коль не стал встречаться с Зюгановым. Более того: он не только публично выражал поддержку Ельцину, но и помог ему финансово, приняв решение о выдаче России кредитов.

Тем временем финансовый кризис в России только усугублялся, и становилось всё понятнее, что выход из него будет очень болезненным. К тому моменту, понимая, что правительство Кириенко не могло в одиночку справиться с нараставшим кризисом, Семья спохватилась и вспомнила про опального Чубайса, который в то время уже несколько месяцев работал председателем правления РАО ЕЭС России. Эту должность он получил в качестве “утешительного приза” – как человек, который так много сделал для Ельцина.

17 июня указом Ельцина Чубайс был назначен на диковинную должность “специального представителя Президента Российской Федерации по связям с международными финансовыми организациями”. Ему было поручено во что бы то ни стало добиться от МВФ и Всемирного Банка кредитов для решения самых кричащих бюджетных проблем.

Но своё вмешательство в названные проблемы Ельцин пока только этим и ограничил. Было ли это результатом его собственной расстановки приоритетов, или это Семья решила, что не надо было беспокоить его “по пустякам”, теперь уже не имеет никакого значения. К тому же, помимо финансового кризиса, летом этого же года разворачивался ещё один, потенциально не менее опасный – кризис взаимоотношений с силовиками.

Часть 4

Начиная со второй половины 1997 года избранный в Госдуму от провластной партии “Наш дом Россия” (лидер - Черномырдин) отставной генерал Рохлин (бывший командир 8-го гвардейского “Волгоградского” корпуса) постепенно уходит в оппозицию к Ельцину и в сентябре того же года покидает черонмырдинскую партию и создает совместно с видным коммунистом Виктором Илюхиным собственную организацию “Движение в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки” (ДПА).

Это было довольно широкое объединение, в которое сходили многие отставные генералы разных силовых ведомств и директора крупных оборонных заводов. Кроме Рохлина и Илюхина в организационный состав вошли бывший министр обороны РФ Игорь Родионов, бывший глава КГБ Владимир Крючков, а также хорошо известные по событиям октября 1993 года генерал Альберт Макашов и бывший командующий ВДВ Владислав Ачалов. К ДПА (по его собственным словам) примкнул также отставленный Ельциным начальник его охраны, генерал Коржаков.

Рохлин с с конца 1997 года развил бурную деятельность и курсировал по стране собирая митинги и выступая на них с резкой критикой политики Ельцина. Его активность достигла апогея весной 1998 года и совпала по времени с шахтерскими забастовками и блокадой железных дорог. Именно с этого момента по стране поползли слухи, что силовики готовят военный переворот.

Вот что написал в 2002 году в своих мемуарах “Тяжелые звезды” экс-министр внутренних дел Куликов: «Уже после моей отставки, в конце апреля 1998 года, Лев Рохлин неожиданно позвонил мне на дачу и попросил разрешения встретиться. Без всяких вступлений он задал прямой вопрос: «А.С., как вы думаете, если армейские части войдут в Москву, будут ли внутренние войска этому препятствовать?»

В мемуарах Куликов написал, что он «ответил твердо: “Лева, если речь идет о вооруженном мятеже или о попытке устранения нынешней власти с помощью Вооруженных Сил, то скажу тебе прямо — эта идея не имеет никакой перспективы, кроме перспективы гражданской войны”.

Далее Куликов делает такое примечание: «Надо сказать, что буквально за день до нашей со Львом встречи прошла информация о том, что часть военнослужащих, в том числе командир Волгоградского армейского корпуса, которым ранее командовал сам Рохлин, отстранены от должности. Кажется, упоминались еще кто-то из его заместителей и офицеров командного состава. Поэтому спросил напрямик: "Не в этой ли связи происходят отставки?.." Лев нехотя согласился: "Да, наверное, в этой…"»

По-сути готовящегося мятежа, Куликов пишет, что хотя «детали были мне неизвестны, но и того, что я слышал, оказалось достаточно, чтобы связать в единое целое и визит Рохлина ко мне, и некоторые события, взбудоражившие 8-й гвардейский корпус. Не стану утверждать, что именно об этих, некогда подчиненных ему армейских частях говорил Лев, когда упоминал "поход на Москву", однако не было у меня и причин отметать эту версию целиком. Был со Львом откровенен: "Но ты же сам себя подставляешь!!!"

На это он среагировал так, как это свойственно именно публичным политикам: "А.С., я абсолютно ничего не боюсь. И если меня арестуют, это только придаст мне политический вес, и он пригодится на перспективу"». «Мы расстались, — продолжает Куликов, — но я, не будучи уверенным до конца, что Лев Яковлевич откажется от своих планов, попытался найти иные способы воздействия на мятущегося Рохлина»», попросив общего знакомого еще раз поговорить с ним.

Сохранилось огромное количество интервью и воспоминаний со многими близкими в то время к Рохлину людьми, от его сослуживцев до Волгоградскому корпусу, до того же экс-охранника Ельцина Коржакова. В этих воспоминаниях они подробно описывают все приготовления к вооруженному восстанию, мятежу или перевороту. (Они по-разному называют то, что задумывалось).

Из этих материалов следует, что кроме Волгоградского корпуса в мятеже предполагалось задействовать многие другие военные части, вплоть до Кремлевского полка. Заговорщики также сообщают, что им удалось договориться о нейтралитете с командирами Таманской и Кантемировской дивизий, то есть с теми элитными частями российской (а ранее - советской армии), которые расположены в Подмосковье (Наро-Фоминске) именно для того, чтобы защищать центральную власть на случай “непредвиденных” обстоятельств.

Мы не знаем насколько все эти рассказы реальны, а насколько - плод воображения и попытка выдать желаемое за действительное. Но отличительной чертой всего этого сюжета с т.н. “заговором военных” является странный контраст между полной открытостью “заговорщиков” и гробовым молчанием по этому поводу людей, которые в то время были при власти.

Вот что говорил сам Рохлин на одном из митингов: “ На данный момент идет Великая Отечественная война! Идет геноцид российского народа! На данный момент беспризорных детей больше чем после Гражданской и Великой Отечественной войны! И с полной ответственностью я вам говорю: нас не запугать! Мы не раз были под смертью. Нам нужна ваша помощь. Армия обижена, армия - унижена! Армия не с теми, кто сейчас у власти! И если мы соорганизуемся, то народ и армия будут едины, и мы свернем шею предателям! Спасибо вам!” Как говорится - комментарии излишни…

Еще за год до этого, летом 1997 года, когда у Рохлин только начинался его разрыв с властью и он стал выступать с критикой в ее адрес, Ельцин сразу высказался предельно жестко: “И этих, конечно, рохлиных мы сметем! От этих, понимаешь их антиконструктивных, деструктивных действий! Нет, такие нам не нужны!”

Ельцин всегда с опаской относился к Рохлину. Он понимал с кем он имеет дело. Это был боевой генерал, прошедший Афганистан и Чечню. В армии его боготворили и считали настоящим героем. А после взятия Грозного его авторитет среди всех силовиков поднялся на недосягаемую высоту. Ельцин прекрасно помнил как Рохлин отказался принять от него звание “Героя России”, сказав, что “...в гражданской войне героев не бывает… В гражданской войне полководцы не могут снискать славу. Война в Чечне — не слава России, а ее беда».