No pasaran!
Они не пройдут!
Воспоминания испанского летчика-истребителя
Франсиско Мероньо Пельисер
Москва
«Эксмо» «Яуза» 2008
ББК63.3 М 64
Francisco Meroño Pellicer DE NUEVO AL COMBATE
По материалам сайта «Я помню» www.iremember.ru Оформление художника С. Груздева
Мероньо Пельисер Ф.
М 64 «No pasaran! Они не пройдут!» Воспоминания испанского летчика-истребителя. — М.: Яуза; Эксмо, 2008. — 448 с.: ил. — (Война и мы. Окопная правда).
ISBN 978-5-699-24493-5
Молодой испанец Франсиско Мероньо Пельисер в самом начале Гражданской войны вступил добровольцем в ряды республиканской армии. Успешно закончив курсы истребителей, как подающий большие надежды, он был направлен в Советский Союз, где весной 1937 года проходил обучение в летной школе.
Вернувшись в Испанию, молодой пилот три года провел на фронте. За это время Франсиско Мероньо Пельисер, вскоре прозванный фашистами Красным Дьяволом, из новичка превратился в аса, в 100 воздушных боях сбив 20 самолетов противника.
После падения Республики капитан Мероньо эмигрировал в Советский Союз, а с началом Великой Отечественной войны добровольно вступил в ряды Красной Армии, чтобы защищать свою вторую Родину. Летая на различных типах истребителей, испанский ас защищал небо Москвы, Тулы и Курска. В боях над Курской дугой он был тяжело ранен, но все же вернулся в строй. Всего в ходе Великой Отечественной войны Франсиско Мероньо Пельисер сбил 7 немецких самолетов, увеличив свой личный счет до 27 вражеских машин.
Эта книга — увлекательный рассказ о воздушных боях и боевых товарищах, о поражениях и победах, о братстве советских и испанских летчиков, зародившемся во время Гражданской войны в Испании и навсегда соединившем их на полях сражений Великой Отечественной.
ББК63.3
©
ISBN 978-5-699-24493-5 ©
Д. Мероньо Пельисер, наследники, 2008 ООО «Издательство «Яуза», 2008 ООО «Издательство «Эксмо», 2008
Часть первая
В небе Испании
Моя семья выражает глубочайшую благодарность всем соотечественникам, друзьям, которые помогали нам в этом проекте. Среди них: Фидеско, Унед, Адар и другие. Прошу прощения, что не могу перечислить все имена, так как данный список нескончаем.
Долорес Мероньо Пельисер, любящая дочь
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Выразить глубокое уважение героям борьбы против фашизма в Испании и сохранить навечно память о них — святой долг оставшихся в живых... Именно поэтому я посвящаю книгу тем друзьям и братьям по духу, рядом с которыми мне пришлось сражаться бок о бок, участвуя в событиях, потрясших Испанию — мою Родину. В канун Второй мировой войны Испания была превращена фашизмом в испытательный полигон для его оружия. На ее территории около трех лет длилась неравная схватка между плохо вооруженными народными массами, отстаивавшими демократические свободы, и мятежниками, поддерживаемыми фашистскими Германией и Италией.
Эта книга о боевых друзьях-летчиках, которые пали смертью героев, защищая испанскую землю от ненавистного фашизма, и о тех, которые остались живы, но провели многие годы на чужбине или в концентрационных лагерях.
До сих пор сжимается сердце от боли, когда вспоминаешь детей, женщин, стариков — невинных жертв фашизма, кровавые расправы, учинявшиеся над мирным населением захваченных франкистами испанских городов и сел, горе людей, которых навсегда разлучил фашизм — одни остались в порабощенной Испании, другие были вынуждены эмигрировать.
Эта книга не претендует на охват всех памятных событий с момента фашистского мятежа в 1936 году и до окончания национально-революционной войны в Испании в 1939 году. В ней рассказано о боевом пути некоторых эскадрилий республиканской истребительной авиации на различных участках фронтов — Мадридском, Арагонском, Левантском, на Эбро и в Каталонии; показаны подлинные эпизоды борьбы республиканской авиации, военными пилотами которой были юноши 18—22 лет, окончившие краткосрочные курсы вождения боевых самолетов. А ведь на подготовку пилотов раньше, в мирное время, отводилось несколько лет! Эти люди в тяжелых боях против натренированного и коварного врага приобретали свой опыт, часто вступая в воздушные схватки с превосходящими силами противника. Молодые республиканские пилоты не раз выходили победителями в этих сражениях.
В книге отражена огромная работа героической коммунистической партии Испании, во главе которой в те годы стоял Хосе Диас, человек неистощимой революционной энергии, подававший пример коммунистам, следовавший марксистско-ленинскому учению. Несмотря на все трудности, он сумел добиться создания в республиканской авиации Института политических комиссаров. Будучи интернационалистом, он приложил много сил для укрепления связей с коммунистической партией Советского Союза, с великой Страной Советов, без помощи которой практически не было бы республиканской авиации. Выполняя свой интернациональный долг, советский народ в сложных международных условиях направил в республиканскую Испанию новую военную технику и лучших людей, воспитанных коммунистической партией. Эти люди шли в бой, презирая опасность, движимые
стремлением победить фашизм. В Испанию добровольно шли лучшие из лучших советских военных специалистов-авиаторов: советники, пилоты, механики. Они делали все возможное для развития республиканской авиации.
СССР направил в Испанию свою первоклассную по тем временам авиационную технику — истребители И-15 («чатос» — «курносые»), И-16 («москас» — «мухи»), бомбардировщики СБ («Катюши») и P-Z («Наташи»). Многие республиканские пилоты были обучены в авиационных училищах Советского Союза.
В небе Испании мы сражались вместе — советские и испанские летчики, сражались, как братья. Дружба между нашими народами нерушима, ибо она скреплена кровью, и это никогда и никто не сможет перечеркнуть.
Придет время, и народ Испании зажжет в память о погибших героях Вечный Огонь. Он никогда не забудет, чем был для него Советский Союз, без помощи которого наша молодая армия не смогла бы вести такую длительную борьбу с франкистскими мятежниками, вооруженными до зубов германо-итальянским фашизмом.
Пользуясь возможностью, я выражаю глубокую благодарность пилотам республиканской авиации — Антонио Ариасу, Ладислао Дуарте, Мануэлю Фернандесу Санчесу, Доминго Бонилья и другим за их помощь при сборе материалов для этой книги.
Автор
Мурсия — мой родной город. Мурсия — это центр исторически сложившегося района, расположенного на юго-западе Испании. С востока на запад его пересекают небольшие горные отроги, являющиеся продолжением андалузских горных хребтов. К северу простирается Ламанчское плоскогорье с засушливым климатом. В южной части района — еще одна равнина, бедная водой. Поэтому возле городов Мурсия, Мула и Лорка располагаются большие поливные поля, основным источником для орошения которых служат воды бассейна реки Сегура. Экономика района в основном сельскохозяйственная, лишь в Картахене и Ла-Уньоне имеются серные шахты. Картахена — прекрасный морской порт и крупная военная база. В самом городе Мурсия мало промышленных предприятий, не много и исторических памятников. Гордость города — старинный кафедральный собор, построенный в стиле барокко.
Говорят, что 14 лет — это наиболее подходящий возраст, когда следует начинать строить свое будущее. Именно тогда необходимо выбрать жизненный путь, который позволит тебе быть полезным обществу и реализовать собственные жизненные цели. И это не пустые слова! Однако в этом возрасте у
человека еще слишком мало опыта, чтобы суметь предугадать все превратности судьбы.
Получив однажды от мамы 15 песет, с трудом выкроенных ею для меня из скудного семейного бюджета, я купил билет на французский фильм «Крылья», снятый по мотивам событий Первой мировой войны 1914—1918 гг. После просмотра фильма у меня появилось страстное желание стать летчиком, но я понимал, что только счастливая случайность может позволить моей мечте осуществиться. В монархической Испании летчиками могли стать только выходцы из привилегированных слоев общества — приближенные к королевской семье, буржуа, миллионеры, члены королевской семьи: то есть те люди, которые считали себя наделенными «высшими человеческими качествами». Лишь в очень редких, исключительных случаях человек из простой семьи мог стать летчиком. Я же родился в бедной, многодетной семье рабочего, и самое большое, на что я мог рассчитывать, — это поступить солдатом на службу в военную авиацию и готовить самолеты для полетов этих благородных сеньоров. Кроме того, чтобы научиться летать, было необходимо оплачивать расходы на горючее, ремонт, уход за самолетами и многое другое. Все это было по карману только состоятельным людям.
Преждевременная смерть матери 26 августа 1931 года стала самым тяжелым событием для меня и оставила глубокий след в моей жизни. Она заставила меня отказаться от всех юношеских мечтаний, надежд и веры в счастливое будущее. Отец взял меня с собой на стройку плотины в устье реки Мундо. Там я обучался всем профессиям понемножку: переносил ведра с водой и железные трубы, рыл траншеи, заливал цемент, раздувал горн в кузнице. По вечерам я запускал двигатель электрогенератора, чтобы осветить помещения, где танцуют, смеются, играют и шутят в то время, как я плачу в этом невыносимом для моего сердца шуме, наводящем на меня непреодолимую тоску и уныние. Во всей этой противоречивой для меня обстановке я пытался учиться.
У меня было всего два друга: Хосе, которого люди его возраста по неизвестной для меня причине называют «Зайцем», и моя собака Том. Хосе — высокий, сильный, немного сутулый, по характеру суровый человек, всегда вынашивающий свои проблемы в себе. Таким его сделала жизнь и тяжелый труд. На левой руке у него татуировка, которую ему нанесли, когда он в 18 лет попал в тюрьму в Картахене: ошибка молодости, за которую ему пришлось заплатить 18 годами, проведенными в тюрьме. Однажды, купаясь с Хосе в реке, я набрался храбрости и спросил:
— Откуда у тебя эта татуировка?
Тогда Хосе и рассказал мне, что попал в тюрьму за любовную связь с 14-летней девочкой, единственной и избалованной дочерью в богатой семье, где он, 18-летний, был в услужении. Сейчас ему на вид было 40—50 лет. Когда начались работы по сооружению плотины, Хосе появился там с женой и сыном: все трое с котомками за плечами и палками в руках. Прибыв на место, они вооружились лопатами и за несколько дней отрыли себе пещеру, выбросив наружу несколько кубометров земли. Их примеру последовали и другие рабочие, и вскоре был пocтроен поселок Лас-Куэвас (Пещеры). Такие поселки нищеты в то время в Испании можно было видеть во всех провинциях. Они строились на ничейных землях — в районах, затопляемых реками, на бесплодных, никем не обрабатываемых участках.
Я не помню, как началась наша дружба с Хосе и на чем она была основана. Может быть, на том, что я тоже
привык переносить все молча и в одиночку. Здесь дружба являлась редкостью — все подавляла тяжелая и изнурительная работа. Вокруг высокие мрачные горы, безжизненные камни, земля, обожженная солнцем, — черная, как и сама жизнь и будущее всех этих людей, собравшихся на строительство плотины. С другой стороны горы уже не такие высокие, и жизнь не такая мрачная. Там среди зелени и высоких сосен возвышаются дома администрации строительства. Единственным моим развлечением в этих местах стали рыбалка и охота, возможность любоваться красотой и могуществом гор, высокими соснами, ощущать пьянящий аромат свежести горных лугов, наблюдать, как на голых скалах, постоянно сражаясь за свою жизнь, вырастают деревья и кустарники.
Я помню, как Хосе спросил меня:
— Ты действительно хочешь посвятить свою жизнь авиации?
Здесь все звали меня «Летчиком», и Хосе был посвящен в мои планы.
— Настанет и мой день. Я уверен, что он настанет и я обязательно стану летчиком, чего бы мне это ни стоило!..
В ясный и солнечный день 18 июля 1936 года по радио города Тетуана сообщили: «Над территорией Испании безоблачное небо». В этот день начался фашистский мятеж.
Масштаб случившегося указывал на предательство многих высших военных чинов. И результатом этого стал мятеж, равный которому еще не знала история Испании. Генерал Франко и его люди забыли историю страны. Какие невежды! Какую ошибку они совершили,
сбросив со счетов наш отважный, непобедимый народ! Они затронули те чувства патриотизма, которые жили в глубине души каждого испанца на протяжении многих веков. Ведь в жилах нашего народа бежит такая же горячая кровь, как и у героев Палафокса1 и Франсиско Хавьера Кастаньоса2, а наши сердца бьются так же непокорно, как бились сердца Фермина Галана и Гарсии Эрнандеса3. А наши женщины, наши прекрасные женщины! В них живет революционный дух Августины де Арагон!4
Вспышки фашистского восстания происходят то в одном, то в другом районе страны. Где-то они подавляются народным сопротивлением, где-то фашистам удается побороть его. Безоружное, разрозненное, но не павшее духом народное ополчение постепенно гасит очаги мятежа. Мужчины, женщины и даже дети лавиной обрушиваются на фашистов с криком:
— А пор эльос! — На них!
В эти дни в Мурсии также произошли отдельные вспышки фашистского восстания, которые были подавлены трудящимися. В атаки против фашистов ходили и мы, группа мурсийских юношей. В первые дни мятежа у нас почти не было оружия. Поэтому его передавали из рук в руки, забирали у погибших бойцов, чтобы снова и снова продолжать борьбу.
Так было и во время боя за казарму в Аграмоне, провинция Альбасете, где засела часть гражданских гвардейцев, перешедших на сторону фашистов. Жестокий бой завязался у стен казармы. Народ штурмом взял эту крепость, и в наших руках оказалось много оружия и боеприпасов.
Другой очаг фашистского мятежа вспыхнул в Эльине.
— А пор эльос! — Этот крик подхватывают все, и толпа, ослепленная ненавистью, бросается туда, стирая фашистские следы с тротуаров родных улиц.
Уже у входа в селение нас встречает плотный ружейный огонь. Пули свистят и словно остро наточенные ножницы садовника состригают листву оливковых деревьев. Но мы не сдаемся, а только крепчаем духом. На звук ожесточенной перестрелки к нам прибывает подкрепление. Огонь не прекращается ни на минуту, и снова звучит команда: «Вперед, в атаку! А пор эльос! А пор эльос!» И разношерстная толпа плохо вооруженных людей с отвагой снова бросается на фашистов.
Вот уже некоторым из нас удалось забраться на крышу казарм, где засели фашисты. В окна летят бутылки с зажигательной смесью. Бой продолжается, обстановка накаляется с такой же силой, как растет гнев и ненависть людей. Наконец в одном окне появляется белая тряпка, привязанная к швабре. Люди, уверенные в том, что фашисты сдаются, прекращают наступление, выходят из укрытий и идут к казарме, но их встречают пулеметные очереди. У нас много погибших — но оружие павших бойцов уже в руках тех, кто горит желанием отомстить и кто, поспорив с судьбой, бросается на врага с еще большей силой.
Вот на одно из деревьев, что повыше, взбирается крепкий загорелый парень и, словно с трибуны, обращается к своим братьям:
— Камарадас! Началась гражданская война, самая жестокая и страшная, уносящая жизни братьев по крови, ставших по разные стороны баррикад. В ней нет места прощению и состраданию, в ней только жизнь или смерть. Не верьте их лживым обещаниям. Во многих городах враг уже раздавлен благодаря героизму наших мужчин и женщин. Вперед, камарадас! Победа близка! А пор эльос!
Через несколько минут, когда победа была почти вырвана у фашистов, вражеская пуля попала мне в ногу. Я упал. В горячке боя я поднимаюсь с пыльной земли — и снова падаю...
В больнице у меня достаточно времени, чтобы подумать о свершившемся и о своей дальнейшей судьбе. Мне приходится выбросить из головы мысли о моем детстве, потому что главное сейчас совершенно другое. Буду я летчиком или нет — трудно загадывать, но главное — драться с фашистами. Летчиком, если это станет возможным, — но сражаться обязательно!
А в стране происходили важные события. К этому времени, хотя и было отбито наступление фашистов на Мадрид, они овладели Бадахосом, захватили Эстремадуру и соединили таким образом силы Севера и Юга. В зоне Касерес — Мерида — Бадахос Франко сконцентрировал почти одни наемные войска и собрал оружие, предоставленное нацистскими Германией и Италией. На вооружении этих войск были новейшие немецкие и итальянские танки, пушки, бомбардировщики и истребители. Ими были захвачены Талавера и Толедо. Но за это время была создана и
Народная Армия, наведен элементарный порядок в республиканском тылу. На всех важных и опасных участках находились коммунисты, не щадившие ни сил, ни своих жизней для отпора врагу и защиты республики. К середине октября 1936 года в Испанию, по просьбе республиканского правительства, начало поступать превосходное советское оружие — винтовки, пулеметы, артиллерия, танки, самолеты, приобретенные на средства советских трудящихся.
Несколько дней спустя, после того как моя рана затянулась и на ней образовался бордовый рубец, хромая, я взобрался в поезд, переполненный грязными измученными людьми. Все они с бог весть каким оружием направлялись в Мадрид. При себе я не имел ни одного документа, удостоверяющего личность, и только мое изможденное войною лицо служило мне пропуском при любой проверке.
С каждым ударом колес моего вагона у меня сжимается сердце, и комок желчи подкатывается к самому горлу. Нечем дышать, я не могу разговаривать, а в горле слюна смешивается с горьким дымом, испускаемым паровозом. Я уже не могу переносить все это, но вот наконец звучит спасительный гудок, извещающий о прибытии на станцию.
Наконец Мадрид! Все у меня здесь вызывает восхищение: широкие величавые улицы, множество автомашин и людей, яркая реклама, городской шум и толчея. Я иду по улицам Мадрида, и у меня нет времени, чтобы в полной мере насладиться их красотой. Успеваю замечать только высокие здания, широченные площади, театры и кинотеатры — а также мешки с песком, защищающие от пуль и осколков снарядов памятники культуры.
Я смотрю на небоскреб, где размещена телефонная станция, и поражаюсь тому, какая жестокость царит в сердцах людей в час войны. Здание, восхищающее своей неприступностью, смотрит на Мадрид двумя большими проломами, пробитыми в стенах верхних этажей артиллерийскими снарядами. Я задираю голову как можно выше, и тут же толпа уносит меня в неизвестном направлении. Очнувшись на углу улицы, я вижу, как женщина, вооруженная охотничьим ружьем, продает жареные каштаны и лотерейные билеты. «Как пройти к аэродрому Куатро Вьентос?» — спрашиваю я ее. Женщина неохотно указывает мне направление черным от каштанов пальцем. Я продолжаю свой путь по одной из центральных улиц Мадрида — Гран Виа, заполоненной автомобилями, повозками, красными крытыми двуколками, которые тащат мулы, ослы и лошади. Вместе с толпой, скапливающейся на пешеходных переходах, я перехожу на другую сторону улицы. После тишины и спокойствия родных мест многообразие и шумная многоликость города кружат голову.
Некоторые улицы перегорожены баррикадами с бойницами, из которых торчат дула винтовок. Фронт сравнительно недалеко — иногда доносятся артиллерийские раскаты, но народ, кажется, не сильно обеспокоен этим. Несмотря на рвущиеся на соседней улице мины из минометов, жизнь продолжает течь своим чередом. Кафе и рестораны, как всегда, заполнены людьми, которые не прочь насладиться бокалом вина или кружкой пенного пива.
Тут же, неподалеку, на взрыв сбегается толпа, и на носилках уносят двух раненых людей — мальчишку, у которого взрывом оторвало ногу, и женщину с залитым кровью лицом, лишившуюся руки. Женщина — без сознания, а мальчик молча смотрит на толпу, не осознавая, что же с ним произошло. Погибших уже не трогают, стараясь оказать помощь раненым. И такая картина повсюду: смерть, разрушенные здания, стоны и страдания раненых, крики матерей, отчаянно пытающихся найти своих детей, и рыдание детей, оплакивающих своих погибших родителей.
Блуждая по страдальческому городу, сам не знаю как, под вечер я наконец добрался до аэродрома Куатро Вьентос. Ноги уже не слушались меня, но я не обращал на них внимания, понимая, что наконец достиг своей цели. Здесь я знакомлюсь с ребятами, так же, как и я, мечтающими стать летчиками. Время летит быстро. Нас строят в несколько шеренг между двумя белыми длинными зданиями, и мы слушаем краткую речь. Нас хвалят за стремление стать добровольцами военной авиации, в ряды которой нас и зачисляют. Но авиации нужны не только летчики, но и механики, оружейники, стрелки бомбардировочной авиации — и особенно рядовые солдаты, которых так не хватает в трудный час, переживаемый Испанией. Со временем мы сможем обучиться всем этим специальностям и стать настоящими профессионалами. А сейчас те, кто согласен посвятить себя службе в военной авиации, будут направлены в самые горячие точки, где их помощь особенно необходима.
Итак, нужно сделать первый выбор: «Ты согласен?» Оказывается, согласны все. Ребята понимают — путь один: сражаться! Уже вечером нас сажают в грузовики и отправляют на железнодорожную станцию — на ту же самую, на которую я прибыл рано утром. День был так перегружен событиями, что вчерашнее — тяжелые минуты расставания со своим отцом, братьями, друзьями — я вспоминаю как что-то отдаленное. События стремглав проносятся в этот важный для меня день, и вот я уже не просто отчаянный парень без документов, идущий навстречу своей мечте, а солдат республиканской армии, направляемый на выполнение особой задачи.
Оказывается, мы едем в Мурсию, мой родной город. Рано утром, почти на рассвете, поезд проходит недалеко от моего дома. Там, конечно же, никто уже не спит, но отец и представить себе не мог, что в этом поезде едет его сын.
Рассвет над Мурсией встречает нас свежестью, яркими красками полей, садов и цветников. Как никогда, хороша и прекрасна эта земля со своими роскошными цветами, апельсиновыми рощами, сочной зеленью тщательно ухоженных садов. А как прекрасны ее девушки в национальных одеждах, музыка и мурсийские песни! Кажется, ничто не указывает на то, что в Испании уже ручьями льется кровь, унося в своем потоке жизни сынов и дочерей.
На станции Алькантарилья, недалеко от города Мурсия, мы получаем приказ покинуть поезд и пересесть в грузовики. На них мы должны направиться куда-то — направление движения нам неизвестно. Командует нами сержант Мартинес, прирожденный военный. Его выправка и командный голос вызывают уважение и не оставляют ни тени сомнения в том, что этому человеку пришлось через многое пройти и немало повидать в своей жизни. Сержант садится в головной грузовик, и вся колонна направляется по центральной улице селения, где справа и слева установлены лотки с всевозможной зеленью, ящики с зеленым перцем, корзины с красными помидорами, горы салата, сельдерея, петрушки, мешки с турецкими бобами. Затем мы выезжаем из поселка на широкую мощеную дорогу, над которой нависли большие ветви с густой листвой столетних деревьев, образовавших многокилометровый коридор, защищающий от зноя палящего солнца. Через несколько километров мы сворачиваем налево, на узкую пыльную дорогу. Справа и слева от дороги растут тутовые деревья, увешанные сладкими черно-розоватыми плодами. Сквозь листву деревьев мелькают стены глинобитных хижин, а около них, на плетнях, сверкают на солнце тысячи шелковичных коконов.
Моторы напряженно работают — машины взбираются по склону холма, затем спускаются вниз и замирают перед оградой обветшалого каменного здания с обвалившимися углами и покрытыми мхом стенами. Когда-то это была крепость, подобная древним кастильским крепостям, но многие годы ее стены служили обителью священнослужителей, основавших в ней монастырь. Сейчас же это наше первое пристанище, ставшее венцом долгого пути.
Мы выходим из машин и начинаем изучать окрестности. Напротив главного фасада крепости тянется гряда холмов, теряющаяся где-то далеко на горизонте. Холмы пересекает густой лес, упирающийся в излучину реки Сегура, которая служит естественным рубежом на подступах к крепости. Это мрачное и тоскливое место, не сулящее ничего хорошего.
Здесь мы впервые знакомимся с капитаном Урсаисом. Это крепкий мужчина с сединою на висках. По пронизывающему насквозь, «до печенок», взгляду сухого неулыбчивого капитана сразу видно, что это человек железной дисциплины, настоящий представитель военных старой закалки. Как мы узнали позже, капитан был монархистом и даже служил при дворе инструктором гимнастики. Сейчас он служит республике, хотя в нем много недовольства, которое он и не пытается скрыть. Он за строжайшую дисциплину — и это мы вскоре почувствовали на себе. Зовет он нас при этом «красавчиками», и мы начинаем называть его так же.
Встречает он нас с тростью в руках. Ею он и указывает на место построения, поторапливая нас, словно пастух свое непослушное стадо. Мы строимся, и он вкратце, без лишних слов, излагает положение дел. По команде «Разойдись!» мы идем внутрь крепости, чтобы выполнить поставленную задачу по переоборудованию помещений церкви в казарму, где мы должны расположиться, чтобы изменить уклад жизни, существовавший здесь многие десятки лет. От запаха ладана и пережженного прогорклого лампадного масла у меня перехватывает дыхание. Закопченные стены бывшего монастыря украшены иконами и религиозными фресками, а в алтарях по-прежнему стоят фигурки святых. Книги, Евангелия, молитвенники весом в несколько килограммов, ризы, свечи, митры, разнообразные штандарты с редкостными и необычными украшениями, кресты, подсвечники, потиры и многие другие предметы религиозных обрядов — все, что раньше было самым сокровенным, сейчас уносится в подвалы. Казарма должна выглядеть казармой!
К концу дня, с наступлением темноты, мы решаем позабавиться: переодеваемся в одежды священнослужителей и организуем «крестный ход». Хименес — самый высокий из нас — наряжается епископом, другие облачаются священниками и служками, и мы со свечами в руках, распевая революционные песни, устраиваем шествие по темным коридорам бывшего монастыря. Наша веселая процессия длится недолго и вскоре прерывается капитаном Урсаисом, который, изливая свой гнев, невзирая на ранги и титулы, наносит беспощадные удары палкой, не щадя ни «епископа», ни других «священников». Вне себя от злости, капитан Урсаис приказывает нам построиться, и в течение двух часов, не позволяя расслабиться ни на секунду, он отчитывает нас, закаляя нашу дисциплину.
С каждым днем нашей службы дисциплина становится все строже и строже, и мы начинаем понимать наше предназначение. Бывший монастырь и впрямь превратился в настоящую казарму с подобающими военными порядками, где больше нет места ребяческим выходкам. Нас переодевают в военную форму и отдают под командование сержанта Мартинеса. Ежедневные изнурительные занятия, строевая подготовка и служба делают из нас мужчин, заставляя забывать о гражданских слабостях. Несколько часов в день мы маршируем на склоне горы, отрабатывая строевые приемы, повороты «кругом», «налево», «направо». Мы также тренируемся в стрельбе, изучаем винтовку, пулемет и положения уставов.
Наступает торжественный день присяги у знамени — когда каждому выпадает честь дать клятву Родине. Руководит церемонией капитан Урсаис. В один из самых значимых дней в жизни каждого из нас мы присягаем на верность Испании, выражая готовность в любой момент отдать свои жизни за ее свободу и независимость. Затем мимо импровизированной трибуны мы проходим в сомкнутом строю, демонстрируя нашу строевую выучку, полученную в течение долгих часов изнурительных тренировок. Наконец мы настоящие солдаты революции, стоящие на страже нашего государства.
Тянутся однообразные дни, заполненные очередными нарядами и занятиями в казарме. А я все мечтаю о небе — высоком и настолько родном для меня! Я никак не могу свыкнуться с мыслью, что мне, может быть, так и придется служить на земле. Но однажды у меня появляется надежда: вызывают добровольцев на курсы по подготовке авиационных механиков. Пытаясь использовать каждый шанс, чтобы быть поближе к самолетам, я, не раздумывая, даю согласие. Я успешно прохожу медицинскую комиссию, сдаю экзамены — но время летит, а меня никак не вызывают. Я начинаю терять надежду...
Но несколько дней спустя, утром (врезавшимся в мою память приятной свежестью и запахами расцветающих пышным ковром мурсийских лугов), когда лучи восходящего солнца еще только появлялись из-за горного хребта, прозвучал сигнал тревоги. Теряясь в догадках и сгорая от нетерпения поскорее узнать, что же случилось, мы становимся в строй. Наконец звучит команда «Смирно!», и появляется капитан Урсаис с неизменной палкой в руке, чтобы сказать нам хорошую новость. Без лишних объяснений и преамбул он заявляет о причине столь внезапного утреннего построения: «Кто хочет стать летчиком, шаг вперед!»
Вот он, долгожданный момент! Все как один делают шаг вперед, а мне кажется, что раньше других его делаю я, стараясь всеми силами уцепиться за предоставленный шанс. На миг мне представляется некая галерея с белыми высоченными мраморными колоннами, бросающими огромные тени, в которых постепенно блекнет моя удача. Но тут же видение уходит, и остается только реальность. Капитан Урсаис своей палкой, словно владыка жезлом повелевая, разделяет нашу колонну на две части. Он способен сделать нас счастливыми или несчастными одним мановением! К моей радости, я остаюсь справа, попадая в группу счастливчиков. Звучит команда, и мы выходим за ворота. Никогда мне не казались столь красивыми здешние места! Лес уже не такой угрюмый и мрачный, как раньше. Его заливает своими яркими лучами утреннее солнце, словно специально подсвечивая каждый отдельный листочек. Мы направляемся на аэродром,
расположенный в окрестностях Алькантарильи. Там нас уже ждет работа — разгрузка огромных деревянных контейнеров с самолетами, которых позже окрестят «москас» — «мухами»5.
Хотя еще ничего особенного не произошло, но я все же рад, что передо мною открываются новые горизонты, и будущее видится мне еще более счастливым. Заливаясь потом, передвигать тяжеленные контейнеры и доставать новенькие самолеты — вот в чем заключается наше счастье сейчас, счастье тех, кто живет лишь одною мечтой — стать летчиком.
Приближается 7 ноября 1936 года: 19-я годовщина Великой Октябрьской революции в России. Фашистские орды обрушиваются на Мадрид, пытаясь сломить сопротивление жителей. Мы продолжаем собирать самолеты, которые предназначены для оказания помощи сражающемуся населению испанской столицы и должны при взаимодействии с сухопутными войсками предотвратить угрозу взятия Мадрида.
Каждое утро сигнал горна будит нас еще до восхода солнца. С этого момента жизнь начинает бежать в более энергичном ритме. После умывания мы направляемся в столовую, в которой когда-то, перед тем как начать трапезу, истово молились монахи. В темном углу видно светлое пятно на почерневшей от времени и дыма кладке — там висело распятие Христа, которое несколько дней назад нам пришлось снять. На длинных столах, сделанных из толстых досок, в ряд
расставлены эмалированные тарелки, кувшины и тарелки с буханками белого армейского хлеба. В центре стола — тарелки с салатом и рисом, чашки с черным кофе из цикория. В то время как нам разносят еду, мы барабаним ложками по перевернутым тарелкам, выбивая ритмы революционных песен. Позавтракав, мы садимся в грузовики, которые уже ждут нас у двери запасного выхода. Раньше эта дверь была закрыта на замок, а сейчас возле нее дежурит часовой.
До аэродрома мы едем по грунтовой, хорошо укатанной дороге, на которой поднимается такая пыль, что не видно идущий сзади грузовик. Даже дома и деревья приняли защитную окраску и стали одного цвета с дорогой! Мы проезжаем мимо полей, где работают старики и совсем юные оборванные ребятишки. Они приветствуют нас, поднимая руки или орудия своего труда: лопату, мотыгу, серп. Конечно же, они хотели бы быть вместе с нами, но одни из них еще слишком молоды, а другие — слишком стары. Занятые домашним хозяйством женщины, одетые в длинные платья, возятся во дворах глинобитных хижин с тростниковыми крышами. Свиньи, куры, гуси, кошки и собаки снуют между людьми. Каждый день, проезжая на аэродром, мы наблюдаем подобную картину деревенской жизни.
На летном поле нас уже ждут советские техники. Мы зовем их по-русски — «товаричи». Вместе нам предстоит долгий упорный труд. Каждый старается выполнить свое задание быстро и так, чтобы не подвести других. И вот наконец мы видим продукт своего напряженного труда: двенадцать новеньких самолетов, аккуратно расставленных на летном поле, блестят на ярком солнце, извещая о своей готовности оказать неоценимую помощь.
Вскоре на аэродром прибывают советские летчики.Мы наблюдаем за их слаженной работой с огромным любопытством и восхищением. Одеты они в кожаные куртки, на головах шлемы с летными очками. Их имена для нас столь же непонятны, как и все, что они говорят. Летчики взбираются в кабины самолетов и запускают двигатели. Гул двигателей распространяется по всем окрестным поселкам, привлекая внимание местных жителей, которые собираются, чтобы посмотреть на это чудо техники. По команде крылатые машины одна за другой разгоняются по влажной траве ярко-зеленого летного поля и, словно важные птицы, взмывают ввысь, оставляя за собой клубы пыли и отработавших газов. Лишь когда вновь устанавливается тишина и пыль постепенно оседает, я прихожу в себя. Как пробуждающийся вулкан не в силах более удерживать подступающую, готовую вот-вот вырваться наружу лаву, так и я более не могу терпеть. Вместе с товарищами мы наблюдаем за стремительно удаляющимися в сторону Мадрида самолетами, и меня снова охватывает непреодолимое желание летать — летать именно на этих самолетах, на советских истребителях! Ведь впервые в жизни я видел самолеты так близко — они взмывали ввысь буквально с того места, где я стоял!
В небе самолеты выстраиваются клином, располагаясь крыло к крылу, и направляются в северо-восточном направлении. Завтра в небе над Мадридом начнется второй акт столь затянувшегося действия. Советские летчики покажут свое боевое мастерство, и кровь мадридцев не будет проливаться уже так безнаказанно. Появление советских летчиков над городом станет яркой демонстрацией советско-испанской дружбы и той работы, которую проделала коммунистическая партия.
К тому времени вся военная авиация республики была практически уничтожена. Последние пять «Бреге», которые под командованием капитана Гонсалеса вылетели на бомбардировку передовых позиций врага, подверглись атаке итальянских «Фиатов» — и только один из наших бомбардировщиков чудом вернулся на свой аэродром. Его фюзеляж, изрешеченный пулями, перестал походить на фюзеляж самолета: осталась лишь груда развороченных деталей, неспособных более подняться в воздух. Всего нескольким летчикам удалось спастись и ранеными вернуться на базу, остальные навсегда остались покоиться вместе со своими боевыми машинами.
Не лучше обстояло дело и с республиканскими самолетами-истребителями «Ньюпор». Испанские летчики оспаривали друг у друга право подняться в воздух на последнем оставшемся самолете. Этот спор разрешил лейтенант Уртуби, который дважды до этого уходил от фашистов: первый раз на своем самолете, перелетев из Марокко к республиканцам; второй раз, когда его самолет сбили под Талаверой, и он был вынужден выпрыгнуть с парашютом. Преодолев множество препятствий и сумев перейти линию фронта, он вернулся к своим.
Сейчас же бой был слишком неравен! Оставшись без патронов и топлива, не имея возможности вернуться на свой аэродром, он бросил свой самолет на врага, нанося ему смертельный таранный удар ценою своей жизни. Его подвиг вписан еще одной страницей славы в историю нашей войны. О последних днях жизни лейтенанта Уртуби нам рассказал потом Антонио Салуэнья — командир 1-й эскадрильи разведчиков и легких бомбардировщиков P-Z, которых мы называли «Наташами». Пробираясь по горным дорогам в сторону линии фронта, он стал свидетелем того, как три республиканских «Бреге» были сбиты фашистскими «Фиатами». Единственный прикрывавший бомбардировщики республиканский «Ньюпор» сумел сбить одного врага — и израсходовавший боезапас летчик таранил еще одного фашиста. Салуэнья подбежал к выпрыгнувшему на парашюте летчику «Ньюпора» — и это оказался тяжело раненный Уртуби. Салуэнья пытался дотащить друга до линии фронта, но тот умер у него на руках...
С 4 по 6 ноября жители Мадрида стали свидетелями незабываемого сражения — советские летчики в воздушном бою нанесли сокрушительное поражение фашистам, сбив множество вражеских самолетов. Был положен конец неравным боям. Теперь справедливость восторжествует!
Обо всем этом мы сначала узнали из разговоров на улицах, затем из газет, а потом не раз слышали об этом из уст очевидцев и самих героев — участников этих сражений. Четыре дня — с 6 по 9 ноября — были решающими в битве за Мадрид. Республиканцам удалось остановить продвижение противника. Враг дошел до столицы, но войти в нее так и не смог. Наступило относительное затишье. В это время враг пополнял свои силы, получая большое количество оружия, главным образом из Германии, Италии, США, и создал армию в полмиллиона человек. Располагая численным превосходством в живой силе и вооружении, фашисты готовились к тому, чтобы как можно скорее покончить с республикой.
Но за это время республика сумела создать Народную армию в 250 тысяч человек, были укомплектованы первые части танковых войск, зенитная артиллерия, сформированы первые части бомбардировочной
и истребительной авиации. Республиканская авиация, получившая советские боевые самолеты, по качеству превосходила силы противника, но этих самолетов было недостаточно. Франкисты получали вооружение практически без ограничений, а снабжению республиканских войск препятствовала так называемая политика «невмешательства» западных держав, входивших в Международный комитет по невмешательству. Этот комитет начал свою деятельность вскоре после вспышки фашистского мятежа в сентябре 1936 года. На первых порах СССР участвовал в работе этого комитета, поставив важное условие: все 27 европейских государств — участников комитета, и главным образом Германия, Италия и Португалия, должны были строго соблюдать соглашение о невмешательстве. Было ясно, что фашистские мятежники без помощи извне будут быстро подавлены республиканскими частями. Однако в первые же месяцы мятежа Франко начал совершенно открыто получать от империалистических держав огромную помощь военной техникой и живой силой. В этих условиях 28 октября СССР заявил, что считает себя свободным от обязательств, вытекающих из соглашения.
На аэродром Алькантарилья прибывают новые ящики, они больших размеров, чем прежние. Из них мы достаем части двухмоторных самолетов, которые поражают нас своей мощью, грациозностью, строгими линиями. Меня вместе с группой товарищей перебрасывают на аэродром Лос-Льянос, и мне не приходится участвовать в сборке этих воздушных крепостей. Ну что ж — война есть война! Приходится подчиняться, ничего не поделаешь. Прощайте,
«красавчики», прощайте, сержант Мартинес и друзья из отряда, соратники по преобразованию древнего католического монастыря в учебный центр армии революционной Испании.
Рано утром 10 октября 1936 года мы отправляемся навстречу чему-то новому и неизвестному для нас — на аэродром Лос-Льянос, расположенный недалеко от города Альбасете. Там мы должны превратить одну из усадеб в склад-хранилище авиационных бомб.
Усадьба окружена высокой неприступной каменной стеной. Само поместье является своеобразным памятником испанского феодализма. В его садах много диковинных растений, привезенных из разных уголков земного шара, и не менее диковинных животных и пестрых разноцветных птиц. Они настолько привыкли к здешним местам, что чувствуют себя здесь полноправными хозяевами. А дом хозяина поместья вполне можно назвать музеем. Здесь много роскошной старинной мебели, на стенах картины известных во всем мире мастеров живописи, чучела зверей и птиц. Со всеми ценностями мы обращаемся бережно: наша революция не должна нанести вред национальному богатству. Даже в самых тяжелых условиях, когда солдатам не хватает продовольствия и приходится голодать, нам строжайше запрещено убивать дичь из сада испанского помещика.
Днем мы завозим авиационные бомбы, а ночью охраняем этот смертоносный груз. Мы не теряем чувства юмора, а наоборот, подзадориваем друг друга, не страшась смертельной опасности, как будто если бы мы охраняли просто цветы из этого прекрасного сада.
А в середине декабря 1936 года из Министерства авиации пришел приказ: всем, кто подавал заявление для поступления на курсы по подготовке летчиков, прибыть на аэродром Лос-Алькасарес. Замирая от волнения, переполняющего душу, в ожидании того, что моя мечта вот-вот осуществится, я захожу в штаб. Но встретивший меня офицер говорит, что сейчас в основном нужны только солдаты и что конкурс на поступление очень большой. Нельзя медлить, нужно срочно что-то предпринять. Я решаю рискнуть и попробовать пройти испытания. Но похоже, что все испанские юноши решили стать военными летчиками: на двести мест собралось три тысячи претендентов. Предстоят тяжелые конкурсные испытания, но каждый полон решимости победить, у каждого в глазах горит огонек надежды — надежды стать настоящим летчиком.
Всем нам от 18 до 22 лет, в большинстве мы коммунисты, социалисты, есть и анархисты. Однако все преисполнены единым желанием — летать, стать военными летчиками, готовыми сокрушать врага в небе Испании и в любую минуту отдать свою жизнь за революцию.
Экзамены проходят быстро. Первое испытание — это собеседование, где проверяется общий уровень наших знаний. Затем медицинская комиссия. Уже после первого испытания многим приходится навсегда забыть о своей мечте. Но второе испытание еще сложнее. Медики, похоже, решили досконально изучить все особенности нашего организма, проверив каждый его миллиметр. Мы проходим специальные испытания зрения, слуха, дыхания. Стетоскопом прослушиваются внутренние органы. Недопустимо пропустить какую-либо болезнь! Последнее испытание кажется мне легким, но я сразу же понимаю, что ошибся. Нужно набрать воздух в легкие и задержать дыхание в течение минуты. Легко сказать! Секундная стрелка,
похоже, замедляет свой шаг, и уже нет мочи терпеть. Я решаю посмотреть, как это делают другие, чтобы справиться самому. Вот наступает и моя очередь. Я готов взорваться изнутри, но сдержать дыхание в течение требуемого срока. Однако инстинкт самосохранения побеждает, и я начинаю дышать.
Мне разрешают сделать вторую попытку. Полной грудью я набираю свежий морской воздух и зажимаю пальцами нос. Кажется, что время остановилось! Мне приходится превозмогать себя, но когда секундная стрелка подходит к отметке шестидесяти секунд, мне кажется, что я могу продержаться еще. И чтобы удовлетворить свое честолюбие, я не дышу еще две секунды. Эта минута, наверное, была самой долгой в моей жизни...
На следующий день звук горна извещает о по-строении. На лицах у всех явное беспокойство. Нам не терпится узнать результаты! Списки, которые держит капитан Нуньес Маса, похожи на две снежинки, которые вот-вот растают, унеся с собой чью-то мечту. Зачитываются фамилии. Вот, похоже, и подошел конец наших испытаний, который должен стать счастливым для одних и горестным для других. Из строя выходят ребята, чьи фамилии были названы. В их лицах неописуемая радость. Глаза блестят от счастья — их мечта сбылась. «Счастливчики», — думают те, кто остался в строю, одновременно радуясь за них и теряя надежду услышать свою фамилию.
Но вот капитан Нуньес прекращает зачитывать списки. Кажется, все кончено! Моей мечте уже никогда не сбыться. Но вдруг он, обращаясь к вышедшим из строя, говорит: «Можете возвращаться в штаб и забирать свои документы. Вы не прошли испытания!» Сразу же меняется настроение и тех и других. Оказывается, это мы счастливчики! Тогда же оказывается,
что среди поступивших — сын авиационного инженера, начальника Высшей школы аэронавтики подполковника Эмилио Эррера Линареса.
Строй не распускают, мы снова чего-то ждем. Потом из строя вызывают тех, кто говорит по-французски. Выходят немногие. Следующей ночью нас отправляют на курсы. Мы едем в другую страну, но точно — еще не знаем.
Последние дни декабря. Грузовики, крытые брезентом, движутся по дороге, вытянувшись в колонну. Они везут будущих республиканских летчиков. Ветер с моря, дующий нам навстречу, несет с собой целый букет запахов. Деревья кланяются своими разлохмаченными ветром кронами, как бы прощаясь с нами. От пыли слезятся глаза.
В порту Картахены нас ожидает корабль «Сьюдад де Кадис», на который сразу же погружается все содержимое грузовиков вместе с 210 курсантами и преподавателями. Группой командует майор Мануэль Гаскон, представитель старого поколения испанских летчиков. Маноло (как его зовут друзья) — человек небольшого роста, широкоплечий, с большой круглой головой, напоминающей бильярдный шар, и суровым пронзительным взглядом. Переступая с носков на пятки, он постоянно держит руки за спиной, напоминая своим видом бойцового петуха. В отношении к дисциплине он ничем не отличается от капитана Урсаиса. Кажется невероятным, что в нем, человеке столь маленького роста, столько энергии.
Нас также сопровождают капитаны Гумерсиндо Ареан, Хосе Мария Браво, Гонсалес, Исидоро Хименес и Аурелио Вильимар. Кроме того, нас сопровождают
преподаватели по аэродинамике, математике; среди них есть и одна женщина — преподаватель географии. Но приказы исходят только из уст команданте, и первый из них мы услышали уже на следующее утро: не появляться на палубе, чтобы не привлекать любопытные взгляды. Мы-то думали, что находимся в открытом море, — а на самом деле корабль спокойно стоит у причала. Несмотря на приказ, более половины будущих летчиков сразу же разбегаются по улицам Картахены в поисках чего-нибудь, на что можно потратить оставшиеся в карманах деньги. Как только проносится слух, что появилось что-нибудь стоящее, сразу же группа курсантов отправляется на берег. Во время одной из таких самовольных отлучек корабль отходит от причала, и на берегу остаются пять или шесть человек. Один из них, не желая оставаться, бросается вдогонку. Его подбирает спущенная с корабля лодка, на которой его доставляют на судно. Так среди нас появляется первый «герой», который не пожелал смириться с судьбой и, несмотря на опасность, решил до конца бороться за свою мечту. Гаскон принимает решение исключить его за недисциплинированность, но вступаются другие офицеры, и «храбрец» остается с нами. К тому же, как оказалось, корабль и не собирался никуда отходить: просто его отгоняли к другому причалу для загрузки продовольствия. Другие, получив строгие предупреждения, тоже возвращаются на корабль.
Когда солнце начинает спускаться за горные вершины, заливая корму розовым цветом, мы наконец покидаем порт. Сумрак быстро надвигается на гавань, в центре которой в сопровождении трех эсминцев величаво скользит по волнам наш корабль. Невыносимая боль и грусть сковывает наши сердца при виде все дальше и дальше удаляющейся земли родной Испании, оккупированной фашистскими варварами. Перед взором мысленно проносятся разрушенные города и села, поля, ставшие последним пристанищем героев, пыльные дороги, развороченные фашистскими бомбами, и земли, залитые кровью и слезами невинных людей.
Наша родная Испания все дальше и дальше удаляется от нас, и мы не можем оторвать взгляд от двух противоположных концов пути. С одной стороны, на носу корабля перед нами раскрывается чернеющая, пугающая своей неизвестностью бездна, с другой, на корме — серебрящаяся кильватерная линия, тянущаяся по воде и уходящая куда-то вдаль, теряющаяся только перед горами, за которыми только что спряталось солнце. Чем дальше мы отплываем, тем сильнее и выше становятся волны, тем больше мы попадаем во власть темноты. Уже не видно земли, только изредка легкий морской бриз доносит до нас прощальные звуки башенных часов в порту.
На следующий день, проснувшись, мы увидели лишь безбрежную гладь моря и три эсминца, сопровождающие наш корабль. К вечеру и они покидают нас. Повернув в обратном направлении, эсминцы вскоре исчезают за горизонтом.
На палубе организуют первые занятия. Первый урок — «Происхождение человека» — проводит преподавательница географии. Она рассказывает нам о теории Дарвина и о происхождении человека от обезьян. Так, в учебе и в наблюдениях за дельфинами, которые сопровождают наш корабль в надежде на подачки, проходят три дня. К концу третьего дня слева от нас остается остров Крит — мы входим в Эгейское море. Затем наше внимание привлекает бесчисленное множество больших и малых, населенных и безлюдных, скалистых островов. Затем мы проходим Дарда-неллы и входим в спокойные воды Мраморного моря. Сквозь плотный занавес утреннего тумана виднеется славный город Константинополь, поражающий своей древней архитектурой времен Магомета. Здесь к нашему кораблю устремляется множество лодчонок с торговцами. Они предлагают сувениры, различные восточные товары. У кого еще остались деньги, может что-то купить. Но расплачиваться приходится только монетами — бумажные деньги здесь не имеют никакой ценности.
Небольшие пароходики, наполненные пассажирами, направляющимися в Европу или обратно, пересекают пролив. Черное море встречает нас ревущим штормом. Некоторые корабли, идущие в том же направлении, что и мы, возвращаются назад, чтобы переждать непогоду в спокойных водах пролива, опасаясь этого бурлящего ада. Но наш капитан, не колеблясь, направляет «Сьюдад де Кадис» к выходу из Босфора. Мы проходим рядом со скалистыми берегами, которые на выходе из пролива расходятся в разные стороны, раскрывая огромные морские просторы. Качка резко усиливается, и корабль получает первый мощный удар накатившейся волной. Громко звучат удары колокола и завывания корабельной сирены, извещающие о смертельной опасности. На каждом из нас, единственных пассажиров балансирующего между жизнью и смертью корабля, нет лица.
К вечеру шторм только усиливается, и волны, намеренные разнести в щепки наше беззащитное суденышко, бьют все с большей силой. Мы начинаем путать черное, навалившееся своей тяжестью небо с бездонными водами Черного моря. Позеленевшие от морской болезни, уставшие и изнеможенные от бесконечной качки, мы ждем наступления утра и готовимся перенести худшее, надев спасательные жилеты.
Привязав себя простынями к койкам, чтобы не слететь и не удариться головой о пол или стену, мы надеемся на удачу...
Утром мы просыпаемся от встревоженных криков на палубе корабля, быстро поднимаемся наверх и видим, как несколько мужчин держат на руках нашу преподавательницу. На ее исхудалом от морской болезни лице отпечаталась невыносимая боль, ввалившиеся глаза смотрят вдаль. Она отчаянно пытается хватать ртом морской воздух. Появляется судовой врач и разгоняет нас...
Всходит солнце, нас приглашают к завтраку, но места в столовой в основном остаются пустыми. Солнце то прячется, то снова показывает свой больной желто-зеленый глаз, словно желая удостовериться, что мы еще живы. Корабельные часы бьют час дня, опять напоминая нам о пустых животах. Сделав над собой усилие, я заставляю себя взять тарелочку горохового супа. В столовой за одним из столов сидит мой бледный и осунувшийся друг Майорапь, мечтающий летать на больших самолетах. Я сажусь рядом с ним, и мы вместе начинаем вылавливать горошинки, ускользающие от нас при каждой качке корабля. Стараясь забыть обо всем, мы пытаемся сосредоточиться на еде и продолжаем «охоту». Но вдруг сильный удар волны снова качнул наш корабль, и еда, вырываясь наружу, подступает к самому горлу. Мы выбегаем из столовой, так и не доев суп...
После нескольких ужасных дней, проведенных на борту «Сьюдад де Кадис», нам наконец удается по-настоящему заснуть. Так мы проводим несколько дней и даже не замечаем, как прибыли в какой-то порт. Шторм прекратился, и мы воспрянули духом, наши дела сразу же пошли на поправку.
Все окружающее нас здесь радует своей новизной,
представляется загадочным. Кажется, что ради такой красоты, раскрывающейся в этих местах, стоило пройти эти ужасные испытания. Перед нами прекрасный город Феодосия. Идет январь 1937 года.
Высокие скалистые горы образуют громадный ковш, ручка которого, похожая на извивающегося питона, то теряется, то снова появляется вдали. Горные вершины покрывает чистый снег, сверкающий под высоким желтым солнцем. В порту мирно расположился наш красавец-корабль, гордо стоящий у пристани после тяжелого плавания. Выход на берег охраняется солдатом Красной Армии. Он одет в белый тулуп. Приклад винтовки упирается в снег, и из-за плеча солдата серебрится каленая сталь штык-ножа. Всего сто метров отделяют нас от пассажирского поезда, ждущего своей отправки. Вокруг царит тишина, иногда даже пугающая нас. И лишь изредка морской воздух наполняют звуки гудков, испускаемые паровозами или прибывшими в порт буксирами.
Однажды после обеда на корабль впервые за это время поднимаются советские люди — майор и переводчица. Их встречает майор Гаскон, и через несколько минут мы получаем приказ навсегда покинуть ставший дорогим нам корабль «Сьюдад де Кадис» (как стало известно позже, на обратном пути в Испанию он был потоплен итальянскими подводными лодками). В полной тишине, в колонну по одному мы сходим на покрытую снегом землю и тут же устремляемся в ждущий нас поезд. Там нам выдают военную форму, и, переодевшись, мы в хорошем настроении продолжаем свой долгий путь.
Советские граждане очень любезны, готовы
помочь по любому вопросу. Поэтому переводчица Соня очень востребована и не успевает передавать все наши просьбы. Поезд увозит нас на север. Станции он проходит, не снижая скорости, а только извещая длинным гудком собирающихся людей о своем приближении. Обедаем мы по очереди в вагоне-ресторане, в котором пахнет свежим укропом, смешанным с чем-то неизвестным для нас. Белоснежные скатерти на столах хорошо сочетаются со снегом, поблескивающим на солнышке за окном. На столах расставлены тарелочки с горчицей, с черным и белым хлебом и маленькие вазочки с искусственными цветами для украшения. Самые голодные сразу же бросаются делать себе бутерброды и, не зная нужных пропорций, обжигаются острой горчицей. Также нам подают жирный суп из капусты: он настолько горячий, что никто не решается его попробовать!
На второй день пути, когда поезд останавливается для пополнения запасов угля, нам разрешают выйти и, что называется, размять ноги. Единственное условие — не говорить по-испански. Но разве возможно с горячим испанским темпераментом выполнить это условие, не обронив ни единого слова. Нарушения дисциплины стали еще строже пресекаться нашим начальством, не желающим ударить в грязь лицом перед советскими товарищами. Поэтому в дальнейшем нам было строжайше запрещено выходить из вагонов.
На третий день пути после наступления ночи наш состав останавливается на одной из маленьких железнодорожных станций на дороге, соединяющей Баку и Тбилиси. Несмотря на темноту, местность поражает своей красотой: перед нами раскрывается каньон, величаво раскинувшийся между двумя громадинами — горами, с которых спадают холодные воды реки Кура.
Еле волоча ноги, устав от долгой поездки, мы забираемся в грузовики, специально подготовленные для нас. Единственное желание, объединяющее всех ребят в этот момент, — это улечься на голую землю и хорошенько выспаться. Ноги совершенно не слушаются и дрожат от сильного напряжения. На грузовиках нас доставляют к казарме, в расположении которой нас уже ждут выровненные в ряды кровати, разделяемые прикроватными тумбочками. Возле окон — столы с белоснежными скатертями, шахматными досками и домино. И все это совершенно ново для нас. Сколько же нам пришлось пережить за последние несколько дней, сколько перетерпеть, какие изменения испытать! Но приходится быстро привыкать ко всему: как говорится, осваиваться на ходу. Здесь все подготовлено для проведения ускоренных курсов обучения. Всех испанских преподавателей, за исключением преподавателя аэродинамики, отправляют домой, и советские инструкторы берутся за наше воспитание и обучение.
Каждый из инструкторов отвечает за подготовку пяти-шести курсантов, которых ему поручают обучать, воспитывать, прививать навыки летной дисциплины, обучать сложным приемам пилотирования на боевых самолетах, передавать свой многолетний опыт, учить ненавидеть противника в бою и с честью выполнять долг перед Родиной. В конечном итоге вместе с ними ему придется летать. При обучении инструктор должен учитывать характер каждого из нас, находить индивидуальный подход, прививать высокие моральные и боевые качества, необходимые для достижения победы в бою, а также иногда давать послабления и безжалостно наказывать за непростительные ошибки. И еще — добиваться нашей любви и уважения...
Все это и многое другое инструктор должен выполнить, не зная ни нашего языка, ни наших характеров, ни наших привычек. В этом ему должны помочь переводчики. Но и сами они не все хорошо владеют испанским языком, не говоря уже о знании авиационных терминов.
В первые дни нашего пребывания мы помогаем в сборке самолетов У-2, изучаем теорию полетов, аэродинамику, конструкторские особенности авиационных двигателей. И так, сменяя класс за классом, мы постепенно получаем знания, необходимые в нашей профессии. Наконец наступает день, когда нас допускают к полету с инструктором. Впервые мы переживаем эти совершенно новые для нас впечатления, о которых мечтали с самого раннего детства. От первого полета захватывает дух: моторы ревут, самолеты взмывают ввысь, и чувствуешь ощущение свободы и единения с машиной, которая беспрекословно слушается тебя! Постепенно что-то новое зарождается внутри нас — и без этого уже не видится дальнейшая жизнь. Так с каждым полетом все больше и больше мы чувствуем привязанность к самолетам, высоте и свободе. Это чувство стало частью нас. Так же, как и любовь к Родине, матери и любимой женщине, оно навсегда вошло в наши сердца.
В зависимости от своих способностей, курсанты делают семь, восемь или даже десять вылетов под контролем инструкторов. После этого их ждут еще более незабываемые впечатления от самостоятельного полета. Невозможно представить, что в небе только ты и ставший тебе родным самолет. Небольшое движение штурвалом — и самолет отклоняется в нужную сторону, повинуется тебе, подчиняясь твоей воле. Но и ответственность чрезвычайно высока. Малейшая ошибка может вылиться в настоящую катастрофу.
Постепенно начинает холодать. Утренние часы уже не такие приятные, а морозная свежесть, спускаемая с горных вершин Кавказского хребта, пробирает даже через теплые вещи. Полеты продолжаются в ускоренном ритме. Мы переходим на более быстрые и современные машины. Наступление республиканских войск у Гвадалахары побуждает нас еще с большим энтузиазмом относиться к полетам, вызывает сильнейшее желание поскорее обучиться профессии и приступить к выполнению боевых задач. Способности каждого курсанта проверяются на двух разных типах самолетов — бомбардировщиках и истребителях. После проверки инструкторы в зависимости от результатов распределяют курсантов в истребительную или бомбардировочную авиацию.
На летном поле в ряд выстроены самолеты, — поблескивая на солнышке, они ожидают своих летчиков. Среди них крошечные бипланы И-5, которые издалека напоминают игрушечные безобидные самолетики, и громадины Р-6, выкрашенные в темно-зеленый цвет, кажущиеся настолько тяжелыми, что трудно представить, как они смогут подняться в воздух. Постепенно опускается темнота, и воздух становится душным и влажным. Ощущение ночи вызывает чувство тревоги и беспокойства в ожидании чего-то нового и еще не известного. На сегодня полеты уже закончены, и грузовики, которые каждый день отвозят нас обратно в казарму, уже готовы к отправке. Но в этот момент откуда-то из-за горы появляются три самолета — еле заметных, но поражающих мощным ревом своих моторов. Вскоре они приближаются, становясь все больше и больше, и проносятся в бреющем полете прямо над нашими головами, поднимая дорожную пыль.
Словно связанные друг с другом, самолеты то взмывают вертикально ввысь, то, теряя скорость, входят в штопор и падают, стремительно приближаясь к
земле, снова набирают высоту, расходятся и сходятся и, сделав боевой разворот, возвращаются обратно к летному полю. Повторив несколько раз данный комплекс фигур высшего пилотажа, советские летчики на своих боевых самолетах (мы называем их «Поликарпов») заходят на посадку. Их полет тронул нас до глубины души. В эту ночь трудно заснуть: перед глазами постоянно мелькают образы трех самолетов из отряда «москас», вырисовывающие в небесной глади немыслимые фигуры.
Наступил апрель 1937 года. Легкий горный ветерок приносит пьянящие запахи местных цветов, заполонивших горные луга и долины. Не зная здешней флоры, легко запутаться в ароматах кавказских трав, кустарников и цветущих деревьев, всем своим видом заявляющих о наступлении весны. Из Испании прибывают вести о том, что положение на Северном фронте с каждым днем становится все труднее и труднее, необходимо подкрепление. И сразу же принимается решение о создании группы для прохождения спецкурсов по скорейшему овладению профессией.
Занятия становятся более интенсивными. Многие мелкие, незначительные детали опускаются — остается только самое главное и важное. Нас окружают лишь нескончаемые задания и постоянные вылеты. Постепенно мы привыкаем к военным порядкам, установленным в летной школе, и становимся частью общего механизма, размеренного и точного как часы. Строгая дисциплина превращает нас в составные части единого аппарата, регулирующего все аспекты нашей жизнедеятельности и не оставляющего возможности на ошибку. Напряжение достигает своего апогея,
и порой кажется, что уже нет сил противостоять всему этому, стойко выдерживать установленный ритм. Но мы стараемся не потерять чувства юмора и не перестаем шутить. Однажды на занятиях по изучению строения авиационных двигателей преподаватель Кирианов, читая лекцию, говорит: «Товарищи, масло по трубопроводу подается в глубь картера». Затем со всем апломбом своего характера и твердостью в голосе он обращается к переводчику Шварцу: «Переводи!» Тогда Шварц говорит: «Масла па трубком падает на глубина картыра». Громкий смех распространяется по всей оборудованной для занятий палатке, сотрясая полог, а преподаватель смотрит на нас удивленным взглядом, не понимая, в чем же все-таки дело.
Вот наконец первая группа выпускников, успешно закончивших летную школу, покидает гостеприимную советскую землю. Но их дальнейшая судьба пока еще не известна. Куда их направят? На какой фронт? Наверное, одному Богу известно! Главное, что они отправляются в Испанию! Они прощаются со своими друзьями, обнимают ставших родными инструкторов. Но все же грусть не покидает их лица. В этот момент всем нам вспоминаются имена наших двоих товарищей, Марина и Рекальде, погибших во время тренировочных полетов и похороненных здесь, в Кировабаде, за тысячи километров от родной земли...
Для остальных же жизнь продолжает свой стремительный путь в этих местах. Курсанты, готовящиеся для бомбардировочной авиации, продолжают тренировать длинные перелеты, а те, кто вскоре станут летчиками-истребителями, упорно выполняют фигуры высшего пилотажа на больших высотах, совершая виражи, бочки, мертвые петли, пике. Каждый день инструкторы сопровождают своих подопечных до самолетов, давая им ценные указания, разъясняя задания, проверяя знание теории. Так же, как и в первый день, они волнуются и переживают, думают, что их курсанты могли что-нибудь забыть, стараются дать профессиональный совет, подбодрить их перед полетом. Советские инструкторы лично проверяют укладку парашютов, крепления привязных ремней, работу всех систем и приборов. Они стали для нас вторыми отцами, окружившими нас своей заботой! И вот двигатели запущены, последний взгляд на приборную панель, легкий дружеский удар — и самолеты уходят на разгон.
Это последний полет испанского курсанта над советской землей, и я чувствую нарастающее беспокойство. Взгляд устремляется вдаль в поисках ориентира, необходимого, чтобы держаться выбранного курса, и самолет, постепенно удаляясь все дальше и дальше от нас, на линии горизонта превращается в маленькую, еле заметную точку — пока совсем не теряется из виду. Через мгновение слышен только звук его мощного мотора, по которому опытный слух эксперта может определить, какую фигуру высшего пилотажа в данный момент выполняет летчик. Вот только что пилот вывел машину из бочки, начал заходить на мертвую петлю, после чего вираж в вертикальной плоскости, вираж в горизонтальной плоскости с углом разворота 90 градусов и, наконец, пике, при выходе из которого земля стремительно приближается, словно желая навсегда поглотить устремившуюся к ней машину.
Так один за другим взмывают самолеты в небо, чтобы выполнить окончательную программу упражнений, и снова приземляются на летное поле. С каждым днем все больше и больше летчиков покидают советскую землю, увозя с собой теплые воспоминания. После искренних прощаний, крепких рукопожатий, объятий и похлопываний по плечу остается чувство грусти и печали, нежелания расставаться со своими друзьями. Вот очередной летчик поднимается в кабину самолета, чтобы совершить свой последний тренировочный полет над советской землей. То же волнение и беспокойство инструктора, нескончаемые советы и пожелания, и та же отеческая забота. Самолет, набирая скорость, мчится, поднимая клубы пыли, по взлетной полосе, отрывается от земли и взмывает ввысь. Через мгновение по максимально крутой траектории самолет с головокружительной скоростью начинает набирать высоту, достигает практического потолка, — и летчик приступает к воздушному пилотажу: направляет машину к земле, снова набирает высоту, выполняет бочку, выводит самолет на боевой разворот. Вдруг самолет исчезает из виду, скрывшись где-то за облаками, и кажется, что рев двигателя немного притихает, но через мгновение его величественный грозный фюзеляж с еще большей силой начинает поблескивать, отражая лучи яркого весеннего солнца. Кажется, что какая-то неведомая магическая сила удерживает его в воздухе. Через несколько секунд самолет начинает снижаться и готовиться к заходу на посадку. Металлические крылья с трудом выдерживают перегрузки, а самолет бросает из стороны в сторону. Рев двигателя и свист летящей конструкции доносятся до наших ушей, словно сигнал тревоги. Все напряженно следят за приближающимся самолетом, беспокоясь за жизнь своего товарища, который постепенно выравнивает машину, огибает косогор и, слегка касаясь верхушек кустарников, успешно заходит на посадку. «Следующий!» — командует преподаватель...
Трудно описать наши чувства, когда мы получили сумки с гражданской одеждой, которую сняли в поезде, переодеваясь в военную форму на пути в летную школу. Теперь уже нет той радости и счастья, потому что теперь мы покидаем наших друзей. Не устраиваются банкеты, не звучат прощальные слова, все проходит тихо и лаконично. И только грусть оставила свой четкий отпечаток на наших сердцах. Не справляясь с эмоциями, плачут преподаватели, инструкторы, механики, повара, которые как никто другой понимали нас и знали наши особенности. Наш переводчик Шварц тоже с трудом сдерживает слезы, постоянно твердя нам, чтобы мы не плакали. Сейчас его прощальные слова на ломаном испанском языке уже не вызывают усмешку, а, наоборот, пробуждают только самые нежные чувства.
Небольшими группами по десять-двенадцать человек мы покидаем летную школу. Пока еще никому не известно, куда мы направляемся, в каком порту ожидает нас корабль, чтобы доставить в родные края. В конце концов нас привозят в Москву, устраивают для нас экскурсии по музеям, паркам. Мы посещаем театры, Красную площадь и Мавзолей Ленина. Это самый значимый день в моей жизни! В одно мгновение передо мной проносятся детские воспоминания, особенно о том дождливом холодном зимнем дне, когда умер Ленин. В тот день отец прочитал нам сообщение из газеты «АВС»: «...Умер Ленин!.. В России люди едят друг друга!..» Тогда мне было всего семь лет, но я был старшим ребенком в семье и испытал глубочайшее чувство жалости и сострадания к детям в России. Мы все, словно цыплятки, разом прижались к матери. По щеке моего отца тоже пробежала слеза, и мы не знали, от чего он плачет: от того ли, что умер Ленин, или же от того, что ему стало жалко несчастный русский народ.
Сейчас, в момент расставания, все перемешалось в моей голове: и советские самолеты, которые спасли Мадрид, и забота советских людей, и жизнь в летной школе, и наставления преподавателей, и та помощь, которую Советский Союз оказал нашему народу...
Через леса и болота тянется железная дорога из Москвы в Ленинград, ставшая последним участком нашего путешествия по советской земле. В ленинградском порту нас уже ждет корабль «Мария Ульянова», на который мы загружаем наши вещи и отправляемся в путь, — теперь уже по водам Балтийского моря. Советская земля, укутанная утренним туманом и дымом от работающих фабрик и заводов, отдаляется все дальше и дальше, а маленькие огоньки от прибрежных домов похожи на какие-то очень печально глядящие глаза, которые следят за каждым нашим движением. Но вскоре и эти огоньки гаснут, растворяясь вдали, и уже новые чувства охватывают нас, заставляя радоваться тому, что мы направляемся домой.
После пути через нарядную, мирную и спокойную Францию наша Родина встретила нас суровыми военными буднями, лишениями и страданиями мирного населения. Мы прибыли в Испанию в мае 1937 года. К этому моменту восстание поумистов — членов ПОУМ6, — было уже подавлено, и наша армия готовилась нанести удары в Брунете, под Мадридом, в Бельчите и Арагоне, чтобы попытаться отвлечь часть сил врага, заставить его вывести их с Северного фронта.
Силы противоборствующих сторон никогда не были равны, но на севере обстановка сложилась особо невыгодно для нашей армии. Единственным выходом из данной ситуации могла бы быть помощь Франции, но она продолжала разыгрывать фарс, якобы выполняя положения договора о «невмешательстве». Наши летчики мужественно сражались с мощной авиацией врага, во много раз превосходившей нас по силам, уничтожавшей наши самолеты и разрушавшей немногие имеющиеся у нас аэродромы. И в первых же неравных боях героически погибли некоторые из моих товарищей, выпускники летной школы в Кировабаде, — Прадас, Андрес Родригес Панадеро, Даниэль Ране и Элой Гонсало Обарро...
...На аэродроме Эль Кармоли погашены все огни. Где-то метрах в трехстах от берега мерцает бледный огонек, освещающий небольшое рыбацкое суденышко, мирно болтающееся на волнах слегка неспокойного моря. Своим спокойствием и умиротворенностью оно бросает вызов нескончаемым налетам авиации. Взлетная полоса аэродрома освещена лунным светом. Недалеко от нее возвышается холм Кармоли, напоминающий часового.
Приближается рассвет. Часы на небольшой церкви Лос-Алькасареса только что пробили пять часов утра. В это время все объекты, едва заметные ночью, начинают приобретать свойственные им очертания. Капитан Вильимар входит в казарму, и тут же громко звучит команда «подъем».
— Подъем, ребята! — командует он, хлопая в ладоши.
Эту привычку он приобрел еще в летной школе в Кировабаде.
— Подъем! Утро уже наступило! — говорит он, подбадривая нас.
В помещении очень жарко. Поэтому, еще не включив свет, мы первым делом открываем окна. В мгновение коридоры наполняются шумом, постепенно распространяющимся по всему зданию. Это наша последняя ночь, проведенная здесь. Сегодня, после нескольких тренировочных полетов, мы отправимся на фронт.
— Послушай, Педро! Ты, случайно, не знаешь, кто сегодня будет нашим инструктором?
— Конечно знаю! Это Антонио! Совьетико... Советский!
— Как хорошо!
Пока мы разговариваем, под окнами начинает выть собака. Ее жалобный вой берет за самое сердце, и мурашки пробегают по всему телу. Не выдержав, Клаудин выхватывает пистолет, передергивает затвор и направляется к окну.
— Я убью его! Уже второй день этот пес не дает мне покоя!
В этот момент из своей комнаты выходит капитан Монтеро и бросается к нему, пытаясь помешать.
— Сержант Клаудин! Сержант! Вы что, не слышите меня?
— Извините, товарищ капитан, нервы и так не дают покоя, а тут еще этот проклятый пес!
Наконец, мы все в сборе, одеты по форме, садимся в автобусы и направляемся в Кармоли. Асфальтированная дорога постепенно переходит в грунтовую. Машины поднимают тучи пыли. Когда колонна прибывает на аэродром, наш русский инструктор Антонио уже там — отдает последние распоряжения механикам. Мы подходим к нему и приветствуем его по-русски. По радости на его лице видно, что это ему нравится. Он внимательно вглядывается в каждого из нас, словно пытаясь определить, что мы собой представляем. Посмотрев на часы, он быстро подходит к телефону, набирает номер и что-то говорит по-русски: мы с трудом понимаем отдельные фразы. Вскоре он возвращается и дает команду построиться в шеренгу. Из полевой сумки инструктор достает записную книжку и начинает записывать наши имена в том же порядке, как мы их ему называем, представляясь по очереди.
Обращаясь к нам по-испански, он говорит:
— В том самом порядке, как я записал вас, делаем два круга над аэродромом. Затем вы перейдете на И-16, совершите по два-три полета, и будет достаточно. Если кто-нибудь считает, что этого ему будет мало, пусть сейчас сразу же скажет об этом. Капитан Вильи-мар займется этим и постарается все решить. Есть ли вопросы? Нет? В таком случае — по самолетам!
Мигель Пласа поправляет парашют и занимает переднее место в кабине самолета УТИ-47. Шум от запущенных двигателей трех самолетов, предназначенных для полетов, заполняет все вокруг.
Весь полет от взлета и до посадки занимает всего пять минут. Один пилот сменяет другого, и так по цепочке летчики выполняют тренировочные упражнения. Через двадцать минут все три самолета оказываются в воздухе. Антонио Ариаса сопровождает Рамон Гандиа, а Медина и Пласа выполняют полеты без инструкторов.
— Черт возьми!.. Что происходит? — вдруг восклицает Ариас.
Самолет Медины, сделав разворот для захода на посадку, внезапно падает в море. Еще не успели упасть морские брызги, поднятые только что упавшим самолетом Медины, как самолет, пилотируемый Пласой, также начинает быстро терять высоту и падать в море. За несколько секунд до катастрофы летчик успевает выпрыгнуть, но высоты явно не хватает. Пласа приземляется недалеко от своего самолета, и все с надеждой спасти его бросаются на помощь. Мы садимся в первую попавшуюся спасательную лодку и изо всех сил гребем к месту крушения. Невзирая ни на что, мы стараемся не терять надежду до конца — ведь это наши друзья. Но вскоре все наши надежды рушатся. В том месте, где упали самолеты, мы находим только два бездыханных тела.
Первый, кто бросился с нами на помощь ребятам, был советский инструктор Антонио. «Что же могло случиться с ребятами?» — взволнованно спрашивает он. Как бы он хотел помочь им, спросить, что в полете пошло не так! Но ребят уже не вернешь. Они мертвы. От боли он закрывает глаза, садится на скамью, зажимает голову руками и некоторое время просто сидит, не обронив ни единого слова.
Поначалу все предполагали, что зеркальная поверхность моря могла ослепить летчиков. Через некоторое время выяснилась истинная причина катастрофы: механик, обслуживавший данные самолеты, предал своих и перешел на сторону фашистов. Впоследствии он хвастался, как подрезал на двух самолетах тросы рулей высоты, что и вызвало падение самолетов в море. Позже мы узнали, что предатель был взят в плен на одном из фронтов. Он был расстрелян.
Разрушительная гражданская война, начатая фашистами, продолжается. Трудно поверить в то, что происходит на испанской земле! Наш народ разрознен и безжалостно уничтожает сам себя. Сын, позабыв о кровном родстве, бросается на отца, а отец, невзирая ни на что, убивает своего сына. Родственники, оказавшиеся по разные стороны баррикад, даже и не предполагают, что, нажав на спусковой крючок своего смертоносного оружия, они лишают жизни самое дорогое, что только может быть на свете, — своих любимых и близких людей. Разве возможно представить себе, чтобы разумный человек мог навязать нашему народу такое нелепое кровопролитие? Разве можно поверить, чтобы этот могучий народ так просто опустил голову и замолчал, позволив себя убивать, словно неопытных молодых бычков, даже и не попробовав воспользоваться своей несоизмеримой силищей?
Многие вопросы так и остаются без ответа. Но сейчас ясно одно — гражданская война приобрела освободительный характер, и необходимо довести ее до конца, выполнив долг перед Родиной. В то время как такие руководители республиканского правительства, как Ларго Кабальеро, проявляют идущие на руку врагу нерешительность и колебания, испанские фашисты, вскормленные Гитлером и Муссолини, разрушают все, что дорого испанскому народу: города и села, культурные и исторические ценности. Они убивают детей, женщин, стариков. Немецкие бомбардировщики сбрасывают тонны бомб на мирные селения. Гитлер осыпает наградами немецких летчиков, а Франко им аплодирует и призывает к дальнейшему насилию. От Герники они не оставили и камня на камне. Высшее
католическое духовенство заодно с фашистами: крестом и «святыми» молитвами оно благословляет фашистский разбой!..
В мае 1937 года нам дают несколько дней отдыха, затем на аэродроме Тотана, недалеко от Мурсии, формируют эскадрилью «москас». Эскадрилья будет защищать Мадрид. Все летчики — испанцы, а командир — совьетико Антонио. Он, словно ястреб, постоянно присматривает за нами, стараясь передать свой опыт, чтобы никто из вражеских пилотов не посмел сбить его птенцов. Эта озабоченность заметна во всех его действиях, в его внешнем виде. Он еще совсем молод, но его сильные руки, широкие плечи и твердо посаженная голова вызывают уважение. Похоже, он видит и подмечает все, что происходит с каждым из нас. Понятно, почему Антонио так озабочен. Идти в бой с летчиками, не имеющими никакого опыта, а только теоретические знания, не закрепленные как следует практикой, — подобное положение беспокоило бы любого командира эскадрильи.
Вот наконец все практически готово. Механики и оружейники, вкладывая всю душу в свое дело, то и дело снова и снова осматривают самолеты, каждый раз удостоверяясь в исправности всех механизмов. Мы, летчики, тщательно изучаем маршрут и делаем последние приготовления к полету точно так, как нас этому учили в летной школе. Но на фронте все живет по другим законам, по законам войны, — и нужно всегда быть готовым к этому.
Завтра мы вылетаем на Мадридский фронт. Я в последний раз бросаю взгляд на показатели приборов в кабине самолета, вылезаю и сажусь на парашют, лежащий на брезентовом самолетном чехле, слегка испачканном в машинном масле. Погружаясь в собственные мысли, я на мгновение забываю обо всем, что происходит вокруг. Ко мне подходят Хосе Пуиг и Марсиано Диас.
— Что так задумался, тебе жаль расставаться с Тотаной? Небось оставляешь здесь разбитое сердце какой-нибудь красавицы? — говорит, улыбаясь, Диас.
— Вовсе нет! Просто я снова покидаю свои родные места — Мурсию, а ты направляешься домой — в Мадрид. Только Пуигу, наверное, все равно: в Барселону мы еще не скоро попадем... Но думаю я вовсе не об этом.
— А о чем же, если не секрет? — допытывается Марсиано.
— Хорошо, расскажу... Я вспоминал все пережитое нами с момента поступления на летные курсы. Точно не знаю, но мне кажется, что наши мысли, поскольку мы это время провели вместе, должны во многом совпадать... Каковы ваши самые сильные впечатления за этот период?
— Для меня, — говорит Пуиг, — таким впечатлением было прощание с Родиной, с нашей родной Испанией. Я никогда раньше не испытывал такого волнения! Хорошо помню тот вечер, закат в облаках... военные корабли... вот начинают теряться вдали родные берега, а впереди — полная неизвестность. Затем было много других незабываемых моментов — это и труднейшее путешествие по Черному морю, и неописуемая красота Феодосии.
— А моим самым ярким впечатлением стал первый полет! Эти ощущения нельзя спутать ни с чем другим, — вмешивается в разговор Сэрра, только что присоединившийся к нам. — Мне приходилось раньше бывать в разных передрягах. Не раз приходилось бороться за жизнь, чтобы не остаться в морской пучине. Там для меня секретов нет, а вот ощущение полета, необычайно высокой скорости, это да! Это ни с чем не сравнишь!
— Согласен с вами, — отвечаю я им. — Обо всем этом я уже думал, и не раз, а сейчас, кажется, мне пришла в голову мысль о более важном... Я думаю о той помощи, которую предоставляет нам советский народ... Как это все понять, объяснить? Почему они считают своим долгом помогать нам в борьбе с фашизмом, не щадя своих жизней, оставляя семьи и друзей и отправляясь в чужую страну? Что ими движет? Я бы, наверное, не согласился ни за что на свете!
— Они интернационалисты, коммунисты. Они живут этим. А нам это пока не понятно — нас этому никто не обучал.
— А разве этому должны обучать? Мне кажется, что это в крови у советских людей. Они доказали это своим отношением к нам в летной школе — и вообще везде, где мы побывали в СССР. Думаю, что «в материальном отношении» мы никогда не сможем восполнить то, что они сделали для нас и делают сейчас для республиканской Испании. Но в моральном плане самое лучшее, что мы можем сделать, — это вступить в коммунистическую партию. Они ведь коммунисты!
— А ты знаешь что-нибудь о коммунистах? — спрашивает Сэрра.
— Не так уж много... Но с детских лет я храню память о том, как плакал мой отец, когда умер Ленин. Тогда его слезы были для меня непонятны... Но благодаря советским людям сбылись мои мечты, я стал летчиком. Я видел Ленина в мавзолее, видел парад 1 мая на Красной площади! Все это на всю жизнь врезалось в мою память, стало частью меня. Прощание с летной школой, слезы девушек, ставших...
— Особенно тебе запомнились слезы девушек! — снова шутит Диас.
— ...девушек, ставших нашими сестрами, — заканчиваю я. — А также возвращение на Родину. Ведь завтра — наш первый бой! Он может стать для меня последним. И я хочу сделать хоть что-то для этих людей!
— Ты прав! — говорит Пуиг. — Мы тоже хотим вступить в партию вместе с тобой. Но надо все-таки знать о коммунистах больше, чем знаем мы. Вдруг нас спросят?
— О чем нас могут спросить? Мы читаем газеты, знаем, что Хосе Диас — Генеральный секретарь партии8, что газета «Мундо Обреро» — это коммунистическая газета. Думаю, что этого пока достаточно!
— Ну что ж, тогда вперед! Делай, что задумал, если ты все знаешь из газет да из разных слов, — в разговор вступает Пабло Сален. — У нас каждый говорит, что хочет, но никто никого не понимает, да и те, кто говорит, часто сами себя не понимают — вот мое мнение!
— Я думаю, что самое лучшее, что мы можем сделать, — это вступить в Федерацию анархистов Иберии. Там, по крайней мере, хоть стреляют направо и налево! — восклицает Бош, поднимая руку и показывая, как там у анархистов стреляют.
— Ты бы помолчал, знаем мы твои анархистские замашки! Я сам однажды вознамерился вступить в ФАИ 9, а когда мне сказали, что я должен поклясться в том, что не буду колебаться, если придется убивать кого-либо, будь то даже мой отец, я убежал оттуда, — горячась, рассказал Сален.
— Сейчас нам трудно ориентироваться с нашей неопытностью, но, по-моему, правильней всех говорят Асанья и Ларго Кабальеро10. Так уж если вступать в какую-нибудь партию, то я думаю, что социалисты самые умеренные во взглядах и больше нам подходят, — говорит Конеса. — У нас в стране столько партий, что есть из чего выбрать: социалисты, коммунисты, республиканцы, анархисты... А в конце-то концов большинство из них только и делает, что грызется между собой за право командовать, вместо того чтобы объединить усилия и бороться с фашистами!
— Хорошо, — отвечаю я всем сразу. — В большой политике я понимаю мало, как и все вы, но наше пребывание в СССР многому нас научило. Здесь, в Испании, Хосе Диас следует тем же курсом, что и советский народ, и я хочу быть вместе с ним.
— Но он же сам в прошлом всего лишь севильский пекарь, что он знает о большой политике?! — снова вмешивается Хуан Бош.
— Именно потому, что он севилец, я верю ему больше, чем другим политическим деятелям. К тому же он из семьи рабочих и знает, что такое жизнь.
— Семь раз отмерь — один отрежь, — говорит Перес. — А то завтра повесят всех коммунистов на телеграфных столбах! Я сам, пока все не выясню, не вступлю ни в одну партию. А когда покончим с фашизмом — поглядим, кто был прав.
— Да ты просто оппортунист, — возражает ему Чумильяс Рубьо.
— Я не знаю, что это такое, знаю только одно — мне не нравятся эти политические интрижки.
— Хорошо! Самое главное, что нам известно, так это то, что именно Хосе Диас и коммунистическая партия Испании встали на борьбу с фашизмом. Члены остальных партий боятся его, потому что в его словах правда. Путь, который он избрал, тяжелый, но правильный. И, кроме того, перед нами пример советских людей, которые пришли нам на помощь и сражаются вместе с нами.
— Хватит терять время зря. И так уже было многое сказано! Я решил — вступаю в коммунистическую партию, — поддерживают меня друзья.
И мы вместе с Хосе Пуигом и Марсиано Диасом направляемся в комитет КПИ.
— Что вы хотите? — любезно спрашивает нас женщина у входа в здание комитета.
— Хотим стать членами коммунистической партии! — отвечаем мы в один голос.
— Вы уже состоите в какой-нибудь другой партии?
— Нет! И времени не было, да и случай не подвернулся.
— Вы согласны с нашим уставом?
— Нам не приходилось его читать, но думаем, что от нас не потребуется больше, чем мы можем дать.
— Раз так, я дам вам его почитать, вы все обдумаете и завтра придете с ответом, если будете согласны с требованиями.
— О-о!.. Завтра будет уже поздно — на рассвете мы вылетаем в Мадрид, на фронт.
— А! Вы из тех летчиков, что учились в СССР? Надо было сказать об этом сразу! Дорогие вы наши, мы просто теряем время, да вы больше коммунисты, чем мы сами!
Мы немного смущены таким оборотом дела и одновременно рады этому — все к лучшему. Женщина протягивает нам бланки, которые достает из ящика стола. Мы сразу же их заполняем.
— У вас есть фотографии? — спрашивает она нас.
— Есть одна, где мы все трое, ее можно разрезать на части...
Через некоторое время мы выходим из здания комитета, получив партийные билеты. Выходим с сознанием выполненного долга. Завтра, 2 июня 1937 года, мы должны стать одними из тех, кто держится всегда впереди, на самых опасных участках, должны стать похожими на наших дорогих «товаричей», советских летчиков-добровольцев.
На аэродроме, у самолетов, мы вспоминаем, с каким желанием нас обучали летать советские инструкторы. Вспоминаем мы и то, как здесь, в Испании, советские летчики, такие же, как и наш командир Антонио, позабыв свои настоящие имена, покинули свою Родину, жен и детей и пришли нам на помощь, готовые умереть в любую минуту. Мы навечно сохраним память об этих людях, бесстрашно сражавшихся и погибших под вымышленными именами — «Антонио», «Хосе», «Педро»... Они нам служили знаменем и примером. Мы считали, что должны доказать, что достойны их.
Свежим и ясным утром воздух прозрачен и кристально чист. Он словно слезы на глазах местных девушек, пришедших, чтобы проводить нас. На боевых самолетах мы взлетаем с импровизированного аэродрома Тотана и берем курс на город Альбасете. Оставляя на земле дорожную пыль, поднятую при разгоне
по взлетной полосе, в воздухе мы строимся в звенья по три, формируя эскадрилью в три звена.
Под крылом мелькает знакомый с детства пейзаж родных мест, который кажется мне еще красивее с высоты птичьего полета. Внизу проплывают реки, тянутся горы, раскинулись поля и сады Мурсии, поражающие красотой своих роз и гвоздик. Кажется, что ощущается даже аромат апельсиновых садов, поднимаемый восходящими потоками воздуха. Вот среди густых зарослей кустарника виднеется монастырь, недалеко от которого находится мой родной дом. Как бы мне хотелось сейчас посадить самолет и гордо войти в него! А моя семья и не знает, что именно я сейчас пролетаю над их головами.
Понемногу земля скрывается за облаками, и бело-розовое покрывало, словно специально накинутое на землю, совсем прячет ее от нас, накрывая собой и аэродром Лос-Льянос, где мы должны сделать первую посадку. Это первое испытание на нашем пути. Горючее на исходе, поэтому необходимо садиться как можно быстрее. Всем отлично известно, что под этой белой пеленой расположено аэродромное поле, но ошибка всего на несколько метров приведет к неизбежной катастрофе. Выстроившись друг за другом, мы кружим над аэродромом, в надежде увидеть хоть краешек взлетной полосы. И вдруг солнечный луч, пробившись сквозь толщу облаков, показывает нам кусочек столь желанной земли. Следуя один за другим, мы направляем свои машины в это спасительное окно и приземляемся на твердую поверхность.
В воздухе остается лишь один самолет, самолет Хуана Боша, который никак не может решиться направить свою машину в это узенькое пространство между облаков. Пытаясь приземлиться, он ищет другие возможности, чтобы прорваться сквозь сковавшую землю белоснежную пленку. Все это время, чтобы указать ему путь, мы пускаем сигнальные ракеты, но он словно не замечает их. К счастью, приземлиться ему удается довольно-таки удачно, но при посадке самолет не попадает полностью на полосу: от удара складывается шасси, а в последний момент край крыла цепляется за грунтовую поверхность земли, осыпая нас тысячами мельчайших осколков.
Из Альбасете до Алькала-де-Энарес мы летим уже ввосьмером. Погода в этот раз нам благоприятствует. День ясный и солнечный, видимость отличная. Только силы с противником теперь еще более неравны. Нам очень будет не хватать Боша...
Мы летим в направлении фронта. Антонио подает нам сигнал принять боевой порядок — и вот уже над крышами последних домов Альбасете мы пролетаем в строю по направлению к северу. С земли люди приветствуют нас, радостно махая руками; ребятишки бегут вслед за самолетами, словно желая присоединиться к нам. Позади нас остаются горы и холмы, и перед нами расстилаются степи Ла-Манча с их обширными оливковыми рощами и виноградниками. Издалека горная гряда Лас-Карбас напоминает острый кинжал, воткнутый кем-то в землю. Под крылом то появляется, то снова исчезает железная дорога. По дыму из трубы бегущего паровоза мы определяем, что дует попутно-боковой ветер, — поэтому мы и отклонились немного на северо-запад. Вдали виднеются высокие вершины гор Гвадаррамы и Сомосьерры. Антонио дает сигнал разворота, и мы выправляем курс. Впереди — окраина города Алькала-де-Энарес. Подлетая к аэродрому, мы сразу же понимаем, что противник хорошо осведомлен о нашем полете — на летном поле еще не осевшая от взрывов пыль, воронки от вражеских бомб.
Первым на посадку заходит наш командир, и мы, не теряя его из виду, следуем за ним, запоминая путь, по которому проходит его самолет, огибая воронки, подскакивая на разбросанных от взрывов комьях земли и выброшенных на полосу камнях. На полуразрушенном бомбежками аэродроме царит атмосфера уныния и обреченности. Вражеские самолеты совершают свои рейды по нескольку раз в день, разрушая оставшиеся объекты и сооружения, уничтожая все на своем пути. Вокруг груды искореженного металла, обгоревшие деревья, битое стекло...
Всего несколько минут назад закончился проливной дождь, немного сбив поднявшуюся пыль и залив воронки грязной водой. Летчики, спрятав свои самолеты в самых укромных уголках аэродрома, собираются в помещении для летного состава, которое находится между двух разрушенных зданий. В эту минуту сильный голод начинает одолевать уставших от долгого перелета пилотов. Антонио направляется к двери, проходит дальше, и мы в первый раз видим его таким обеспокоенным. В его глазах застыл отблеск непереносимой боли.
— Куда все подевались? — кричим мы ему вслед, но он проходит мимо, не отвечая.
— Здесь мы и узнаем, какова цена нашей жизни! — восклицает Марсиано Диас, провожая взглядом командира. — Наверное, как раз это беспокоит его сейчас!
— Еще и не такое нам предстоит увидеть! — поддерживает его Перес. — Все мы еще совсем молоды и неопытны для этой войны.
— А разве на войне есть старики?
— Почему же все это происходит именно так, а никак иначе? — спрашиваю я. — Мы все здесь еще почти дети, а уже были вынуждены убивать. Мы уже практически превратились в настоящих убийц! И дело ведь не только в том, чтобы убивать ради мести за пролитую кровь близких и родных людей. Не так ли, Пабло?
— Что ж... Но если ты не будешь убивать, то убьют тебя!
— Ты прав, это так... но я иначе представлял себе все это. Знаешь, ведь наши враги — они тоже люди. Они так же, как и мы, мечтали стать летчиками, у них тоже есть матери, которые каждый день, подходя к окну, ждут своих сыновей живыми и невредимыми. У них тоже есть жены и дети, которые с надеждой смотрят в небо, пытаясь разыскать там возвращающийся самолет отца, пытливо поглядывают на часы... Конечно же, я не буду колебаться ни секунды в бою и собью самолет врага. Ведь война есть война. Но каждый раз, когда я вижу, как сбитый самолет, словно огненный дымящийся шар, стремительно летит к земле, я мечтаю увидеть спускающегося на парашюте летчика. И неважно, наш он или чужой. Ведь не он виновен в этой никчемной войне!
— Тогда тебе лучше не забывать, что твои враги фашисты! У них не возникают подобные чувства, и их сердца не переполняет сострадание. Ты вообще знаешь, за что будешь сражаться? — резко говорит Марсиано.
— Конечно, знаю! Я хочу, чтобы в мире все были равны!
— И как же ты представляешь себе это равенство?
В это время подходит Антонио, застегивая парашют.
— Все по самолетам!
День постепенно угасает. Красные лучи вечернего солнца упираются в вершины горного хребта Гвадаррамы. В эти часы население Мадрида направляется в убежища, заполоняя станции метрополитена, что-
бы хоть как-то более или менее спокойно провести ночь. Теперь фашисты бомбят испанскую столицу только по ночам, опасаясь дневных часов, как огня. Это время, когда наша авиация и зенитки стоят на страже, охраняя город. Однако «чатос» Серова и Антонова и ночью не дают им покоя, не позволяя безнаказанно делать свою грязную работу11.
Нам, летчикам только что прилетевшей смешанной испанско-советской эскадрильи, нужен отдых. Это первый день, когда приходится столько времени проводить в воздухе, приземляясь только для заправки самолетов! Вот наконец небо освещает красное зарево сигнальной ракеты. Мы полностью готовы: парашюты уложены, ремни пристегнуты, двигатели самолетов прогреты. Немного нервничая, мы забираемся в кабины и ждем сигнала командира.
Первым в небо взмывает самолет Антонио. Через несколько минут наша эскадрилья уже в воздухе, и мы занимаем установленный боевой порядок. За густой пеленой черного дыма прячутся от фашистского ока крыши зданий Мадрида. Мы идем на высоте три тысячи метров. Пролетаем над окрестностями Мадрида, затем, немного набирая высоту, над Чамартин де ла Роса в направлении Эскориала и, немного не долетев до него, поворачиваем на практически обратный курс. Через несколько минут перед нами открывается вид на аэродром Куатро Вьентос. Недалеко от Французского Моста — горящий дом и вспышки артиллерийских выстрелов. Это стреляют зенитки, но их снаряды не достигают нас. Словно громадный отблеск горящей свечи, наполненный золотистыми красками, светит заходящее солнце, ослепляя нас своими лучами
по мере того, как мы приближаемся к земле. Воды реки Харама, подобные зеркальному полотну, отражают солнечные лучи, наполняясь красными красками. И кажется, что в ее берегах течет не вода, а кровь, пролитая во время недавних боев за Мадрид.
Прибытие эскадрильи на аэродром становится знаменательным событием для всего персонала. Техники и механики с радостью возвращаются к своим обычным обязанностям — технический осмотр самолетов, заправка их топливом. Мы же собираемся и делимся впечатлениями от первого полета над территорией, контролируемой противником. Как оказалось, ощущения у всех разные. Но некоторым стоило бы быть более внимательными — осколки от снарядов зенитных орудий врага едва не попали в их самолеты. Такие оплошности могут стоить жизни в бою. Коварный противник всегда появляется оттуда, откуда его совсем не ждешь, поэтому надо всегда быть начеку и стараться одним взглядом охватывать все: и положение всех машин в подразделении, и рельеф местности. Только так будут созданы условия для победы в бою, только так врагу не удастся нас обхитрить.
Невозможно передать словами впечатления от первого полета. Больше всех своим городом восхищаются мадридцы. Разгорается спор между ними и каталонцами, считающими Барселону самым красивым городом на Земле.
— Мадрид — самый красивый город в мире! — восклицает Марсиано.
— Сразу видно, что ты ни разу не бывал в Барселоне! — возражает ему Пуиг.
— А я уверен, что ты и за месяц не обойдешь все музеи Мадрида! А что есть в твоей Барселоне? Памятник Колумбу с вытянутым указательным пальцем. Да ты даже не знаешь, на что он указывает. Завтра я попрошу Антонио дать разрешение показать тебе Мадрид, и тогда ты увидишь, что действительно красиво. Я покажу тебе Пуэрто дель-Соль...
— Пуэрто дель-Соль — это же загон для скота!
— Ха! Да ты, наверное, совсем не в себе! Даже Дон Кихот восхищался улицами Мадрида, любуясь красотой столичных девушек.
— Да много ли ты видел? Ведь не вылезал же из трущоб Вальекаса...
— Это было раньше. А теперь, когда мы разобьем фашистов, то построим красивые дома, как Хрустальный Дворец, а стены украсим живописью таких мастеров, как Мурильо, Гойя, Рафаэль, Эль Греко...
Все настолько увлечены спором, что никто даже и не задумывается об опасности, которая нас поджидает, о том, что мы предельно устали. Уже давно наступила ночь, когда мы добрались до площади. Рядом со старой тюрьмой расположен небольшой дом для летчиков. Ужин уже готов. Мы садимся за столы и в тишине едим приготовленную для нас пищу. Первым из-за стола поднимается Педро Конеса и громко, чтобы его слышали все, говорит:
— Кто хочет прогуляться по деревне?
— Ты что, свихнулся? — отвечает ему Пуиг. — Кто же захочет гулять после такого напряженного дня?
Но я и еще несколько человек принимаем его приглашение. Над темной узкой улочкой, где с трудом разместились потрепанные пулеметными очередями домики, нависла огромная чернющая туча, подгоняемая ветром с горных вершин Гвадаррамы. Тяжелые капли увесисто ложатся на дорогу, прибивая к земле пыль. Вдалеке все небо пронзает светящаяся во все стороны молния, и через мгновение слышится раскат грома, которому вторит жалобный звон по другую сторону тюремного здания.
— Смотрите! Там же колокол! — восклицает Конеса, подталкивая входную дверь в старую тюрьму и приглашая нас войти. — Вы слышали это? Давайте зайдем внутрь, в самую знаменитую тюрьму в Испании.
— Лучше оставить все это до завтра, когда будет светло, — отвечаем мы ему хором.
— Нет! Завтра не получится! Рано утром нам надо будет быть на аэродроме, в полной готовности к полетам. У нас не будет и секунды на размышления. К тому же ночью все кажется более таинственным...
Сверкнувшая молния освещает улицу во всю ее длину, и в конце улицы четко виден силуэт церкви.
— В этой церкви крестили Сервантеса! — говорит Марсиано.
— А кто такой Сервантес? — спрашивает Мариано — шофер эскадрильи.
— Ну как же ты не знаешь?! А о том, что в этих местах находится самая жестокая тюрьма во всей Испании, это тебе известно?
— Конечно! — говорит Мариано.
— Но тебе и в голову не приходило, что здесь родился и жил испанский литературный гений! Разве ты не читал «Дон Кихота»?
— Немного слышал о Санчо Пансе, но прочитать времени не было — я все время работал...
— Ведь этого и добиваются фашисты! Они хотят, чтоб народ только и знал, где находятся тюрьмы!
...Разговаривая, мы медленно обходим пустынные улицы. Девушки уже давно разошлись, поэтому мы не спеша направляемся в казарму. Засыпая, мы слышим, как издалека глухо доносится голос часового, к которому по широкой каменной стене тюрьмы пришла смена...
Август 1937 года. Тишину и спокойствие ночного неба с еле заметными суетливо плывущими облаками и печальными звездами нарушают громкие выстрелы зениток и рев самолетов, за которыми тянутся длинные лучи прожекторов. На охоту вышли бомбардировщики «Юнкерс-52», которые предпочитают совершать свои смертоносные налеты ночью, скрываясь от нашей истребительной авиации под покровом темноты. Свои несущие страдания и смерть бомбы они сбрасывают без разбору — не обращая внимания, попадают те в жилой дом или военный объект.
На дороге, ведущей к небольшому селению, видны результаты этих рейдов. Несколько еще дымящихся домов разворочены только что разорвавшимися бомбами, и из-под обломков оставшиеся в живых люди достают раненых и погибших. Женщина, одетая в черное, вся покрыта пылью, и только лицо ее практически чистое. Оно вымыто слезами, льющимися нескончаемым потоком из ее глаз. На руках женщина держит тело своего ребенка, маленькой девочки в беленькой сорочке, которую она только что укладывала спать...
Кажется, что этот ужасный день никогда не закончится. Во время ужина царит тишина. Наши сердца полны ненависти к фашистам, убийцам невинной девочки. Мы горим желанием отомстить за горе испанских матерей...
С каждым днем положение на Северном фронте становится все хуже и хуже. Мы сдаем врагу последние позиции. От трех эскадрилий осталось только четыре самолета, добравшихся до границы с Францией. Остальные навсегда нашли свой покой в северных
землях Испании, похоронив вместе с собой и своих летчиков, которые своим героизмом и отвагой, ценою собственной жизни вписали яркие страницы в историю нашей Красной авиации, получившей название «Ла Глорьоса» — «Славная». Отвлекающие наступательные операции под Брунете, Бельчите и Арагоном, которые проводились нашими войсками, чтобы рассредоточить противника и перехватить инициативу, не изменили положение дел. Днем авиация противника осуществляет разведку, добывая информацию для ночных вылетов бомбардировщиков. Фашистские летчики избегают встреч с нашими истребителями, хотя каждый раз количественное превосходство остается на их стороне. Но в наших рядах присутствует другое, то, чего нет у фашистов: высокий моральный и боевой дух, глубокая убежденность в правоте своего дела.
Во время одного из обычных патрульных полетов над Мадридом мы теряем еще одну машину. Мы уже возвращались, когда вдали, на горизонте, показались вражеские самолеты, направлявшиеся в нашу сторону. Нам удалось их распознать лишь благодаря сублимационному свечению выхлопных газов, выбрасываемых мощными моторами, — оно видимо только на большой высоте. Фашисты способны подниматься на высоту до шести-семи тысяч метров, используя кислородные маски, которых у нас нет. Но чего бы нам это ни стоило, мы решаем помешать им и, разгоняя двигатели по максимуму, устремляемся ввысь. Вариометр показывает скорость набора высоты десять метров в секунду, и постепенно стрелка высотомера приближается к отметке пять километров. С каждым набранным метром нехватка кислорода сказывается все сильнее и сильнее: замедляются движения, появляется апатия. Защитные очки, словно оковы, все больнее и больнее впиваются в лицо, перед глазами все сливается, и уже не видно точно, где расположена линия горизонта. Моторы начинают захлебываться — им тоже не хватает воздуха, чтобы взбираться на такую высоту. Но мы знаем, что враг где-то там, и продолжаем подбираться к нему. Вот мы с трудом перемахнули отметку шесть тысяч метров, шесть с половиной... Мы уже почти на той же высоте, что и враг, но продолжаем подниматься, чтобы занять хоть сколько-нибудь выгодную позицию и нанести удар с высоты. Силы уже совсем на исходе...
Мы снимаем пулеметы с предохранителей, но фашисты заметили нас и, прежде чем мы успеваем подобраться к ним на дистанцию пулеметного выстрела, начинают сбрасывать свой смертоносный груз. К счастью, бомбы устремляются на пустынное поле и не причиняют никакого вреда. Сбросив груз, фашистские бомбардировщики на полной скорости принимаются удирать в сторону Толедо. Все-таки кое-чего мы добились — бомбы врага не попали в цель! Но вражеские самолеты все дальше и дальше удаляются от нас. Мы прекращаем погоню, берем курс на аэродром — и только сейчас замечаем, что в нашем звене не хватает нескольких самолетов. Исключено, чтобы кого-нибудь сбили! Ведь боя-то не было!
Приземлившись, мы сразу же узнаем, что некоторые самолеты уже там. Не хватает лишь самолета Висенте Серра — молодого симпатичного летчика с нашего курса. Мы смотрим на часы, рассчитывая время, на которое ему должно хватить горючего. Сначала мы надеемся, что все будет хорошо, — но через несколько минут нам остается лишь молить Бога и ждать, что зазвонит телефон, чтобы сообщить нам, что с летчиком все хорошо, что ему пришлось совершить вынужденную посадку. Но телефон молчит, словно немой, и от нас ускользает последняя надежда.
Горькое известие приходит лишь на следующий день. Оказывается, в тот момент, когда мы бросились в погоню за врагом, Висенте потерял сознание от нехватки кислорода. Очнулся он почти сразу же, но не смог быстро сориентироваться и, чтобы не попасть на фашистскую территорию, решил лететь на запад. В поисках спасительного аэродрома он израсходовал топливо до последней капли. Потеряв всякую надежду, он бросился искать наиболее подходящее место для посадки, но времени совсем не осталось, и самолет устремился к земле. Летчик рывком потянул рычаг на себя, стараясь уменьшить скорость падения самолета и избежать фронтального удара, — но машина не слушалась и неуклонно направлялась к земле. Потом внезапный удар, самолет сбивает деревья, считает столбы, фюзеляж раскалывается на две части. От удара пилота выбрасывает из кабины... Он остается в живых, но от былой мужской красоты молодого парня не осталось и следа...
Эта потеря особенно обидна для нас. Ведь самолет мы потеряли, не причинив никакого вреда врагу, — даже не схлестнувшись с ним пулеметными очередями и не померившись умением в воздушном пилотаже!
На фронтах положение уже совсем иное: военные действия приобрели совершенно другой характер. Времена, когда капитан Вильимар осыпал Севилью камнями из-за отсутствия бомб, давным-давно стали историей. «Бреге» и «Ньюпоры» красуются в музеях, пережив свой век в мире авиации. А мы располагаем современной техникой и ведем борьбу не на жизнь, а на смерть.
Для укрепления нашей эскадрильи к нам прибывают еще два советских товарища, командиры авиационных звеньев. Мы сразу же окрестили их обоих «Хосе». Так проще в общении, да и они совсем не против.
Мне и Мануэлю Фернандесу приходится перейти в другую эскадрилью. Конечно же, нам трудно расставаться с друзьями, с которыми так много пережито вместе. Но все же мы вынуждены провести наш первый «бой» именно на земле, оспаривая решение командования по нашему переводу в авиационную группу «чатос». Ведь этим бы мы просто нарушили клятву каждого летчика — летать выше, летать быстрее. Несмотря на все уговоры майора Хименеса и даже на то, что мы отлично понимаем всю важность этого перевода, мы не можем подчиниться. Ведь название «москас», которого удостоены только самые быстрые самолеты, стало для нас родным, и мы ни за что его не променяем. В результате нас направляют в Каспе, провинция Сарагоса, где базируется другая эскадрилья «москас». Мы рады, что встретим там наших друзей, наших однокурсников, но огорчены тем, что в этом районе совсем нет боев и царит затишье.
В последний раз мы завтракаем с товарищами из родной эскадрильи, эскадрильи Антонио. На завтрак — кальмары с подливкой, хлеб с маслом и кофе со сгущенным молоком. Затем мы взбираемся в «Форд», самый древний грузовик части. Он выкрашен в камуфляжный цвет, ставший для нас особенно родным. На этом грузовике мы направляемся в штаб, где на прощание обнимаемся со всеми ребятами, забираем документы, хлеб, консервы, тушеную треску и немного красного вина на дорожку. Грусть переполняет
наши сердца, и втроем (я, Фернандес и Мариано) мы отправляемся в путь. С Мариано, шофером, мы друзья детства, и я упросил командование, чтобы он отвез нас в Каспе, где он должен будет остаться вместе с машиной.
Едва выехав на асфальтированную дорогу, Мариано пытается выжать из старого «Форда» 120 километров в час. Мы проезжаем первый указатель на Валенсию и вскоре подбираем еще трех пассажиров. Желающих гораздо больше, но машина больше не вмещает. Дорога — настоящий поток машин, людей, повозок, направляющихся в столицу и обратно. Правительство тоже перемещается в Валенсию. Министры перевозят свои семьи и родственников. Транспорта на всех не хватает, и поэтому каждый выкручивается как может. На дороге часто возникают заторы, и мы объезжаем эти места по обочине. Некоторые бросают свои машины и продолжают свой путь уже пешком, забросив тяжелые сумки за спину. Некоторые ведут за собой коз, несут кроликов, чемоданы, сумки, кур, кошек, собак. Все спасаются от фашизма. На обочинах валяются предметы домашнего обихода, одежда, брошенные сумки и чемоданы.
До Валенсии мы добираемся только к исходу дня. Позади остается предгорье с пологими, покрытыми лесом склонами. По петляющей дороге мы спускаемся вниз в долину, где в тесных берегах течет река Турия. Среди апельсиновых рощ виднеются типичные дома валенсийских крестьян — белые как снег, высокие и узкие, напоминающие старые шкафы, покрытые почти черной от времени рисовой соломой, с высокими кирпичными трубами и маленькими квадратными окошками. Во дворе — колодец с ведром и привязанной к нему веревкой. Кухня обычно расположена напротив входа в дом; а во дворе повсюду разбросаны предметы крестьянского труда. В тени ворот свисают сочные гроздья спелого винограда.
Справа от нас остается Пласа де Торос, Северный вокзал, Пасео. По узким, извилистым улочкам мы подъезжаем к площади Эмилио Кастельяра и останавливаемся на углу, где расположен бар.
— Ну что ж, выпьем чего-нибудь? — спрашиваю я у Мариано и Маноло, открывая дверь с противоположной от бара стороны.
— Почему бы и нет? Заодно и спросим, как добраться до Министерства военной авиации.
— Да что вы там забыли? — спрашивает Фернандес.
— Нам нужны документы, удостоверяющие нашу личность. Без них не докажешь, что ты военный летчик, а не какой-то дезертир.
— А что, документов, которые нам дали в Алькале, недостаточно, чтобы доказать нашу принадлежность к авиации?
—Но они ведь только на машину и действительны, когда мы в ней. Стоит тебе отойти от машины, и ты уже бесправный человек.
— Тогда нам нужно поскорее идти и искать министерство. Посмотрите, для этих людей словно и не существует войны. Они, наверное, узнают о последних фронтовых событиях только из газет.
В этот час хорошо одетые люди с аккуратными прическами и ухоженными чистыми руками наполняют местные кафе и ресторанчики. В отличие от Мадрида здесь нет никакой суеты, никто не носит с собой оружия. На улице не встретишь человека в форме, только в костюмах и элегантных дамских платьях. В парках и сквериках старички мирно играют в домино, а по улицам спокойно ходят юноши призывного возраста. Возле прилавков магазинов толпится народ, что-то обсуждает, шутит, выбирает товар на свой вкус. Все так, словно войны и вовсе не было — или была, но совершенно в другой стране.
— Ты ничего не напутал, Мариано? Мы точно в Испании? — шутит Маноло. — По-моему, мы как минимум в Париже. Смотри, даже пианино играет на углу!
— А магазины?! Прилавки просто ломятся от продуктов — овощи, фрукты, мясо, свежая рыба. И это в то время, когда в Мадриде люди умирают с голоду!
— Все это мне очень не нравится. На фронте знаешь, где находится враг, а здесь он незаметен. Здесь он может нанести удар исподтишка.
— Поехали отсюда!
— И поскорее! — говорит Мариано. — Посмотри, как на нас смотрят вон те. Я уверен, что они фашисты!
— Еще бы! Военная форма, пистолет на боку!
Посреди улицы мирно несет службу постовой. Мы спрашиваем его, как проехать к министерству, и, сопровождаемые любопытными взглядами, отъезжаем от тротуара.
Долго петляя по городу, несколько раз спрашивая дорогу, мы наконец попадаем в район высоких красивых домов. На широких бульварах растут апельсиновые деревья, пальмы, благоухают цветущие розы. У входа в одно из этих роскошных зданий стоит часовой, одетый в авиационную форму.
— Сомнений нет, нам сюда! — радостно вскрикивает Маноло.
Вместе с Маноло я поднимаюсь по лестнице из белого мрамора. Часовой, отдавая воинское приветствие, здоровается с нами, не спрашивая документов. Мы выходим в длинный коридор, устланный дорогими персидскими коврами. На широких окнах — занавески из розового тюля. У двери — два мраморных ангелочка в смиренных позах. Коридор ведет в большой зал, украшенный картинами, а в глубине — огромная карта Испании, на которой красными нитками отмечена линия фронта. Не успеваем мы ее рассмотреть, как в зал входят офицеры. Все они одеты с иголочки, сапоги начищены до блеска, белые рубашки, отлично сочетающиеся с черными галстуками, тщательно накрахмалены. Рядом с ними мы, обтрепанные и запыленные, выглядим неловко. На нас сразу же обрушивается лавина вопросов, на которые мы едва успеваем отвечать:
— Летчики?
— Да!
— На каких самолетах летаете?
— На «москас»!
— И сколько их у вас?
— Достаточно!
— А сколько «чатос»?
— И этих хватает!
— Приходилось сталкиваться с «Мессершмиттами»?
— Нет, на нашем участке фронта они еще не появлялись.
— Говорят, что «Мессершмитты» быстрее, маневреннее и лучше вооружены, чем наши самолеты.
— Посмотрим, из какого теста они сделаны, когда встретимся в бою!
— К тому же у них 20-миллиметровая пушка, два пулемета 12-миллиметрового калибра, кислородная маска для полетов на большой высоте и еще несколько новеньких штучек!
Первым от возмущения взрывается Маноло. Побагровев от злости, он переходит в атаку, рьяно защищая наше оружие:
— Наши самолеты тоже им не уступают. У нас также есть кислородная маска и четыре пулемета, вгоняющих в обшивку вражеских машин свинец со скоростью 1800 выстрелов в минуту. Попадись они нам, и посмотрите, как мы их изрешетим!
— Да, но у них полностью бронированная кабина, надежно защищающая летчика от ваших пулеметов.
Со всех сторон на нас то и дело сыплются аргументы, доказывающие превосходство немецких истребителей и фашистской тактики воздушного боя.
— Спасибо за ваши разъяснения, господа офицеры! Постараемся разыскать уязвимые места и в этих супермашинах!
— Вы уж наверняка здесь, в штабе, гораздо лучше осведомлены о том, что происходит на фронте! — укоризненно говорит Маноло.
Через несколько минут разговора с холеными офицерами, протирающими свои наглаженные штанины в кабинетах, отдавая приказы без знания реальной обстановки, мы понимаем, что нас просто пытаются запугать, но никак не поделиться важной информацией. Разгоряченные от злости и возмущения, мы устремляемся к выходу, совершенно забыв, зачем мы сюда пришли. Я беру Маноло под руку и громко, чтоб было слышно всем, говорю:
— Просто невероятно! Идемте отсюда!
Выйдя на улицу, мы бросаем злобные взгляды на здание министерства и уходим прочь.
— Как ты думаешь, — спрашиваю я Фернандеса, когда мой гнев практически спал, — много здесь замаскировавшихся фашистов?
— Уверен, что здесь есть и агенты «пятой колон-ны»!12. Как они взахлеб хвалили «Мессершмитты», чтобы запугать, деморализовать нас еще до того, как появятся эти самолеты. Но у них ничего не выйдет! Я, и ты, и все наши летчики только и мечтают встретить их в воздухе, чтобы доказать наше превосходство.
— Да, ты прав. И ты не одинок в своих мыслях. Я уже встречал в Мадриде летчиков, которые думают так же, как и ты.
Объездив все гостиницы и убедившись, что свободных мест нет, мы решаем продолжить наш путь без отдыха. Бедный Мариано!
Выезжая из Валенсии, мы снова берем «на борт» трех пассажиров, держащих свой путь в Арагон, и долгое время едем, не обронив ни единого слова. Позади нас остается город Сагунто, раскинувшийся на склоне большого холма. По дороге мы заправляемся бензином, и уже совсем далеко от Валенсии начинает ощущаться дух войны, оставляющий неизгладимые отпечатки на испанской земле. Мы решаем сделать привал и останавливаемся на обочине, чтобы немного перекусить. Но в глазах проходящих мимо людей виден такой сильный голод, что кусок застревает у нас в горле. Не выдержав молящих взглядов детей, мы отдаем им практически все, что у нас было, — хлеб, консервы.
Так, практически без отдыха, мы проводим еще одну ночь и утром следующего дня, когда летный персонал находился на аэродроме, прибываем в пункт назначения — город Каспе. Фернандес и я немного поспали в пути, а Мариано, когда выходит из автомобиля,
прямо шатается от усталости. На площади в центре Каспе расположена казарма летчиков, напротив входа в которую виден давно не работающий фонтан, забитый камнями, обрывками бумаг и грязными рваными тряпками. Отсюда берут свое начало пять узких улочек, круто поднимающихся вверх. На углу каждой из них развешены большие плакаты с анархистскими лозунгами Федерации анархистов Иберии, ФАИ: «Вива ФАИ! Вива Дурути!»
Кругом пустынно, ни души. Все либо на фронте, либо работают в поле. В дверях здания алькальдии (местного муниципалитета), расположенного на углу улицы, ведущей к древнему замку, возвышающемуся на холме, появляется его глава. На его огромном животе болтается бляха — знак непомерной власти. Он одет в черный короткий арагонский сюртук с толстой серебряной цепочкой от кармана к карману, и подпоясан широким красным поясом. На балконе алькальдии, решетки которого сильно изъедены ржавчиной, развеваются на ветру два флага: один трехцветный республиканский — красно-желто-темно-лиловый; другой анархистский — красно-черный.
Мы входим в казарму летчиков, старую, словно времен древних испанских крепостей. Раньше этот дом принадлежал местному помещику — хозяину всех окрестных земель, обрабатываемых и необрабатываемых, засушливых и поливных. За зверства и бесчинства его расстреляли сами жители. Сейчас же все это в полном запустении. Повар и девушки-официантки встречают нас приветливо и сразу же стараются накормить. Мы едим поджаренные ломтики хлеба с кусочками сала и запиваем их черным кофе. Оказывается, нашим внезапным приездом мы немного застали их врасплох. Но, как мы узнаем позже, благодарить мы должны одного из пилотов, прозванного Вилькиным. Он вегетарианец и любезно оставил нам свой завтрак.
— Давно он стал вегетарианцем? — спрашиваем мы у девушек.
— Он говорит, что консультировался у многих видных докторов, и они считают, что животные жиры вредны для организма.
— Ну, или чаще консультировался у продавцов в мясных лавках, ломящих цену на свои продукты, — смеемся мы.
— Ладно, хватит шуток, поехали на аэродром!
Дорога, ведущая к летному полю, сильно разбита — повсюду глубокие выбоины, разбросанные булыжники и тучи пыли. В округе ни души, хотя фронт совсем близко. Мы проезжаем мимо оливковых деревьев, с которых недавно собрали урожай. Под деревьями на высохшей земле веером рассыпана еще свежая зеленая листва. На обочине одиноко растет виноград с сочными спелыми ягодами. Постепенно нам становится грустно... Только высокое синее небо, являющееся для нас, летчиков, обителью, своей красотой и безмятежностью подавляет это чувство. На этом участке фронта пока относительно спокойно — и очень холодно. Трудно понять, где проходит линия фронта. Ведь даже солдаты, днем защищающие в окопах город, на ночь расходятся по домам.
Вскоре появляются самолеты, аккуратно расставленные на летном поле, и мы снова чувствуем прилив бодрости. На краю поля — белая вышка руководителя полетами. Похоже, что ее специально выкрасили в яркий цвет, чтобы враг не ошибся в выборе цели. Мы еще не доехали до аэродрома, а издали уже видны знакомые лица наших друзей-однокурсников. Вон Фернандо Клаудин: его ни с кем не перепутаешь — он высокий, словно небоскреб. Защитные очки Фернандо задрал на лоб, и от этого его голова на тонкой и длинной шее стала еще круглее. А его зеленые и вечно смеющиеся глаза недоверчиво смотрят на нас, словно не веря в то, что это действительно мы.
— Неужели это вы?! Кто к нам пожаловал! — кричит он.
Мы крепко обнимаемся. В это время появляются и другие ребята: Хосе Браво со своей неизменной улыбкой, коренастый Хосе Руис, Антонио Ариас с разбитым и намазанным йодом носом, Рамон Гандиа с глазами навыкате, Рамон Хименес Мараньон, который еще на курсах получил прозвище «бархатные глазки». Последним выходит капитан Мануэль Агирре, командир эскадрильи. У него сильные руки, мощная грудь и суровый пронизывающий взгляд, словно у римского гладиатора. Он один из немногих старых пилотов, который участвует в этой войне. Командир делает пренебрежительный жест и бросает на нас свой взгляд, словно хищное животное, высматривающее свою жертву. Мы показываем единственный имеющийся у нас документ.
Беседа начинается с тонких издевок капитана, вызывающих смех у всех остальных, но только не у нас. В его голосе слышится высокомерие, что традиционно для офицеров старой школы. Капитан обращается с нами, словно с юнцами, возгордившимися тем, что стали летчиками, и осмелившимися ради забавы проникнуть в отряд героев. Положение для нас не из приятных! Можно подумать, что те, кто сейчас потешается над нами, сами за месяц стали воздушными асами. Ничуть. За короткое время существования эскадрилья добилась немногого. Только на днях в произошедшем под Сарагосой бою с итальянскими истребителями Фернандо Клаудин и Сарауса сбили по одному «Фиату». Некоторые из наших машин получили множество пробоин, а сейчас местами они походят на решето. Из этого же боя не вернулся сержант Эмилио Эррера. Его отец — известный испанский летчик подполковник Д. Эмилио Эррера Линарес — приехал за останками сына, чтобы похоронить его в фамильном склепе.
Проходят несколько скучных дней, а мы так и не попробовали подняться в воздух. От этого вынужденного безделья мы устаем еще больше, чем от полетов! Однажды вечером, возвращаясь с аэродрома, на площади с заброшенным фонтаном мы встречаем прегонеро — глашатая поселка. Его типичный старинный арагонский костюм вызывает смех и удивление. В промежутках между гулкими ударами в свой барабан он выкрикивает сильным баритоном последние известия из местного муниципалитета и комитета анархистской федерации.
Хосе Мария Браво, свесившись с балкона, начинает подражать глашатаю, перевирая известия и вызывая наш дружный смех и раздражение прегонеро. В открытое окно проникает сырой ночной воздух. Часы замерли, остановились, показывая одно и то же время. Их забыли завести. Но судя по тому, что начинает сереть, скоро наступит утро. Сон не идет ко мне, и я начинаю разглядывать пятна на стенах комнаты. Они приобретают в моих глазах причудливые очертания, которых я раньше не замечал. Вдруг Сарауса открывает свои большие глаза, садится и снова опускается на твердую подушку, издавая не то храп, не то протяжный вздох. У Фернандеса, по прозвищу Пионер, вздрагивает нижняя губа. Я пристально смотрю на него, и в этот момент он просыпается.
— Какого дьявола ты уставился на меня и не спишь? — шепотом спрашивает он меня.
— Что-то не спится, совсем не могу уснуть...
— Хочешь, что-то покажу тебе?
— Сейчас?
— Да! Только одевайся побыстрее и не шуми!
По узкой лестнице мы босиком и на цыпочках поднимаемся к кладовой. Идем мы на ощупь, пачкая пальцы о побелку на стенах. С трудом открываем тяжелую железную дверь, входим в кладовку. Там расставлены мешки с луком и другими овощами, а в углу хранится зерно. Фернандес разгребает гору ячменя, вытаскивает что-то и передает мне. Это тяжелый предмет, но в темноте я не могу разобрать, что он мне дал.
— Это же окорока! — шепчет он мне в самое ухо.
Я внимательно всматриваюсь в окорок, который держу в грязной от побелки руке, и, убедившись в том, что Фернандес говорит правду, достаю из кучи еще один.
— Ну что ж, на сегодня нам хватит! — говорю я.
Мы хватаем наше «сокровище» и возвращаемся в казарму (где многие уже проснулись), и прячем нашу добычу в обмундировании.
— Что будем делать с ними?
— Как что? Разделим на всю эскадрилью, всем ребятам хватит!
Так со спокойной душой мы возвращаемся в кровати и мирно засыпаем.
В этот утренний час, когда сон особенно сладок, влажная серая земля освобождается от тумана. Именно в этот час мы на трех «Фордах» отправляемся на летное поле. В машинах мы сидим друг напротив друга, нахмурившись, еще не успев отойти ото сна, но удары на ухабах и кочках постепенно выбивают из нас последние остатки сонливости, заставляя нас размышлять о предстоящих полетах. Издали по выхлопам
пламени и шлейфам дыма мы различаем силуэты самолетов, которые механики готовят к нашему прибытию. Автомобили направляются по летному полю, и возле каждого самолета высаживается летчик. Меня высаживают на самом краю поля, у самой взлетно-посадочной полосы. Отсюда виден самолет, который волею судьбы выпало пилотировать именно мне. С осторожностью новичка я подхожу к механикам, обслуживающим мой самолет, и приветствую их. Легким кивком головы они отвечают мне и продолжают заниматься своим делом. Я не спеша застегиваю лямки парашюта. Мне понятно их пренебрежение — ведь механики всегда предпочитают опытных летчиков, бережнее обращающихся с техникой. Капитан Агирре садится в свой автомобиль и начинает объезд, давая последние распоряжения.
По мере того как восходящее солнце поглощает ночные тени и силуэты, а все вокруг становится все более осязаемым, передо мной появляется то, что вскоре станет моим боевым товарищем, моим самолетом. Я прихожу в полное уныние. Передо мной древний, невзрачный самолет. Кажется, что его фюзеляж только и состоит из заплаток желтого, зеленого и черного цвета, скрывающих за собой его первоначальный цвет. Запустив двигатель, я с горестью наблюдаю, как он тяжело постукивает, словно просит пощады.
Мы застегиваем молнии на летных комбинезонах, поправляем обмундирование, протираем стекла и садимся по кабинам. В этот раз мы летим на разведку. Запущенная сигнальная ракета заставляет наши сердца встрепенуться, пульс учащается, и мы в порядке построения патрульных звеньев начинаем взлет. Я взлетаю пятым, после Мараньона. В поднятой самолетами пыли нетрудно сбиться с курса, но постепенно земля отдаляется все дальше и дальше, и появляется плоскогорье, окруженное холмами, среди которых несет свои быстрые воды река Эбро. Не теряя из виду ориентир, я пытаюсь догнать своих и занять место в общем построении. Ручку управления сектором газа я жму до отказа, но мотор начинает захлебываться и, издавая тяжелые вздохи, испускает клубы черного дыма. По спине пробегает противная холодная дрожь, мешающая быстро принять решение. А вдали видны восемь машин, которые постепенно сливаются в единую точку, образуя строй. Это самолеты Клаудина, Браво, Ариаса, Мараньона, Вилькина, Вилателы и Фернандеса.
Внизу — только вершины серых невысоких гор и петляющее русло реки. Местность неизвестная, без заметных ориентиров, лишь совсем недалеко за грядой гор виден рваный белый мазок дыма из трубы бегущего паровоза. Вдруг меня посещает чувство полного одиночества и обреченности: словно я оказался совсем один, окруженный океанским простором, из которого нет выхода. Малейшая ошибка может привести к непоправимому. Сбрасывая газ, я пытаюсь выйти на оптимальный режим, который позволит мне провести больше времени в воздухе. Мотор успокаивается, дым больше не валит из него столбом, а его ход становится более плавным и умиротворенным. Я медленно поворачиваю, беру обратный курс и, не отдаляясь от реки, пытаюсь найти выход из сложившейся ситуации.
Несколько секунд внутренней борьбы между инстинктивным желанием запаниковать и разумом, призывающим к спокойствию, стоили мне очень многого, но позволили выйти к намеченной цели. Внизу, под моим самолетом, раскинулись улицы города Каспе. Я выключаю двигатель и захожу на посадку, пытаясь не выдать радость от маленькой победы, которую я одержал, найдя аэродром на почти незнакомой местности. Хосе Регейро, техник эскадрильи, принимает решение заменить двигатель на моей машине, а я отправляюсь на то место, где должны приземлиться другие самолеты после назначенных сорока минут полета. То и дело я смотрю на часы и на небо, пытаясь уловить знакомый звук приближающихся самолетов, который чаще слышен раньше, чем появляются сами машины. В направлении одинокой скалы, полностью лишенной всякой растительности, появляются девять точек. Что за черт? Вот они приближаются, становятся отчетливее — их действительно девять. Но кто же девятый? Наверное, какой-нибудь наглый фашист, который тайком пытается атаковать наши самолеты при заходе на посадку. И действительно, «Фиат» немного отстал от остальных самолетов. А Агирре и Клаудин уже заходят на посадку...
Я стремглав несусь к будке, хватаю ракетницу и выстреливаю две красные ракеты в тот самый момент, когда самолеты проносятся над аэродромом. Враг пристраивается им в хвост и планирует с включенным на небольших оборотах мотором. Резкий звук пулеметных очередей заполняет окрестности, вызывая переполох. Птицы с громким испуганным криком срываются с деревьев. Взоры всех устремлены на самолет, пилотируемый сержантом Веласко-Вилькиным, который первый обнаруживает врага и выражает свое «добро пожаловать» в пулеметных очередях. У других летчиков на исходе бензин, и они вынуждены идти на посадку.
Враг пытается уйти от преследования, маневрирует — но поздно. «Фиат», оставляя за собой шлейф дыма, стремительно падает вниз; летчик выбрасывается с парашютом. Наш самолет делает глубокий боевой разворот над аэродромом и спустя несколько секунд касается колесами земли. Машины быстро осматривает технический персонал: заливают бензин, масло, проверяют снаряжение, пополняют боеприпасы. Летчики возбуждены до предела: каждый пытается рассказать свою версию случившегося.
Вилькин, этот вегетарианец, очень скромный парень — и совсем не гордится тем, что сбил врага. Он относится к тем юношам, которые выглядят крайне скромными, а на самом деле являются отличными товарищами, умными, находчивыми, обаятельными. Двое милисиано доставляют на аэродром приземлившегося на парашюте фашистского летчика — это прерывает обмен впечатлениями. Мы выскакиваем наружу, чтобы увидеть наглеца, который еще несколько минут назад казался себе львом, сейчас же у него жалкий вид. Мы видим гадкого мышонка, смотрящего на нас испуганными глазами. Он все еще не понимает, почему его до сих пор не изрубили на котлеты. Это ему крепко вбили в голову его, воспитатели-фашисты, и мы прилагаем большие усилия, чтобы доказать ему, что «красные» не станут есть его ни жареным, ни вареным. Наконец пленный выдавливает из себя какое-то подобие человеческой речи. Мы даем ему глоток вина, чтобы как-то привести в себя, — его состояние такое, что он вот-вот разразится рыданиями. Понемногу пленный рассказывает, что его обучали на курсах пилотов в нацистской Германии, сообщает, где базируется его часть, сколько у них самолетов и каким образом он принял наши самолеты за свои. Оказывается, только пулеметные очереди заставили его осознать обстановку, но было уже поздно, чтобы успеть скрыться.
Его ожидает несколько месяцев тюрьмы, затем он будет обменен на одного из наших пилотов, попавших в плен. Условия этого обмена нам непонятны: почему
меняют двух фашистских пилотов на одного нашего, республиканского? Приятно, конечно, что мы в двойной цене, но некоторым кажется, что такой обмен — явное содействие фашистам!
15 октября 1937 года. На всех фронтах затишье. Это именно та обманчивая тишина, которая стоит перед страшной бурей и заставляет все живое прятаться. И эта буря незаметно приближается к нам: враг готовит удар на самом уязвимом, Арагонском участке фронта.
На аэродроме Гаррапинильос собралось огромное количество самолетов. Они были доставлены с германских и итальянских заводов, и сейчас механики после сборки занимаются их окончательной доводкой. Птухин, советский военный советник генерала Идальго де Сиснероса, командующего республиканскими ВВС, также осведомлен о замыслах противника и разрабатывает план противодействия его авиации. У нас не хватает самолетов. Четыре эскадрильи «чатос» и три «москас» — около семидесяти самолетов, базирующихся на временных аэродромах на арагонской земле — в Каспе, Эскатроне, Ихаре и Бухаралосе, — вот все, чем располагает истребительная авиация.
Все готовятся к вылету, вылету чрезвычайно необычному. Даже мы, пилоты, не знаем его цели, хотя и ходят слухи, что наша цель находится где-то возле Сарагосы. Только когда мы садимся в кабины, нам сообщают: цель — аэродром Гаррапинильос. В воздух взлетает красная сигнальная ракета, описывает дугу в темном небе — время запускать двигатели. Тьма ночи все еще не хочет уступать место рассвету, наступающему
с востока. Лучи солнца еще не касались горизонта, но внизу, в тумане мы видим маленькие черные точки, которые движутся в том же направлении, что и мы, — это «чатос» из группы Анатолия Серова. В нее входят смешанные эскадрильи, в которых вместе сражаются советские и испанские летчики, ими командуют Степанов и Чиндасвинто. Выше, прокладывая нам путь, летит эскадрилья «москас» Фрименко, в ее составе советские летчики Ухов и Иванов. Чуть ниже бомбардировщики «Катюша»13 из эскадрильи Сенаторова. Все эскадрильи собираются вместе над Эскатроном — там, где река делает несчетное число изгибов, словно не желая покидать сарагосские земли. Потом мы берем курс на северо-запад.
Наши фланги прикрывают «москас» под командованием советских летчиков Гусева и Девотченко. Состоящая из испанских пилотов эскадрилья «москас», которой командует капитан Агирре, завершает всю процессию. На фоне легкого дыма, оставляемого двигателями наших самолетов, на берегу Эбро вырисовывается Сарагоса с ее пронзающими небо башнями Пилар и колокольней Ла Сео. На земле царит полнейшая тишина. Когда мы пролетаем над линией окопов, не заметно ни малейшего признака боевых действий. На протяжении нашего полета все зенитки молчат. Мы все продолжаем лететь в глубь вражеской территории и вот уже нетерпеливо ищем глазами небольшой клочок чистой земли между отдельными группами деревьев. Очень скоро «чатос» Серова выстраиваются в линию и начинают быстро снижаться к аэродрому Гаррапинильос, на котором уже различимы силуэты выстроенных в ряд самолетов и цистерн с горючим. Наши самолеты тоже перестраиваются для атаки, устремляются вниз первые бомбы, зажигательные пули рассекают воздух — с высоты мы видим, как пламя разрезает серые тела вражеских самолетов.
Чиндасвинто, Сюсекалов, Сагасти, Вальво, Соболев... Все «чатос» один за другим продолжают пикировать на аэродром, поливая его огнем. Истребители с лязгом входят в пике и исчезают в клубах черного дыма разрывов и снова появляются, взмывая вверх, делая очередной боевой разворот. Я уже не знаю, какой по счету они делают заход. Все самолеты слились в одну бесконечную цепь, и уже непонятно, кто в ней первый, а кто последний!
Мы в наших «москас» не прекращаем наблюдать за небом вокруг нас. В Тардьенте, с запасного аэродрома пытаются взлететь «Фиаты» противника, но успевают поднять в воздух лишь клубы пыли — прямо на взлете их сбивают наши «москас»14. Две или три попытки противника поднять свои самолеты в воздух пресекаются нашими «чатос»: они разнесли аэродромы в клочья и не дали противнику даже поднять головы. Через несколько минут все превращается в огромную колонну густого черного дыма, который поднимается вверх, к нам. Разрывы внизу настолько мощные, что от них дрожат крылья наших машин. Мы уже не стреляем через прицел, а просто ведем огонь туда, где меньше дыма. Тут начинает заявлять о своем присутствии ПВО противника, снаряды, разрываясь, оставляют черные и желтые облака. «Чатос» разделяются на две группы. Одни уничтожают оставшуюся артиллерию, другие поджигают то, что еще не успело сгореть.
Задача выполнена. Серов, покачивая крыльями своего самолета, призывает всех построиться для того, чтобы вернуться назад. Вот и наши «москас» дождались своего часа, они выстраиваются в огромный клин, на прощание поливают аэродром пулеметным огнем и берут курс на юго-восток. Даже от Каспе, где мы приземляемся, видно огромное облако красно-коричневого дыма, через которое пытаются пробиться лучи солнца. После приземления мы все возбужденно обсуждаем результаты операции. Разговор приобретает невнятный характер: никто не может понять друг друга, все что-то говорят, из-за сигаретного дыма кругом ничего не видно.
— А мы им сегодня неплохо врезали! — восклицает капитан Агирре, промокая платком губы.
— Да, так им и надо. Давно бы пора наносить им такие удары.
Звонит телефон, и Кпаудин берет трубку. На несколько мгновений воцаряется абсолютная тишина.
— Слушаю! Да! Да!
Клаудин передает трубку Агирре. В небольшом помещении слышны не только слова, произнесенные на том конце провода, но и биение сердца каждого присутствующего.
— Птухин! — говорит капитан, прикрывая рукой трубку.
— Как вы там? Все долетели?
— Да, все! Сейчас все спокойно!
— Как настрой?
— О, отлично!
— Будьте готовы, враг точно попытается нанести ответный удар...
— Да, это мы понимаем! Что? А! Да-да, слушаюсь!
Когда капитан вешает трубку, он говорит нам:
— Командование поздравляет всех нас с успешно проведенной операцией.
— Сегодня мы действовали блестяще, — говорит Гандия со своей обычной голодной улыбкой. — Главное, и дальше продолжать в том же духе, но... в наших ВВС многие думают иначе.
Скоро все меняется — кто-то начинает дремать, другие выходят на улицу и направляются к своим самолетам, чтобы продолжить свою службу. Механики еще не закончили обслуживание самолетов, когда вдалеке послышался шум, похожий на свист самолета, входящего в пике. Весь аэродром замер в ожидании. Гробовую тишину нарушает хлопок сигнальной ракеты. Все приходит в движение, но уже поздно. Первые бомбы уничтожают ВПП, а остальные падают уже повсюду. На какой-то момент бомбежка замирает, но только для того, чтобы через секунду начаться с новой силой. В одной, все еще дымящейся воронке, мы встречаем нескольких летчиков, а на самом дне находим Вилькина, сидящего на камне. На другом он делает какие-то пометки красным карандашом.
— Что ты делаешь, Хоакин? — спрашивает его Мараньон.
— Ты живой? — кричит ему Ариас.
— Да, да! Не мешайте мне!
— Ты что? Что ты там считаешь?
— Я рассчитываю вероятность того, что еще одна бомба попадет в эту же воронку.
— Отлично! Ну и как результаты? Ты нам скажи, когда все точно рассчитаешь, — шутит Ариас.
— Можете быть спокойны, — отвечает Хоакин. — Они могут бомбить хоть целый день, но ни одна бомба сюда больше не попадет.
Однако мы не теряем из виду вражеские самолеты,
которые начинают еще один заход над аэродромом. Они тяжело приближаются и уже начали сбрасывать бомбы. Мы выбегаем из воронки и чуть ли не силой вынуждены вытаскивать оттуда Вилькина — ведь он абсолютно уверен в своих расчетах! В нескольких метрах от нас разрывается первая бомба, заставляя нас вжаться в землю. Мы снова вскакиваем и бежим к укрытию. Еще один взрыв — и мы инстинктивно оборачиваемся и видим, что бомба почти точно накрыла наше предыдущее убежище. Мы подбегаем к траншее у самолета с бортовым номером «125» (на нем летает Сарауса) и ныряем в нее с головой, сваливаясь прямо на лейтенанта-механика Виньяса и на Регеро. Там мы и остаемся до конца налета.
«Вилькин! Слышишь, Хоакин?! Не притворяйся глухим! Можешь отметить этот день в журнале полетов! Если бы мы не «помогли тебе в твоих расчетах»... Посмотри, что осталось от твоего убежища!»
Завтра, 18 октября 1937 года, мы перебазируемся в Монсон, провинция Уэска. Наша задача там — проводить разведку в тылу противника. Сегодня все спешно готовятся к передислокации. В штабе мы изучаем маршрут и получаем указания о построении для полета. Меня назначают в звено, которым командует Мануэль Сарауса. У этого живого, невысокого, чуть полноватого летчика большие глаза с длинными черными ресницами, его тонкие губы постоянно подозрительно улыбаются, когда он смотрит на других пилотов своими огромными глазами. У Сараусы уже большой опыт ведения воздушного боя, в воздухе он орел и лев в одном лице. Но на земле он ведет себя как капризный ребенок. В его руках всегда пистолет —
любимая игрушка Мануэля. Он может начать стрелять по любым предметам, какие только попадаются ему на глаза. Его отец служит в гражданской гвардии Франко15, поэтому Мануэль всегда начинает стрелять из пулемета по дорогам, едва завидит на них людей в характерных треуголках.
Сараусе пришлось многое пережить, прежде чем он стал летчиком. Он великолепный пилот, в сложных ситуациях он знает, как уйти от врага. Он избегает ненужной опасности, но при этом нельзя сказать, что он труслив. Он смел и расчетлив. Его взгляд полон коварства. Едва завидев противника, он смело и стремительно набрасывается на него.
Мы летим в идеальном строю, направляясь на север. Высота пять тысяч метров. Мы углубляемся в территорию противника вдоль дороги Сарагоса — Уэска. Суровый пейзаж Каспе постепенно уступает место более приятному зрелищу — зеленеющим каштановым рощам и обширным лугам. Белая змейка дороги бежит по склону горы, а затем постепенно выпрямляется и переходит в прямую линию, идущую к столице древних королей Арагона. На всем нашем пути нет никаких признаков боевых действий. Только на подлете к Альмудебару мы замечаем вдалеке облачка пыли. Это взлетает нам на перехват эскадрилья «Фиатов». Агирре заметил их и, нарушая все уставы, подает нам знак пальцем. Мы продолжаем полет, но вскоре меняем курс и летим к Монзону. Приземляемся мы на лугу с густой темно-зеленой травой. Трава настолько мягкая, что не чувствуется, как колеса самолета касаются земли. Хоакин Веласко своеобразно выражает свою радость: он снимает обувь и ходит по траве босиком.
Он делает так после каждого приземления, чтобы получше почувствовать землю.
Потом наступает вечер. Последние лучи солнца еще озаряют неподвижные вершины гор где-то вдалеке и пробиваются к небу, где летят «москас», направляясь к дороге, связывающей Уэску с Хакой. Впереди, направляясь к безграничному пожарищу заката, летит, прокладывая путь для всех остальных, эскадрилья Агирре. Никто не знает, совершаем ли мы разведывательный полет или просто летим, чтобы заявить о нашем присутствии. Только командир знает цель нашего полета. Воздух под нами чист и прозрачен. Нам кажется, что кто-то наблюдает за нашим полетом, но вокруг все спокойно — мы не замечаем какого-либо движения.
Приблизившись к дороге Айербе, мы снижаемся до тысячи метров, чтобы лучше разглядеть движение машин и войск. Иногда нам встречаются небольшие автомобили, беспечно двигающиеся в различных направлениях. На присутствие нашей авиации на этом участке фронта не обращают никакого внимания. Они даже не утруждают себя остановить машину, увидев нас! Только по этой причине, из-за такого неуважения, мне хочется всадить в них лишний десяток пуль. Но командир эскадрильи продолжает полет — он ищет другие цели. Мы следуем за ним, крыло к крылу. Здесь дорога делает большую петлю, и тут мы видим, как вдалеке, у соседней дороги, что-то блеснуло в облаке поднявшейся пыли. На белесом полотне дороги мы начинаем различать что-то, похожее на медленно ползущую гусеницу. Это вражеский кавалерийский полк. Чувствуя нависшую над ним угрозу, он пытается остановиться и укрыться в естественных складках местности, но уже слишком поздно. Кажется, что до нас долетают
проклятия и ругательства, витающие в воздухе. Но эта кипящая масса людей и лошадей, со всем их вооружением и снаряжением, остановилась и насторожилась. Их взгляды устремлены на зеленые днища наших машин, они готовы продолжить свой путь, как только мы скроемся за горизонтом. Они не понимают маневра наших истребителей. Мы спускаемся и летим на высоте бреющего полета, наши машины делают широкую спираль, чтобы противник потерял нас из виду. Так мы можем атаковать неожиданно и с фронта и с фланга, используя открытую сторону ландшафта. В результате на выходе из атаки мы будем защищены от ответного огня.
Через несколько минут (всего через несколько минут!) все заканчивается. Наши «курносые» машины почти бесшумно (так как весь шум поглощается перепадами высот ландшафта) оказываются прямо перед врагом и почти на одной высоте с ним. Раздается гром восемнадцати пулеметов, каждый из которых обрушивает на врага 1800 выстрелов в минуту. С первыми же выстрелами строй противника ломается, начинается жуткая неразбериха. Обезумевшие лошади, получившие по несколько пуль в брюхо, мечутся из стороны в сторону, пытаясь укрыться от огня. Они налетают одна на другую, путаются в упряжи и скидывают всадников. Не зная куда деться, лошади бросаются на кусты и скалы, оставляя куски кровавого мяса на ветвях и камнях. Пули наших пулеметов, пройдя сквозь живую плоть, ударяются о скалы, высекая снопы ярких искр. Затем наши самолеты делают несколько поперечных заходов, засыпая всю эту массу людей и лошадей горячим свинцом.
Кажется, все стихло, все закончилось. Мы снова выстраиваемся в клин и летим крыло к крылу. Мы летим очень низко, на бреющем полете, на высоте около
пяти метров — чтобы еще раз удостовериться в результатах проделанной работы. Затем мы берем курс на Барбастро: мы используем его в качестве общего ориентира, чтобы потом повернуть на Монсон. У меня пересохло горло, а виски под шлемом мокрые от пота, я чувствую каждый удар моего сердца. Мне хочется сжать кулаки и проснуться от этого кошмара, но мне этого не сделать. Это реальность! Уже не остается времени думать о последней атаке. Сарауса, весьма довольный, выстукивает на корпусе под колпаком ритм какой-то песенки. Забавляясь, он направляет самолет на все выступающие объекты: дома, башни, деревья, столбы... Сейчас, на столь малой высоте и скорости свыше трехсот километров в час, мне не удается подумать о случившемся, но если бы было время и я мог оглянуться назад, то увидел бы направленный на меня взгляд глаз, полных слез и крови. Грязный, пыльный, искаженный болью взгляд всего того потока мертвых людей и лошадей, который мы оставляем позади...
Мы пересекаем линию фронта и видим несколько траншей. Солдаты в них вскидывают вверх свои винтовки, то ли для того, чтобы поприветствовать нас, то ли для того, чтобы послать нам пару проклятий. Я не знаю, враги они или друзья. Мимо них уже пронеслись галопом обезумевшие лошади, таща за собой изорванных всадников или запутавшиеся в упряжи остатки человеческих тел.
Когда мы приземляемся на мягкую траву аэродрома, уже начинают сверкать первые вечерние звезды. После ужина мы слушаем франкистское радио — для того, чтобы узнать реакцию на наше вторжение на Арагонский фронт. Кьепо да Льяано много рассказывает о вечерней атаке, он страстно обрушивает свой гнев на «красных», которые нарушили спокойствие этого мирного участка фронта. Оскорбления и угрозы, приправленные ложью и противоречивыми высказываниями, не соответствуют столь высокому воинскому званию рассказчика16. Но по этим словам мы понимаем, что на ближайшие дни для нас готовится «подарочек».
Угрозы Льяано становятся реальностью уже на заре следующего дня. Утренний ветерок вначале доносит до нас далекий, но чувствительный шум, который, как только мы прислушиваемся, становится характерным гулом двигателей немецкой авиации. Там, на высоте пять тысяч метров, к нашему полю приближаются пять «Хейнкелей-111». Два крайних отделяются для того, чтобы атаковать жилые постройки нашего аэродрома.
— Они точно летят по нашу душу! — говорит Ариас. —Да, летят за нами! По радио все точно сказали!
— Да и с координатами они точно разобрались, видно, что «пятая колонна» работает как надо.
В один миг мы все укрываемся, прижавшись друг к другу, в канализации железной дороги, которая проходит недалеко от нас. Самые большие пессимисты остаются у входа в наше убежище, надеясь, что враг не станет бомбить столь незначительную цель. Но противник не скупится на средства. Мы внимательно следим за каждым движением вражеских самолетов до того момента, когда их брюхи открываются и из них начинают черным дождем изливаться «стальные слезы». Тут же мы, шутя, подталкивая и шпыняя друг друга, сжимаемся в один маленький комок в нашем импровизированном убежище...
В эти тяжелые и холодные дни декабря 1937 года в порт города Аликанте прибывают советские корабли, везущие продовольствие для нашего населения. Где-то в глубине многочисленных бочек и коробок с продуктами спрятаны тяжелые железные машины. Наши войска нуждаются в них не меньше, чем наши дети в печенье и сгущенном молоке!
Славная эскадрилья «москас» была направлена в этот туристический городок, чтобы «осмотреть достопримечательности высокого голубого неба» и чтобы не позволить фашистским бомбардировщикам наносить свои удары по советским кораблям на последнем этапе доставки ценного груза. Начиная с раннего утра и до захода солнца, когда начинает дуть легкий западный ветер, три звена наших истребителей снова и снова поднимаются на высоту четырех тысяч метров. Если глядеть оттуда, то город был похож на жемчужину, помещенную в золотую шкатулку.
Так ежедневно мы выходим на дежурство. Первым вылетает звено Хаиме Переса Куви. Его самолет мягко скользит по утренней росе, оставляемой деревьями и пышной растительностью. Сам Хаиме невысокого роста, широкоплеч, но он очень живой и непоседливый. Хаиме — валенсиец, и поэтому никто не сможет лучше его защитить город. Возвращаясь после задания, он никогда не упускает возможности залететь к своей невесте, едва не касаясь самолетом крыши ее дома.
Идет четвертый день наших полетов над этим городом. Чульви совершал свой первый полет в то время, когда с севера летел трехмоторный рейсовый «Юнкерс», следующий своим обычным маршрутом Барселона — Лос-Алькасарес. Летчики на барражи-
рующих «москас» перепугали его с самолетом врага и, словно хищники на дичь, набросились на него, пытаясь защитить обороняемые объекты. Вся эта картина отчетливо наблюдалась с земли, откуда казалось, что трагедия неизбежна. Весь летный персонал с напуганными глазами бросился к краю взлетно-посадочной полосы, ожидая, когда пулеметная очередь обрушится на бедный самолет. Все это время «Юнкерс» продолжал свой безмятежный полет на небольшой скорости, совершенно не изменяя выбранного курса. Истребитель из группы «москас», не собираясь пропускать «врага», отважно шел ему наперерез, чтобы преградить тому путь к цели...
Когда Чульви нажал на гашетку, воздух наполнился страшным шумом стремительно вылетающих пуль, но ни одна из них не достигла своей цели. Чульви промахнулся, а его самолет, атаковавший сверху, на большой скорости устремился к земле. Летчик попытался вывести его из пике, привести нос самолета к горизонту, но самолет рухнул на землю... Ослепленный желанием выполнить долг и одержать победу над врагом, летчик забыл о зачастую самом главном противнике — земле, которая и поглотила его. Всего несколько метров были бы достаточны, чтобы выправить самолет и продолжить полет, но летчик не смог преодолеть это препятствие. При ударе о землю его самолет загорелся, потерял управление, врезался в деревья и развалился на тысячи дымящихся фрагментов. Когда мы прибыли к месту крушения, огонь на сломанных от удара деревьях еще не погас. Недалеко от одного из них мы нашли кабину пилота, которая стала последним пристанищем нашего дорогого друга и боевого товарища...
Уже почти стемнело, когда мы возвращались на аэродром. В машинах было очень тихо, все размыш-
ляли о чем-то, не обронив ни единого слова. Заходящее солнце пряталось за красной тучей, словно уставший от столь печального дня глаз, не желающий больше никогда смотреть на этот ужас.
В холодный декабрьский вечер 1937 года мы прибыли на аэродром города Саррион. Дул сильный, обжигающий лицо ветер. Тусклое освещение аэродрома наводило неутолимую тоску и уныние. На данном аэродроме базировались 1-я и 4-я испанские эскадрильи, командовали которыми Фернандо Клаудин и Мануэль Сарауса. Другие эскадрильи «москас» (2-я и 3-я) состояли из советских летчиков и базировались в Барракасе. Самолеты из авиационной группы «чатос» под командованием Леопольдо Моркильяса приземлились в Вильяфранка и Эль Торо. Около тридцати самолетов из группы «Наташ»17 расположились в Лирии.
На Теруэльском направлении республиканское командование сосредоточило практически всю имеющуюся в распоряжении авиацию, сделав ставку в основном на молодых ребят, прошедших подготовку в Советском Союзе. Летчики старой школы, которые в первые дни противоборства пилотировали «Ньюпоры» и «Бреге», стали командирами звеньев и эскадрилий. Они всегда рядом с нами и всегда готовы поддержать и помочь. Для нас же, молодых, самой лучшей поддержкой является их мастерство, их преданность Родине и непоколебимая вера в то, за что мы сражаемся.
Противник тоже готовится к серьезному сражению.
На данном участке фронта он сосредоточил около пятисот истребителей и бомбардировщиков. Эта многочисленная группировка, поражающая своей величиной, во много раз превосходит наши силы. Но наши летчики располагают тем, чего нет у фашистов — это высокий моральный и боевой дух, презрение к смерти.
Холодный пронизывающий ветер обжигает руки и лицо. Механики и оружейники работают в десятиградусный мороз, подготавливая самолеты к решающему сражению. Сильный ветер дует с гор, по другую сторону которых находится Теруэль. На некоторых самолетах двигатели уже запущены, и из выхлопных патрубков вылетают языки яркого пламени. По промерзлому летному полю движутся согнувшиеся от ветра и холода фигуры людей, пытающиеся дыханием согреть замерзшие пальцы. Не слышно ни команд, ни криков погонщиков скота, обычно пасущих животных вдоль дороги, проходящей рядом с аэродромом. Слышен только гул самолетов и нескончаемый вой ветра.
Подняв воротники и пригнувшись к земле, мы пытаемся хоть как-то укрыться от ветра и пробираемся к самолетам. Первостепенная задача — прикрытие самолетов P-Z («Наташ»), направляющихся на бомбежку вражеских позиций. Мы охраняем их четырьмя эскадрильями «москас». Все летчики уже расселись по самолетам и ждут сигнала к взлету. Замерзшими пальцами мы растираем нос и щеки. Запотевшие же очки мне приходится поднять на лоб. Вот уже первые лучи солнца скользнули по вершинам гор, бледный свет ложится на наши лица. Вдали над широкими полуразрушенными крышами домов Сарриона появляются силуэты трех эскадрилий «Наташ». Они тяжело загружены бомбами и медленно движутся в нашу сторону, наполняя округу грозным гулом своих моторов. На значительно большей высоте над ними — две эскадрильи «москас», пилотируемые советскими летчиками. Настал и наш черед взлетать, чтобы вовремя присоединиться к группе.
С набором высоты падает давление воздуха и понижается температура. Термометр показывает тридцать градусов ниже нуля, дышать становится все труднее и труднее. Холодный воздух обжигает легкие, лицо, проникает сквозь кожаную куртку и шерстяной свитер. Движения летчиков скованы, и кажется, что самолет управляется только одним лишь желанием пилота — руки и ноги почти окоченели. В такой мороз пропеллеры издают звук, напоминающий визг пилы, разрезающей сухую древесину, а фюзеляж самолета начинает покрываться толстой коркой льда.
Мы выстроились в компактные группы и на трех различных эшелонах пролетаем над заснеженными вершинами гор. «Наташи» идут внизу, на высоте трех тысяч метров, и, чтобы не отставать от них, мы вынуждены идти зигзагом. Мы уже приближались к Теруэлю, когда с запада на высоте пяти тысяч метров появляется авиация противника — двадцать «Юнкерсов-86» в сопровождении группы «Мессершмиттов-109». Наши «москас», находящиеся практически на той же высоте, устремляются в их сторону, но враг избегает встречи и углубляется на нашу территорию в направлении Алобраса.
В воздухе появляются сначала несколько белых облачков, затем их число увеличивается, и звучит запоздалый грохот зенитных орудий противника. Враг пытается заманить нас в ловушку. Плотность зенитного огня столь высока, что успешный прорыв наших самолетов сквозь непроходимый лабиринт рвущейся взрывчатки кажется невероятным. Сохраняя спокойствие, мы перестраиваемся, увеличивая дистанцию между самолетами, чтобы уменьшить вероятность поражения. Низкая скорость и прямолинейность в движении бомбардировщиков делают из них выгодную цель для врага. Выстрелы не прекращаются ни на секунду. Снаряды рвутся то справа, то слева, то над самолетами, то под ними, но ни один не попадает точно в цель. Истребители продолжают прикрывать сверху, защищая бомбардировщики от атак врага с воздуха. В это время бомбардировщики уже сбрасывают свой смертоносный груз на противника, делают глубокие виражи и становятся недосягаемыми для вражеских зениток. Пилоты бомбардировщиков проявляют подлинную отвагу и боевое мастерство.
После того как три эскадрильи «Наташ», не потеряв ни одного самолета, направляются обратно на базу в Лирию, мы оставляем их под прикрытием двух других эскадрилий истребителей, базирующихся в Барракасе, и снова отправляемся на линию фронта. Постепенно мы набираем высоту. Без кислородных масок лететь вдвойне трудно, особенно в такой холод. Мы превышаем отметку пять тысяч метров, движения становятся заторможенными, и перед глазами плывут темные пятна, заслоняющие линию горизонта. И вдруг перед нами появляется враг.
После бомбардировки мирных городов и селений в нашем тылу вражеские самолеты идут налегке, их скорость теперь больше. Но мы по воле судьбы оказываемся выше их, и, используя это преимущество, мы пикируем, пытаясь догнать врага до того, как ему удастся ускользнуть за линию фронта. «Мессершмитты», уверенные что наша авиация отстала, ушли далеко вперед, оставив позади себя свои бомбардировщики. Лишь их силуэты видны вдали, высоко среди перистых облаков.
Наша позиция выгодна для атаки. Стрелки, распо-ложенные со своими пулеметами в хвосте «Юнкерсов», не видят нас, так как мы намного выше их. Угол атаки позволяет нам подобраться к самолетам снизу и нанести удар по самому уязвимому месту «Юнкерсов» — по «пузу». Клаудин и Сарауса — командиры наших эскадрилий — начинают атаку. Первые пулеметные очереди настигают звено вражеских бомбардировщиков, идущее с левого фланга группы. Строй рушится, и теперь каждый сам выбирает свою жертву.
Черное облако горящего, только что сбитого самолета привлекает внимание «Мессершмиттов», которые тут же бросаются на подмогу своим. Воздушный бой теперь приобретает совершенно иную картину. Некоторые наши еще недостаточно обстрелянные пилоты даже не замечают приближения вражеских истребителей; другие прикрывают товарищей. В считаные секунды в воздухе возникает огромное вертящееся колесо. Люди выжимают из себя и самолетов все, что только возможно. Руки срослись с рычагом управления и гашетками пулеметов. Нервы на пределе. Летчики яростно сражаются, стараясь максимально сократить радиус виража. Самолеты с трудом выдерживают критические перегрузки. Малейшая ошибка — и самолет может войти в штопор и стать выгодной целью для фашистского «Мессершмитта».
Несколько парашютных куполов медленно приближаются к земле, почти неразличимые на фоне белых облаков и белого снега. На склонах гор пылают огромные костры сбитых самолетов. Вражеские машины с острыми носами, большими черными крестами на хвосте и крыльях ныряют в разрывы меж облаков, уходя от преследования. Один из «Мессершмиттов» пытается скрыться в гуще облаков, но пулеметная очередь, посланная с «чатос», пилотируемого Ороско, попадает ему в хвост. Самолет вспыхивает словно факел, но, не теряя надежды, пытается оторваться. Рядом с самолетом Ороско появляется Ярошенко. Вместе они бросаются в погоню за врагом, повторяя его маневры. Посланные ими одновременно трассирующие очереди, словно горящие стрелы, впиваются в самолет противника, и их пылающее ярким огнем пламя гаснет только внутри машины. Враг начинает метаться из стороны в сторону словно раненый зверь. «Чатос» преследуют его, пока израненный самолет врага, охваченный пламенем, не врезается в скалу.
Начинается дождь. Видимость практически на нуле, и когда Ярошенко и Ороско, проводив до земли сбитого врага, поднимаются над облаками, внезапно их встречает «москас» Степанова. Легким покачиванием крыльев он поздравляет друзей с победой. Все три самолета направляются на аэродром в Барракас.
Мой самолет оказывается выше других, и я вижу, что в небе уже нет ни одного «Мессершмитта». Но вдруг звук пулеметной очереди вражеской машины возвращает меня к реальности. Всего в нескольких метрах от меня скрещиваются очереди трассирующих пуль, выпущенных двумя фашистскими самолетами. Я даю газ до отказа, делая боевой разворот, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. Более наглый направляется в мою сторону, и мы сближаемся, осыпая друг друга пулями. Другой не решается на лобовую атаку, уходит на высоту и выбирает момент, чтобы атаковать мой самолет сверху. На развороте у меня будет преимущество! Еще несколько секунд — и я смогу точно поразить врага, но он это тоже понимает, поэтому делает полубочку и устремляется в отрыв с тем, чтобы я начал его преследовать и подставил свой хвост его напарнику, уже взявшему меня на прицел. Чтобы ввести противника в заблуждение, я резко меняю направление полета. Снова мы встречаемся лоб в лоб — и снова он избегает лобовой атаки. Взмывая вверх, он уходит в сторону солнца, и мы оказываемся рядом: вися вниз головой, я вижу его открытое «пузо». Инстинктивно я нажимаю на гашетку: враг заваливается на крыло, как подбитая птица, а затем почти отвесно падает на землю. Рядом открывается белый купол парашюта.
На мгновение я зависаю в воздухе на ремнях, находясь в перевернутом положении. Скорость самолета резко падает, и мотор начинает работать с перебоями, словно ему самому не хватает воздуха. Так и самому недолго быть сбитым! Ведь в любую секунду может вернуться второй фашист, чтобы отомстить за сбитого товарища! Я с нетерпением жду появления второго «Мессершмитта», верчу голову во все стороны, но самолет врага так и не появляется. Наконец мне удается совладать с собой, и где-то вдалеке среди облаков, куда с трудом пробиваются лучи солнца, я вижу удирающего врага, который пытается скрыться на своей территории.
Снова я пытаюсь до отказа выжать газ, бросаю самолет в пике, чтобы набрать скорость и догнать фашиста, — но мотор глохнет. Кидаю взгляд на приборную панель: бензин на нуле! Стрелки часов показывают, что нахожусь в воздухе максимум отпущенного для полета времени. В такой ситуации нужно верить в себя, в свои силы, сохранять спокойствие. Высотомер показывает три тысячи метров. Далеко внизу виднеется аэродром, весь покрытый воронками от вражеских бомб. Задача не из легких — надо не только дотянуть до него, но и умудриться не попасть ни в одну из воронок. Хладнокровно вымерив угол захода на посадку, я направляю самолет между воронками. От сильного мороза замерзает масло в двигателе, и винт останавливается с лопастью в вертикальном положении. Кругом царит необычная тишина. Только крылья, разрезая морозный воздух, издают шелест, похожий на звук рвущейся бумаги. По мере приближения к земле начинается сильный боковой ветер. Прилагая максимум усилий, я пытаюсь удержать самолет, не дать ему отклониться от взлетно-посадочной полосы — и с большим трудом приземляюсь на аэродромное поле. Все проходит благополучно.
Сев, я понимаю, что вложил в этот полет не только свою волю, но и волю, и опыт наших старших летчиков, механиков, оружейников, мотористов, солдат — нашу общую волю к победе. С разных сторон летного поля к самолету сбегаются мои друзья. На их лицах я вижу радость и слезы недавней тревоги за мою судьбу. Допустимое время пребывания в воздухе уже давно истекло, и никто не ожидал моего возвращения. Мы подсчитываем потери врага и наши собственные: у нас не вернулась только одна машина. К всеобщей радости, через некоторое время позвонил и пропавший летчик, Фернандес Моралес, — и по телефону сообщил свое местонахождение. Он выпрыгнул с парашютом и благополучно приземлился.
В это время на аэродроме шумно, пыльно, дымно. На дороге, идущей параллельно взлетной полосе, сильный северный ветер поднимает клубы пыли, затрудняющие движение машин. Земля испещрена воронками от бомб разного калибра, и местное население, оказывая нам помощь, усердно засыпает их, таская землю за несколько сотен метров. Когда мы все собираемся в помещении штаба, результаты боя еще не известны. У дверей стоят командиры двух эскадрилий: Клаудин и Сарауса. От сильной усталости у них красные воспаленные глаза, цвета спелой земляники.
— А, это ты? — удивленным тоном спрашивает меня Сарауса. — У тебя еще осталось что-нибудь во фляге, а то у меня все давно кончилось? А то что-то ужасно горло дерет.
В это время из помещения выходит Браво.
— Пойдемте со мной, я вам покажу свой самолет!
Петляя между воронок, мы подходим к его самолету.
— Смотрите! Как вам это нравится?
По моему телу пронеслась легкая дрожь: так сильно была изрешечена пулями его машина.
— Видели что-либо подобное раньше? В меня всадили тридцать пуль. Вместе с выходными отверстиями — всего шестьдесят дырок!
— Главное, что ни одна пуля не задела тебя. Если хоть одна долбанула бы тебя в макушку, ты бы сейчас так не болтал! — как всегда, с насмешкой говорит Сарауса.
— Да, это так, лейтенант Браво! — говорит Клаудин дружески начальственным тоном, кладя ему руку на плечо. —А ты понимаешь, почему это произошло?
— Я слишком увлекся преследованием трех «Мессершмиттов»!
— Значит, вот так: бей, да смотри в оба!
Несколько минут все молча смотрят на самолет,
каждый думает о чем-то своем. Порывы ветра становятся все сильнее и сильнее, мороз крепчает. Мы пытаемся укрыться под обрывом высохшей реки, садимся на голые холодные камни и закуриваем в ожидании, пока приведут в порядок взлетную полосу, чтобы снова подняться в воздух.
В сведения об исходе боя, собранные среди пилотов, сразу трудно поверить: сбито семь вражеских самолетов — шесть «Мессершмиттов-109» и один «Юнкерс». Немного позже выясняется, что на нашей территории найдены обломки еще двух вражеских самолетов. Это почти невероятная победа над врагом!
Впервые «Мессершмитты» в таком количестве вступили в бой с нашей авиацией. На этот раз высота и количество были не в нашу пользу, и, кроме того, мы вынуждены были воевать на горизонтальных виражах, на которых возможности наших самолетов ниже, чем у «мессеров»18.
Наша победа — горькая пилюля не только для врага, но и для некоторых высокопоставленных чинов нашего командования, восхвалявших немецкие машины. В считаные минуты эти мифы были развеяны и навсегда похоронены вместе с фашистскими самолетами.
По случаю нашей победы командование решило устроить банкет, забыв только об одном — пригласить летчиков, сотворивших ее. Лишь Сарауса и Клаудин присутствовали там, символически представляя эскадрилью. А мы, пилоты, в это время были заняты ликвидацией последствий бомбардировки селения. Стокилограммовая бомба попала в наш дом, пробила два этажа и зарылась в землю, угрожая взорваться каждую минуту. Рискуя жизнями, мы целый день занимались ее извлечением и легли очень поздно.
Я долго не могу заснуть. Холодный ветер, словно отшельник, блуждает по комнате, проникая сквозь щели в дверях и окнах, а его завывания и свист похожи на шальные пули, от которых тонкая дрожь пробегает по всему телу. Вскоре в комнате становится очень тихо, многие засыпают, осыпая во сне врага разными ругательствами. В этот момент с банкета возвращаются Сарауса и Клаудин. Вдруг Сарауса достает пистолет и начинает стрелять по до сих пор висящим на стенах портретам сеньоров.
— Кабронес! Сволочи!19 — вскрикивает Клаудин.
Я не понимаю, кого сейчас ругает Клаудин: сеньоров на портретах, фашистов или тех, кто устроил банкет...
Заснуть мне удается только под утро. А на рассвете, когда сон особенно сладок и кажется, что ты вот только заснул, нас будит дежурный офицер. Приходится сделать большое усилие, чтобы разомкнуть веки. Гурьбой мы направляемся к источнику, но он замерз. Несколько лошадей тоже пришли к источнику, чтобы напиться воды. В прозрачном чистом льду отражаются их большие грустные глаза. Женщины с мулами, груженными пустыми ведрами, тоже выстроились в очередь за водой...
По дороге на аэродром мы открываем в машине все окна, чтобы свежий морозный воздух выдул из нас сонливость. Я почти уверен, что после бессонной ночи кто-нибудь сегодня заснет во время полета. Поглубже усевшись в теплые сиденья, мы тихо наблюдаем привычный вид селения: редкие маленькие домики со старыми прохудившимися красными крышами и заборами, напоминающими зубы старика. Через небольшую булыжную площадь, где играют оборванные мальчишки, их деды, одетые в протертые на коленях и локтях одежды арагонских крестьян, ведут за веревочный повод ослов. Девушки вкрадчиво всматриваются в нас из-за задернутых занавесок, а парни, работающие в поле, приветствуют, поднимая вверх серпы
и другие орудия крестьянского труда. Чувствуется близость фронта. На лицах людей печаль, хотя эти забытые богом места, наверное, радость никогда и не посещала.
Подъезжая к аэродрому, мы видим, что механики и оружейники уже давно на ногах — готовят самолеты к нашему приезду. Их труд неимоверно тяжел. Мы рискуем своими жизнями два-три часа в день, а они — все двадцать четыре. Утренний ветер доносит до нас звуки нескольких выстрелов. Это условный сигнал часового, который оповещает нас о приближении вражеской авиации. Мы тут же выпрыгиваем из машин и стремглав несемся к самолетам. Пушистый свежий снег набивается в наши ботинки, и от ощущения холода мы сразу же окончательно просыпаемся.
Поспешно забравшись в кабины, мы заводим моторы с четверти оборота — через короткое время все готово к полету. Но тревога оказывается ложной — просто неопытный часовой ошибся. И все же через пять минут наша эскадрилья поднимается в воздух, чтобы прикрыть «Наташ» и «чатос», задача которых — обстреливать передовые позиции врага. Именно их и принял молодой часовой за самолеты противника. Вскоре мы оставляем позади 1-ю, 2-ю и 3-ю эскадрильи «Наташ», которыми командуют Салуэнья, Валентин Пелайо, и Вильямар. Немного выше их — две эскадрильи «чатос»: 1 -й командует Дуарте, а 2-й — Моркильяс. Мы набираем высоту в пять тысяч метров и снижаем скорость, образуя непреодолимую преграду для вражеских самолетов.
С этой высоты невозможно рассмотреть сражающихся внизу людей. Видны лишь руины разрушенного бомбежкой и артиллерийскими снарядами Теруэля. Однако после первых же выстрелов вражеских зениток мы несем потери: сбиты два бомбардировщика из
эскадрильи «Наташ». Охваченные пламенем, они тяжело врезаются в землю. Их летчики не успевают выпрыгнуть с парашютами, и мы теряем четырех боевых товарищей. На несколько секунд наши сердца сжимаются от боли, но вскоре мы берем себя в руки и восстанавливаем боевое построение. Ободренные успехом, вражеские артиллеристы многократно усиливают свой напор. Даже не верится, каким чудом остальным самолетам удается пройти сквозь этот ад! Ведь даже мы, истребители, вынуждены менять высоту и направление полета, чтобы не стать легкой мишенью для вражеских батарей.
Наконец мы добираемся до цели, находящейся на развилке двух дорог к северу от Теруэля. Поравнявшись с целью, бомбардировщики поочередно сбрасывают свои тяжелые бомбы. Столбы пыли и дыма от первых бомб показывают расположение цели другим бомбардировщикам. Сделав свою работу, те, прикрываемые двумя истребительными эскадрильями, на максимальной скорости устремляются обратно на аэродром. Две другие эскадрильи остаются охранять «чатос», которые со всей ненавистью бросаются атаковать траншеи и ходы сообщения противника, осыпая их раскаленным свинцом.
Противник усиливает огонь своих зениток, и истребители направляются на вспышки орудий врага, чтобы заставить их замолчать: одних на некоторое время, других навсегда. Около двадцати минут длится это смертельное противостояние между землей и воздухом, когда с запада появляется большая группа итальянских истребителей «Фиат». Трудно, практически невозможно их сосчитать. Необъятное небо теперь напоминает огромный муравейник, состоящий из вражеских самолетов. Покачиванием крыльев мы подаем «чатос» сигнал о приближении самолетов противника и начинаем отходить на нашу территорию, по-прежнему осуществляя прикрытие. Но отступление вызвано не появлением врага, а тем, что горючее практически на исходе. В таких условиях не стоит ввязываться в новую схватку: мы и так потеряли две «Наташи» и одну «моску». Пять наших товарищей навсегда останутся героями данного воздушного сражения и не вернутся к своим семьям. Это Мануэль Чумильяс из 4-й эскадрильи истребителей (никто не знает, что произошло с ним), а также два пилота и два стрелка со сбитых бомбардировщиков: Гомес Паласон Аркимедес, Томас Орте Альваро, Эстебан Гриньян Гомес, Хосе Майораль Мора. Сегодня — один из самых тяжелых дней, но, скорее всего, это лишь прелюдия к тому, что нас ожидает в будущем. И гибель наших друзей делает нас еще более стойкими и решительными в борьбе с фашистами.
С каждым вылетом, с каждым боем мы становимся все более опытными и уверенными в своих силах. А уверенность в себе закаляет характер, укрепляет волю к победе, вырабатывает практичность и осторожность, повышает способность преодолевать сложные и неожиданные преграды, возникающие в ходе каждой схватки, в каждом воздушном бою. Наша жажда к полетам растет с каждым прожитым днем, но все же момент возвращения на землю после жаркого ожесточенного боя ничем не заменишь. И хотя моменты пребывания на земле всегда сопровождаются скукой и унынием, каждая посадка напоминает пробуждение после страшного ночного кошмара, в котором схлестнулись в кровавом сражении борьба за жизнь и непреодолимое желание летать. Возвращение на землю можно сравнить с поцелуем невесты, которая внезапно вернулась к тебе после долгого расставания и о которой ты уже даже и не мечтал. Возможно, именно поэтому Вилькин в теплую погоду снимает ботинки, чтобы насладиться приятным ощущением прикосновения к земле...
Со всеми боевыми тревогами и полетами мне кажется, что сегодняшний день никогда не закончится. Пять раз мы сопровождали «Наташ» и «чатос» к линии фронта и пять раз преодолевали плотную завесу зенитного огня, не потеряв больше ни одного самолета. Это кажется невероятным.
На земле мы проводим так мало времени, что толком даже не успеваем прожевать приготовленную нам еду. С фарфоровыми тарелками в руках мы собираемся и оживленно обсуждаем все события, происшедшие за день. В тесном кругу пилотов горячо о чем-то спорят Клаудин и Браво. Другие, прислонившись к печке спиной, прожевывая пищу, вставляют свои замечания. Дверь в помещение не закрывается, чтобы хоть как-то проветрить его от стойкого запаха табака. Вдруг Клаудин и Браво бросают тарелки на стол и быстро устремляются к своим самолетам. Мы, еще не успев прожевать пищу, думаем, что это снова боевая тревога, и бросаемся за ними вдогонку. Однако вскоре мы понимаем, что это не что иное, как спор между командиром эскадрильи и его заместителем. На высоте две тысячи метров их самолеты расходятся на противоположных курсах, затем, развернувшись на сто восемьдесят градусов, начинают схождение друг другу в лоб. Расстояние стремительно сокращается, моторы ревут, и ошибка на долю секунды может привести к катастрофе.
Снизу за ними наблюдают почти триста человек. Каждый раз, когда самолеты идут на таран, разогнавшись до предельных скоростей, некоторые из нас не выдерживают и закрывают глаза. Однако одни эти маневры, без пулеметного огня, не позволяют выявить превосходство одного летчика над другим. Они это понимают и переходят к горизонтальным виражам, пытаясь зависнуть на хвосте друг у друга, — что практически невозможно на равных по своим возможностям самолетах. После нескольких подобных попыток летчики начинают выполнять фигуры высшего пилотажа в вертикальной плоскости, совершая вращения и петли. Так постепенно они снижаются до минимальной высоты — еще один такой виток, и земля положит конец их соревнованию. Когда самолет Клаудина достигает наименьшей высоты в последнем развороте, летчик заходит на посадку, за ним следует и Браво. Но ему не хватает высоты для выравнивания. Самолет с силой ударяется о землю, задирается хвост, словно летчик снова вознамерился зайти на петлю, — и следует второй удар, еще более жесткий. Мы теряем еще одну машину...
С трудом мы достаем израненного и замерзшего пилота из искореженного от удара самолета и приводим его в сознание. Издевательской улыбкой Клаудин показывает, что он доволен исходом схватки, и, возгордившись, направляется к командному пункту. Мы следуем за ним и в штабе зажигаем сигареты от еще тлеющих в печке углей.
— Произошло что-то серьезное? — спрашивает начальник штаба Молина, когда входит Клаудин.
— Нет! Могло бы быть и хуже.
— Если мы будем так ломать самолеты, то скоро совсем останемся без эскадрильи! — яростно восклицает Молина, когда на пороге двери появляется Браво, держа летные очки в руках.
— Что ты теперь скажешь? — насмешливо улыбаясь, обращается Клаудин к Браво.
— Оставь меня в покое! — почти кричит тот. В этот момент их взгляды встретились. Глаза
Клаудина наполняет издевка и насмешка, а глаза Браво пылают лютой ненавистью.
— Ладно, старик, не злись! Ты хорошо вел себя в небе, и если бы ты встретил фашиста, ему бы не поздоровилось! Эта нелепость при посадке — случайность. Винт и крыло исправят механики — они на это мастера.
— Не в этом дело! Я не обижаюсь на то, что меня прижал командир эскадрильи, — на то он и командир. Но как я теперь буду смотреть в глаза других пилотов?!
— Вижу, что ты честный парень! Давай выпьем по маленькой и забудем обо всем этом!
Через минуту они выходят из кабинета начальника штаба, обнявшись и оживленно беседуя.
Уже совсем поздно. Солнце давно спряталось за горой, отделяющей нас от Теруэля, и повсюду воцарилась темнота. Возвращаясь домой, мы видели, как в окнах местных домов зажигаются масляные лампы.
Под Теруэлем пехота значительно снизила свою активность, и наша авиация теперь поднимается в воздух лишь для перехвата фашистских самолетов, которые почти совсем перестают летать в плохую погоду. Нелетные дни — это дни отдыха наземного персонала и дни удручающей скуки для летчиков. Они обычно заполняются рутинной работой по подготовке обмундирования и снаряжения, мыслями о доме. Летчики пишут письма домой и своим любимым девушкам, которые с нетерпением ждут их возвращения. Мы пытаемся убить время, наблюдая, как местные жители, поставив кувшины на головы, направляются за водой или, вооружившись острыми топорами, заготавливают дрова для печки, собирают хворост. Сегодня,
в один из таких скучных дней, когда яркий желтый диск солнца скрывается за горой и зажигаются керосиновые лампы, мы садимся в большой комнате, курим и играем в карты. Тот, кто выигрывает, в конце игры возвращает деньги проигравшим. Долгие часы такого времяпрепровождения наводят еще большее уныние. На улице снова непогода, метет сильная пурга, — а это значит, что завтра снова вынужденный отдых.
Так незаметно наступает новый, 1938 год. Кислое местное вино заменило нам игристое шампанское, и оно вполне соответствует нашему настроению. На столе сильно перченное мясо, обжигающее своей остротой, почти остывшая жареная картошка, густой желтый соус и безвкусный рис с подливкой. Ложки оставляют в соусе следы, как сапоги в уличной грязи. Вареный рис мы мешаем с этим соусом — получается сносно.
Едим мы молча, без шуток, смеха и разговоров. Каждый вспоминает, как весело он встречал этот праздник дома, с родными и близкими, когда столы ломились от вкусной еды, — а сейчас ему приходится разжевывать кусок жесткого, как камень, мяса. Выпив несколько бокалов вина, мы постепенно забываем о прошлом и возвращаемся в настоящее, пытаясь предаться радости и веселью. У каждого это получается по-разному: Диес направляется к своей девушке; Аларкон с Фрутосом в шутку прячут штаны Вилькина; Мараньон, Гандиа и Браво спорят о каком-то боевом развороте. Я же иду спать — и вскоре остальные один за другим следуют моему примеру. Что касается Сарауса, то он достает пистолет и делает несколько выстрелов.
— Уж эти подлецы... мне за все заплатят!..
«Бах! Бах! Бах!» — серия выстрелов кладет конец старому году.
Когда облака рассеялись, раскрыв всю красоту высоких гор, сияющих белоснежными нарядами под лучами восходящего солнца, мы возвратились на аэродром. В календаре появилась первая отметка, сделанная красным карандашом. Начался новый, 1938 год. В 10.30 мы вылетаем на первое задание — обеспечивать прикрытие «чатос» над Теруэлем. В помещение штаба, где и без того тесно, набивается более двадцати человек — летчики двух эскадрилий. Мы проходим инструктаж и сверяем свои часы с командирскими. Дана команда: «По самолетам!» Все, как обычно, как будто не было нелетных дней в конце декабря.
Наконец в воздух взмывает сигнальная ракета, и мы снова испытываем столь желанное ощущение полета. Уже при взлете заметно долгое отсутствие практики: строй мы формируем с большим опозданием, и даже на высоте трех тысяч метров Пуиг не успевает занять отведенное ему место. Сарауса демонстративно показывает ему кулак, но это только сильнее действует на него — и без того нерешительного и нервозного. Мы набираем высоту, и незаметно слева появляется линия фронта. Зенитки противника открывают огонь — и два крупных, смертоносных снаряда звонко разрываются как раз в том месте, откуда секундой раньше выскользнул самолет Пуига...
«Чатос», сильно уступающие нам в скорости, летят на гораздо меньшей высоте. В своем строю пеленга они напоминают стаю журавлей, то и дело теряющихся из вида на фоне черной земли и ослепительно белого снега. Но вот столбы дыма и языки пламени точно указывают на их местонахождение. В крутящейся карусели воздушного боя трудно понять, сколько вражеских
самолетов и откуда они взялись! Убедившись, что поблизости нет «мессеров», мы на своих скоростных «москас», словно ястребы, набрасываемся на самолеты противника. Трассирующие пули наших очередей, как сверкающие шпаги, вонзаются в их машины, а кабины наших самолетов наполняются изысканными ругательствами в адрес пилотов врага. В середине этого кипящего котла раскрывается парашют, и мы спешим его прикрыть, даже не зная, — наш ли это или кто-нибудь из фашистов. Делаем мы это потому, что фашисты будут пытаться его расстрелять, — мы же никогда не уничтожаем беззащитных летчиков врага.
На земле видны результаты боя — пять или шесть пылающих точек. Теперь бой принимает иной характер — характер индивидуальных схваток. Каждый встречается лицом к лицу с противником, и теперь только личное мастерство пилота поможет одержать победу. Вот несколько итальянских «Фиатов» не выдерживают столь ожесточенного сражения, и вскоре нам видны только очертания этих фашистских самолетов, позорно скрывающихся в окутанной облаками дали. Другие отчаянно пытаются найти малейшую брешь в плотной стене нашей обороны. Так один из этих «Фиатов» довольно смело атакует Кортисо, и мы — четыре «москас» и один «чатос» — спешим ему на помощь: загоняем врага в «бутылку» и закрываем из нее выход, постепенно, словно за невидимую нить, вытягивая его к нашей территории. На каждую его попытку вырваться из окружения мы отвечаем очередью, — но фашист не перестает сражаться и пытается вырваться из окружения. На малой высоте он решается на опасный трюк и, сделав боевой разворот, выходит на «полубочку». Но при завершении маневра его настигает очередь с «чатос» Самбудито. Получивший свинцовую очередь в и без того изрешеченный фюзе-ляж, фашист неторопливо ищет себе место последнего пристанища. Мы же не отстаем от него, в любой момент готовые одарить его дополнительной серией очередей. Но вражеский самолет начинает рыскать и, снижаясь, утыкается носом во вспаханную землю. Его еще вращающийся винт делает большое углубление в земле, словно пытаясь спрятать самолет от нашего преследования. Место падения самолета я отмечаю на карте — ведь по документам или личным записям разбившегося пилота наша разведка, возможно, сможет добыть важные сведения о противнике.
Затем мы возвращаемся на аэродром, где уже все заняты подведением итогов. Из наших из этого воздушного сражения не вернулся Луис де Фрутос. На некоторых других самолетах отчетливо видны следы вражеских атак, но урон незначителен. Хотя... Мы уничтожили пять машин противника, но нам кажется, что наши потери гораздо больше. Ведь Фрутос нам дороже, чем вся итальянская авиация.
На двух автомобилях мы отправляемся к месту падения вражеского самолета. Сворачиваем с шоссе, ведущего на Теруэль, на проселочную дорогу, вьющуюся между одиноких пиний — высоких местных сосен с выступающими из земли узловатыми корнями, среди которых закрепились камни и зеленые густые кусты. Подъехав к вспаханному полю, мы глушим моторы и вылезаем из машин. Дальше нужно идти пешком около километра. Еще издали мы замечаем торчащий из земли хвост самолета с большим черным фашистским крестом. Затем появляются прожженный с одного бока фюзеляж, разбросанные по земле оторванные крылья и наполовину зарывшийся в землю двигатель. Но кабина пилота пуста — а на земле видны следы от ботинок беглеца. Мы начинаем погоню, достаем оружие и досылаем патроны в патронники, чтобы враг не смог застать нас врасплох на земле.
Однако, как только мы выходим за пределы поля, следы фашиста теряются. Как хорошие гончие, мы обследуем каждый куст, каждый большой камень, каждое поваленное дерево. Когда день начал уже клониться к вечеру, набрасывая на землю свою черную вуаль, и мы практически потеряли всякую надежду отыскать беглеца, где-то вдалеке вдруг слышится мужской плач. На несколько секунд мы замерли, внимательно вслушиваясь в каждый шум и в каждый шорох. Вдруг недалеко от нас покачнулись мощные ветви вековой сосны, и в ее глубине отчетливо проявилась грузная мужская фигура, одетая в кожаную куртку.
— На землю! —кричим мы ему. — Давай на землю!
Он не отвечает.
— Наверное, не понимает по-испански! — говорит Сарауса. — Посмотрим-ка, понятен ли ему вот этот язык?
Пуля, выпущенная из его пистолета, сбивает ветку прямо над головой фашиста. Звук выстрела приводит его в чувство, и фашист начинает громко кричать по-итальянски:
— Русские! Русские! Меня сбили русские! Меня, итальянского аса, сбили русские! Я видел ваши бороды и усы, русские!..
Спустившись с дерева на землю, итальянец больше не мог произнести ни слова. У него дрожали ноги, руки, тряслось все тело. Но постепенно он начал приходить в себя, осознавая, в какую передрягу на самом деле попал. Теперь он понимал, что мы не русские, а испанцы. Постепенно он стал успокаиваться, приобретать человеческий облик и наконец затараторил на своем итальянском языке о том, как он стал летчиком, асом, как за «подвиги» в Абиссинии сам дуче наградил
его крестом и лично повесил на грудь. Здесь, в Испании, он надеялся заработать второй крест, но Испания — это не Абиссиния, и здесь он сам получил по заслугам. Своими притворными слезами он пытается скрыть от нас то, что их дуче обманул их, пообещав еще одну легкую победу. А сейчас, чтобы оправдаться, вторит, что только русские могли победить его. И мы объясняем ему, что сбивать таких гадов, как он, нас научили русские, — и научили очень хорошо, как он убедился на своей шкуре.
— Посмотри, итальянец, вот тот парнишка, который сейчас держится так скромно, не веря своим ушам, что сбил итальянского аса, награжденного самим дуче, и победил тебя! — говорит Руис, показывая на Самбудио, который подходит, волоча по земле планшет со старыми картами.
— Русский! Он же русский!? — спрашивает итальянец на более-менее сносном испанском языке.
— Ну-ка, Самбудио, подойди! Скажи этой скотине, в каком русском городе ты родился!
Застенчивый парень не отвечает.
— Я уверен, что этим сволочам чуждо все святое! Они просто машины, умеющие только убивать! — вмешивается в разговор кто-то из ребят.
— Если они так боятся русских и считают нас русскими, так оно и к лучшему! Пусть боятся нас как огня!
— Пусть фашист теперь ответит, сколько он убил абиссинцев?
— Кто, я?
— А кто же еще?
— Я никого не убивал!..
— Не убивал?!. А крест у тебя за что?
— За что?.. За заслуги в бою...
— Тогда мы тебе повесим другой крест! Пускай не такой красивый, но тоже за твои заслуги!
— Нет! Только не это! Не надо!
— У него не будет такой великолепной огранки, и вырезан он будет из той самой сосны, на которой ты прятался!
— Пожалуйста, не надо! Ах, Мадонна!
— Вчера ты убивал ни в чем не повинных людей в Абиссинии, сегодня в Испании, а завтра ты отправишься еще в какую-нибудь страну? Мы навсегда избавим тебя от такого желания, ведь этому нас научил твой дуче.
— Ах, Мадонна! — повторил итальянец, нервно подергивая посиневшими от страха губами.
Возвращаясь на аэродром, мы продолжали шутить и смеяться над перепуганным до смерти итальянцем. В штабе мы передали его в надежные руки, и вскоре он обязательно будет обменян на кого-нибудь из наших...
Сражение за Теруэль продолжалось с декабря 1937 года по февраль 1938 года; в ходе этого сражения было сорвано новое наступление фашистов на Мадрид, куда после захвата Севера Франко перебросил 17 своих лучших дивизий; их поддерживали 600 орудий, 80 бомбардировщиков и большое число истребителей. В ходе сражения войскам республики удалось взять Теруэль, захватив много пленных и большое количество оружия и боеприпасов.
В конце февраля 1938 года, когда Теруэль снова был захвачен врагом, на фронтах наступило затишье. Мы выполняли обычные разведывательные полеты над вражескими позициями, углубляясь в тыл только на несколько километров. Встречи с фашистами в
воздухе заканчивались схватками, не вызывавшими больших потерь ни с той, ни с другой стороны.
27 февраля нашу эскадрилью перебрасывают в Ихар, 28-го — в Вильяр дель-Арсобиспо и в тот же день в Алькала-де-Энарес, чтобы 29-го числа возвратиться в Лирию. Кажется, что война закончилась, боевые вылеты прекратились и наступил долгожданный мир. В течение многих дней постоянных полетов мы побывали практически во всех уголках центрального нагорья Испании, облетев его с севера на юг и с запада на восток. Кажется, что повсюду, куда только ни упадет взор, нас окружает сплошная равнина. И только совсем далеко, когда мы взбираемся высоко и приближаемся вплотную к Мадриду, виднеются вершины Гвадаррамы, сверкающие своим белоснежным покрывалом под лучами ослепляющего солнца.
Небольшие холмы, нарушающие ровный рельеф равнин, практически не заметны с высоты трех тысяч метров: видны лишь вершины более высоких гор, которые переплетены между собой, словно косы юных девушек. Иногда с высоты можно увидеть, как одно из таких сплетений разрывается, и на его месте образуются зеленые горные луга. Зеркала небольших водохранилищ и озер, разбросанных по равнине и дающих жизнь окружающей их растительности, отражают яркие солнечные лучи, пуская по небу огромные солнечные зайчики. Эти озерца также зарождают небольшие речушки, петляющие в своем течении и пропадающие в степи из-за нехватки воды. Вода — это жизнь, и там, где ее нет, погибает и все живое. С высоты это видно особенно хорошо.
Во время перелета из Алькалы-де-Энарес в Лирию мы видим, как резко меняется окрестный пейзаж. Меняются краски, все приобретает новые формы и очертания. С высоты хорошо видна пестрая череспо-лосица: зеленые прямоугольники полей и садов перемежаются участками засохшего леса на холмах и возвышенностях. Селения, маленькие и одинаковые, состоят из одноэтажных домиков, теснящихся возле церкви. Сверху трудно различить дороги и улицы, но зато на серо-зеленом фоне окрестных полей и холмов в глаза бросаются огромные ветряные мельницы, когда-то прославившие Ла-Манчу на весь мир. Их белые крылья, развеваемые сильным ветром, вращаются, словно пытаясь оторваться от земли и подняться к нам.
Эти полеты еще больше укрепляли в сердцах наших молодых летчиков любовь к своей Родине, вызывали ненависть к мятежникам, оскверняющим ее землю и небо. Прекратив свои разбои на фронтах, немецкие Люфтваффе взялись за беззащитные города и селения. Сейчас их целью стала Валенсия. Днем противник совершает налеты на порт, вечером и ночью подбирается к городу и сбрасывает бомбы на рабочие предместья с единственной целью — убивать.
Первого марта в утреннее небо над Валенсией поднимаются три «москас». Срабатывает городская сирена, предупреждающая о воздушном нападении, и зенитные батареи открывают огонь. Но противовоздушная оборона работает из рук вон плохо: то ли совсем не умеет находить цели, то ли специально щадит врага. Нам никак не удается обнаружить фашистские самолеты, а на крыше одного из домов, расположенных рядом с портом, мы вдруг видим сигналы, посылаемые солнечным отражателем. Умно придумано! Это фашистский агент дает наводку своим бомбардировщикам, сообщая координаты важных объектов. На некоторое мгновение устанавливается полная тишина, и только вдалеке видны следы от разорвавшихся
зенитных снарядов — яркое напоминание об ошибках наводчиков.
В то время как наше внимание было отвлечено своей же зенитной артиллерией, пять итальянских бомбардировщиков «Савойя», прячась в пелене густого тумана, приближаются к городу со стороны острова Пальма-де-Майорка. Словно хищные акулы, они готовы нанести свой смертоносный удар. Вот уже видны их силуэты, отраженные в голубых, слегка волнующихся водах Средиземного моря, — это силуэты самолетов, несущих смерть жителям Валенсии. Их появление столь неожиданно, что у нас не остается времени на организованную атаку. Вражеские самолеты уже совсем близко подлетели к порту. Нужно срочно действовать, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они выполнили свою задачу и разбомбили стратегически важный порт. Позабыв о собственной безопасности, мы бросаем свои самолеты в самое пекло, чтобы успеть перехватить врага еще до того, как он достигнет волнорезов. Практически одновременно с противником мы открываем огонь и, уходя в боевой разворот, пытаемся избежать трасс его пулеметов. Еще с большим гневом и ненавистью к врагу мы повторяем атаку. Она совершается на развороте, когда противник уже собирался начать удирать, «оголив» свои уязвимые места. Одному из вражеских самолетов наше угощение «приходится не по вкусу». Извергая черный дым, он начинает сбрасывать бомбы, которые взрываются под самым его носом, словно раскрывая ему путь в морские глубины. Бомбы рвутся примерно в пятистах метрах от порта.
Сарауса, наш отважный командир, как ястреб, снова и снова повторяет атаки, нападает на врага, увлекая нас за собой в открытое море, чтобы до конца преследовать удирающих воздушных пиратов. Посте-
пенно самолеты, увлеченные боем, начинают терять высоту, спускаясь к голубым водам необъятного моря, посреди которого где-то за горизонтом, спрятанные за плотным туманом, расположились Балеарские острова. Следует ожидать, что на наши головы могут свалиться истребители противника! До воды остается всего три тысячи метров, и кажется, что мы вот-вот коснемся водной глади крыльями наших машин. Погоня продолжается, и начинает отставать другой вражеский самолет. Мы, с таким нетерпением ждавшие этой возможности, не упускаем ее — и в следующее мгновение пускаем в него свои очереди. Из хвоста бомбардировщика вырывается дым, и уже с короткой дистанции мы расстреливаем врага последними патронами. Противник на полном ходу влетает в спокойные воды Средиземного моря, поднимая водяной столб, брызги которого долетают до разгоряченных «тел» наших самолетов. Хвост дыма, как вестник его гибели, остается на поверхности воды, в которой исчез самолет.
Вдали уже видны фашистские истребители, несущиеся нам навстречу. Не дожидаясь их, мы прекращаем бой и поворачиваем обратно. Только сейчас мы понимаем, как далеко забрались, увлекшись погоней за бомбардировщиками. Летим мы на небольшой высоте. Повсюду нас окружает море, и кажется, что мы летим в какой-то пасти огромного зверя, проглотившего нас вместе со всеми нашими страхами и переживаниями. Экономя горючее, мы понижаем обороты двигателей, а курс берем точно на запад. В такой обстановке время течет необычайно медленно, а самый незначительный шум в двигателе (на который в бою ты и не обратил бы внимания) заставляет быть в постоянном напряжении.
Вдали начинают проступать очертания берега,
вскоре под нами появляются сады и парки Валенсии — и мы облегченно вздыхаем полной грудью. На бреющем полете, который так по душе нашему командиру, мы прибываем на аэродром; стрелка-указатель горючего стоит на нуле. Сараусе удается нормально посадить самолет, но посередине посадочной полосы глохнет мотор. Марсиано Диасу не хватает всего нескольких метров до твердой земли, него самолет приземляется прямо на кусты — рвется ткань на плоскостях самолета, ломается контрапланка руля высоты. Я захожу на взлетно-посадочную полосу уже после остановки двигателя и, резко теряя скорость, касаюсь колесами земли перед самым носом машины Диаса.
Март 1938 года. Валенсия теперь живет другой жизнью. На улицах много военных, окна в жилых домах теперь закрываются изнутри большими листами черной бумаги, а на стекла наклеиваются желтые кресты. Все это делается с целью светомаскировки, чтобы врагу было труднее ориентироваться в городе. На площадях созданы бомбоубежища, во дворах отрыты траншеи, мешки с песком загораживают узкие проходы в дома, а фары машин выкрашены в черный цвет. Жители уже привыкли к пулеметным очередям и стрельбе зенитных орудий. Продовольствия не хватает, но на улицах еще много хорошо одетых сеньоров, посещающих кафе, рестораны, кино и театры. Среди них встречается много людей, которые радуются, когда республиканские войска несут потери.
За несколько дней до нашего прибытия три военных фашистских корабля обстреляли город из тяжелых орудий. Стреляли они без определенной цели: по порту, по улицам, по площадям, садам, отелям, школам,
госпиталям — в городе нет ни одного военного объекта. В результате этого обстрела погибло много невинных людей, оказались разрушенными городские здания, под обломками которых до сих пор много погибших и раненых. По ночам фашисты осуществляют свои безжалостные авианалеты, обстреливая самые густонаселенные районы города с единственной целью — убивать ни в чем не повинных людей. Они пытаются деморализовать население, напугать его, но добиваются обратного. Дух народа только крепчает, а желание отомстить растет с каждым подобным днем, с каждой подобной ночью. Люди начинают отчетливо осознавать, что фашизм несет в их дома смерть и несчастье, что это разбой, насилие, вандализм, агрессия. С ним надо бороться решительно и беспощадно — и отплачивать той же монетой.
После того как мы дали отпор фашистской авиации, сбив два бомбардировщика, Валенсия вздохнула с облегчением. Кажется, что город возвращается к нормальной жизни, но все же напряжение не спадает. Население знает о наших успехах, поэтому нам доставляет удовольствие пройтись по улицам одетыми в синие штаны и кожаные куртки с эмблемой пилота на груди. Это единственная форма, которую мы носим и в полетах, и на земле. Настоящую уставную форму носят механики и большинство персонала авиационного министерства. Но должны же мы как-то отличаться от них?
По вечерам, когда заканчиваются дневные полеты, осуществляемые нами ежедневно в ожидании новых встреч с фашистами, мы направляемся в город: в кино, кабаре, театр или просто знакомимся с валенсийскими красавицами. Сегодня мы веселой гурьбой вваливаемся в кафе, находящееся позади площади Эмилио Кастельяра. Сегодня воскресенье, и все столики заняты. Люди спокойно играют в домино, пьют коньяк — как будто и вовсе не было войны. Но Сарауса, наш горячий командир, не может просто смотреть на это. Он достает пистолет и говорит:
— Посмотрим-ка, как нам сейчас освободят столики эти элегантные сеньоры!
Словно ураган пронесся по этому местечку, и мы спокойно занимаем освободившиеся места, выпиваем несколько рюмок коньяка, и каждый уходит по своим делам. Меня уже давно ждет моя очаровательная валенсийка, которая живет на окраине города. Я прыжком заскакиваю в уходящий трамвай, но через несколько минут слышен вой сирен, оповещающий о ночной тревоге. Мне нужно срочно возвращаться назад!
До центра города, где обычно стоят наши машины, я добираюсь к полуночи. Но тех уже и след простыл. На улицах повсюду темно и пустынно. Изредка виднеется какая-нибудь заблудившаяся фигура человека, перебегающего с одной стороны дороги на другую. Я обхожу все гостиницы, но все переполнено. В эту минуту меня одолевает сильная тоска, — вой ночной сирены невыносим. Завернув за угол, в слабых лучах тусклого уличного фонаря я вижу длинную тень человека. Он идет, прижимаясь к стенам, пряча голову от осколков зенитных снарядов, которые время от времени звонко цокают о тротуар и мостовую. Я кладу ему руку на плечо, пытаясь остановить, и спрашиваю:
— Не знаете ли, где можно остановиться на ночь?
Некоторое время человек стоит молча, обдумывая мой вопрос. Затем он делает жест рукой, показывая мне следовать за ним, и мы вместе куда-то идем в полной тишине, не обронив ни единого слова. Мы выходим на площадь, почти на ощупь пересекаем несколько улочек и входим в узкий переулок, застроен ный большими домами. В темноте я боюсь отстать от своего спутника и держусь совсем рядом. Но его намерения мне также не известны — поэтому я достаю пистолет из кобуры и перекладываю его в карман.
В полной темноте мы заходим в подъезд какого-то дома и по лестнице, держась за стены и сломанные перила, поднимаемся на восьмой этаж. Электричества нет, поэтому звонок не работает. Мужчина стучит кулаком в дверь — только ему известно, что скрывается за порогом этой квартиры. На его стук отвечают приятные женские голоса. Они так близко, что кажется, женщины все время ждали его за дверью и никуда не отходили. Мой спутник что-то отвечает, но так тихо, что мне совсем ничего не понятно, что он говорит. Вдруг дверь отворяется, и на пороге, освещенном колеблющимся пламенем свечи, нас встречает красивая девушка. Глава семьи представляет мне свою супругу и двух дочерей. В полутьме мне кажется, что они одного возраста. Женщины сразу же осыпают меня вопросами, и я не успеваю дать им на них ответы. Все трое чувствуют себя польщенными моим визитом и называют меня «ангелом, ниспосланным им провидением». Они не знают, как угодить мне, а я от всего отказываюсь. Я чертовски устал! Наконец, когда уже было далеко за полночь, меня отводят в спальню, и старшая дочь с гордостью уступает мне свою кровать. Только коснувшись головой подушки, я сразу же засыпаю, не выпуская из рук пистолета.
Утром, когда первые лучи солнца пробиваются через нежно-розовый тюль на окне, в комнату, где я сплю, входит Анхелина — девушка, которая уступила мне свою кровать, — и ставит на ночной столик поднос с завтраком. На мгновение мне кажется, что я снова в кругу семьи, я забываю о войне... Но мои мечты быстро заканчиваются, и я возвращаюсь к реальности.
В эскадрилье уже беспокоятся обо мне, что вполне естественно в эти суматошные военные времена. Нужно скорее возвращаться...
9 марта 1938 года из Лирии, Кампорроблеса, Алькубласа, Сагунто и Барракаса срочно поднимаются в воздух все эскадрильи истребителей «москас» и «чатос». Пролетая над фашистской территорией, они берут курс на северо-запад, к Эскатрону. Четыре эскадрильи приземляются на этом аэродроме: две «чатос» под командованием Комаса и Моркильяса и две «москас» под командованием Клаудина и Сараусы. Две другие, укомплектованные советскими летчиками, приземляются в Каспе.
Размеры нашего импровизированного аэродрома настолько малы, что на нем не помещаются все самолеты, и нам приходится решать сложную задачу по их размещению. Последние самолеты приземляются уже после захода солнца, и мы с трудом расставляем их, ломая ветви оливковых деревьев. Около сорока самолетов мы кое-как расставляем по всему периметру аэродрома, не успев их заправить топливом и провести технический осмотр, так как механикам приходится добираться сюда попутным транспортом по переполненным беженцами дорогам. Лишь несколько солдат выставлены на охрану самолетов. Уставшие от длительного перелета пилоты еле передвигают ноги, облаченные в тяжелые армейские сапоги, и по пыльной дороге направляются в село, бросая тревожные взгляды на самолеты, оставленные без надлежащей охраны.
В качестве ночлега для летчиков специально отведен старый овин, в дверных проемах которого до сих
пор видны остатки муки, приготовленной из различных сортов зерна. Но нас это совсем не смущает. Здесь мы вспоминаем о былых счастливых днях, когда на испанской земле был мир. На импровизированной кухне мы разогреваем консервы, грызем сухари. Эта еда особенно хороша, когда с раннего утра во рту не было ни крошки! После ужина ни у кого не возникает желания пройтись по деревне. Мы садимся в углу большой комнаты и молча смотрим на огонь, мирно горящий в печке, которая занимает чуть ли не четверть комнаты. Постепенно летчики начинают расходиться. Спотыкаясь об нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на чердак, где между стропилами установлены раскладные походные кровати, они поднимаются наверх.
Ночью прибывает отряд наземного персонала. Механикам, оружейникам, мотористам и поварам спать негде, и они забираются в машины, чтобы провести остаток ночи там. На рассвете, так и не отдохнув, они приступают к осмотру боевых машин. У них даже нет времени, чтобы переодеться. Утром самолеты должны быть готовы к вылету.
Свежий весенний ветер дует в окна, и не хочется подниматься из теплой постели. Но он уже доносит до нас запах бензинового выхлопа. Это означает, что некоторые самолеты уже подготовлены, и нам нужно приступать к исполнению собственных обязанностей. Мы неохотно поднимаемся с кроватей. У входа в нашу новую казарму стоит каменное корыто для скота, в котором плавают золотистые перья местных петухов, так рьяно оповещавших нас на рассвете о том, что нужно вставать. В нем мы набираем воду в ладони и помогаем друг другу умыться.
Погода сегодняшним утром нас по-настоящему балует. Мягкая и светлая ночь еще не успела покинуть землю, и все видно в серебристом лунном свете. В местных домах начинают загораться лампы: люди собираются отправиться на работу в поле. Женщины замешивают лепешки из кукурузной муки и тут же их пекут в разогретых печах, расположенных прямо во дворах. На аэродром мы прибываем, когда в небо навстречу яркому солнцу взмывают стайки степных жаворонков, а красавицы-куропатки со своими яркими кружевами на воротничках ревностно перекрикиваются, оповещая друг друга о наступлении утра.
Самолеты стоят в ожидании заправки горючим. Цистерна с бензином медленно движется от одной «моски» к другой. «Чатос» будут заправляться во вторую очередь. Мы становимся рядом с нашими самолетами или садимся на щитки шасси и, пока есть время, разворачиваем пакеты с завтраком, специально приготовленным для нас девушками-поварами. Во всем чувствуется дыхание войны, но сегодня погода, кажется, предлагает нам забыть об этом — столь прекрасно утро весеннего дня! Может быть, поэтому некоторые, получая завтрак из рук девушек, пытаются в шутку обнять их. Девушки краснеют, но молчат, понимая, что с нашей стороны это ухаживание всего лишь дань весне.
На горизонте, там, где день прощается с ночью, почти у самой земли, мы едва различаем точки летящих в нашем направлении самолетов. К нашему аэродрому приближаются две эскадрильи бомбардировщиков «Юнкерс-88». Одновременно кто-то точно указывает им наше месторасположение, пуская сигнальную ракету из укромного места. Описав полукруглую траекторию, своим красным шлейфом она точно указала на аэродром, упав прямо в центр летного поля, где и лежит, дымясь и разбрасывая искры.
В суматохе мы быстро заводим моторы и, еще не успев надеть летные очки, стремительно взмываем в
небо. Механики едва успевают убрать колодки, подложенные под колеса наших самолетов. Один за другим, с самыми короткими интервалами наши самолеты поднимаются в воздух, но враг уже настолько близок, что сброшенные им бомбы все же не дают взлететь двум «москам». Обслуживающий персонал и оставшиеся на земле летчики бросаются в укрытие. Кто-то из них прячется среди обломков скал и за склонами горы. Ни один самолет из группы «чатос» так и не поднялся сегодня в воздух — из-за отсутствия горючего...
Сбросив несколько бомб на наш аэродром в Эскатроне, фашистские «Юнкерсы» берут курс на Каспе и, пролетая вдоль устья реки Эбро, пытаются оторваться от нас. Мы же, стараясь выжать максимум из моторов наших самолетов, бросаемся за ними в погоню, чтобы перерезать фашистам путь до того, как они доберутся до намеченной цели. Расстояние до вражеских самолетов не позволяет нам открыть прицельный огонь, но желание сообщить нашим товарищам в Каспе о надвигающейся опасности столь велико, что мы все равно начинаем стрелять — может быть, звук наших выстрелов долетит до них и послужит сигналом тревоги.
Мы находимся под фюзеляжами вражеской эскадрильи, вырвавшейся вперед. Девять машин другой эскадрильи врага немного отстали. Пять «москас» одновременно открывают огонь по противнику, уже начавшему беспорядочно сбрасывать свои бомбы. Несколько секунд мы провожаем их взглядом и, убедившись, что бомбы не достигают цели, возобновляем атаку, нанося в этот раз удар по тем самолетам, которые еще не успели сбросить свой смертоносный груз. Пять наших истребителей все ближе подбираются к хвостам бомбардировщиков противника и открывают огонь. Вражеские очереди, пущенные в ответ, едва не достигают нас. Но первое же попадание в «Юнкерс»
оказывается для него фатальным: мощный взрыв разносит полсамолета. Взрывная волна вместе с обломками бомбардировщика отбрасывает нас в сторону. Другому «Юнкерсу» взрывом отрывает крыло, он входит в штопор, разламываясь в воздухе на куски. Оторванное взрывом крыло, словно запоздалый осенний лист, кружится в воздухе в поисках своего места на земле. На месте падения бомбардировщика поднимается черное облако дыма.
Все самолеты противника сбросили свои бомбы, не долетев до Каспе, и теперь пытаются улизнуть от нас, уходя в пике — слишком крутое для машин этого типа. Мы сразу же устремляемся за ними, но с высоты сваливаются «Мессершмитты», поливая нас свинцовым дождем. Оказывается, мы не заметили их потому, что они поджидали нас на большой высоте, — и теперь, пикируя практически вертикально, «Мессершмитты» направляют на нас мощный огонь своих пулеметов.
С трудом увернувшись от первых очередей, мы продолжаем бой. Один из атакующих фашистских истребителей отделяется от основной группы, повторно заходя на маневр. Но точная пулеметная очередь, пущенная Сараусой, навсегда охлаждает его намерения. Пролетая рядом с нами, Сарауса демонстрирует нам свою улыбку победителя. Следуя примеру командира, мы выжимаем из «москас» предельную скорость. Когда фашисты понимают, что им не удастся оторваться, они разворачиваются, чтобы сразиться с нами лицом к лицу. От резкого набора высоты, на который нас вынудил враг, дрожат крылья, с трудом выдерживая сильнейшие перегрузки. Придя в себя после головокружительной смены направления полета, мы обнаруживаем себя среди трасс противника. Я ищу глазами самолеты Сараусы, Ариаса, Пардо,
Диаса, но они смешались с другими «москами». Сверху один из «Мессершмиттов» посылает в меня длинную очередь, пули из которой пробивают фонарь и проходят в нескольких миллиметрах от моего лба.
Положение наших самолетов все усложняется, летчики маневрируют, чтобы не попасть под пулеметный огонь врага, совершая трудные горизонтальные и вертикальные виражи, бочки и другие фигуры высшего пилотажа. На этот раз превосходства противника не чувствуется, и он вынужден прибегнуть к тактике отхода, используя свое преимущество в скорости. После поражения, которое мы нанесли им в небе над Теруэлем, фашисты используют эту тактику вовсю: спускаются в длинном пике с высоты, на большой скорости делают заход и вновь уходят на полной скорости. Не выдерживая честного боя, они подло атакуют — и тут же пытаются уйти от преследования.
«Мессеры» вынуждают нас подниматься на большую высоту, где у них будет бесспорное преимущество: у них более мощный мотор, у пилотов есть радио, обогреватель кабины и кислородные приборы. На наших же «москас» установлены моторы, которые лучше всего работают на высоте четыре тысячи метров, и у нас нет радио и кислородных приборов. Но при всех преимуществах, «Мессершмитты» очень осторожны и только ждут какой-либо нашей оплошности. Однако у нас не хватает топлива — бой был очень долгим. Поэтому мы берем курс на Эскатрон и удаляемся. Позади нас продолжается схватка, в которой участвует сержант Хуан Бош, оставшийся один на один с «Мессершмиттом». Для оказания ему помощи у нас не хватает горючего, бой был очень долгим, — но мы уверены в его победе.
В это время на другом краю неба, там, откуда мы прилетели, фашистская авиация бомбит наш аэро-дром. Клубы черного плотного дыма поднимаются навстречу белоснежным облакам. Вокруг небольшого аэродрома сосредоточилась целая эскадрилья «Юнкерсов-87». Приближение «москас» заставляет врага прекратить свой бесчинный налет и повергает их в бегство. Но аэродромное поле выглядит как после сильного землетрясения. Людей нигде не видно. Повсюду воронки от бомб, яркое пламя, гарь и дым. Красный флаг является сигналом, запрещающим нам посадку на аэродром. Но у нас осталось слишком мало времени для того, чтобы искать другое место для приземления!
Наземный персонал начинает выходить из убежищ и собирается на поле, взволнованный тем, что кто-нибудь может погибнуть при заходе на посадку. Правый борт фюзеляжа самолета Перейро весь в огне. Фашистская пуля пробила бензопровод, ведущий от бака к манометру. Из пробоины струей бьет топливо, вспыхнувшее от высокой температуры выхлопных газов. Опасность велика — пламя в любой момент может охватить весь самолет. Из-за малой высоты полета летчик не имеет возможности выпрыгнуть. Он отстегивает привязные ремни, чтобы постараться покинуть горящий самолет сразу же, как окажется на земле, поднимает очки на лоб, чтобы не повредить глаза, и, мысленно прочерчивая для себя линию приземления, среди воронок, заходит на посадку. Когда самолет уже бежит по полю, механики с огнетушителями бросаются его тушить...
Все остальные машины приземляются благополучно. Похоже, что на сегодня все кончено. Но наше ликование прерывается гулким шумом двух моторов, работающих на предельных мощностях. В небе появляются два истребителя: один из них грозно преследует другой. Впереди «Мессершмитт» со своим длин-ным фюзеляжем, за ним почти вплотную «моска» Хуана Боша, но... почему он не стреляет, а практически рубит врага винтом? Может быть, кончились боеприпасы?
На бреющем полете они проносятся над аэродромом и теряются из виду в широкой и глубокой долине реки Эбро. После нескольких секунд напряженного ожидания до нас доносится звук пулеметных очередей, и наступает тишина. Следующее мгновение кажется нам целой вечностью. Мы остаемся неподвижными в ожидании дальнейших событий и смотрим на кромку горного хребта. Наконец из-за нее гордо появляется тупой нос «моски». Пилот над летным полем празднует свой успех, пролетая на малой высоте и свечкой поднимаясь в ясное небо.
Пока баки наших машин заливают горючим, а пробоины на самолетах залатывают, мы отправляемся на место, где на арагонской земле немецкий фашист закончил свой путь убийцы. Древняя скала, растрескавшаяся от солнца, ветра и воды, стала последним прибежищем для этого насильника-тевтонца. Рядом со скалой повсюду разбросаны остатки самолета и останки пилота, кругом пятна машинного масла и крови.
Хуан Бош не скрывает своей радости по поводу победы над матерым немецким стервятником. Он так же молод, как и мы, но тяжелая и изнурительная работа в поле сделала свое дело, и Хуан выглядит старше своих лет. Небольшого роста, с большой головой на широких плечах, с толстыми губами, на которых часто играет детская открытая улыбка, он похож на андалузских погонщиков мулов — особенно своими короткими кривыми ногами и глазами. Характер у него спокойный и уравновешенный. Но, несмотря на это, Хуан не лишен чувства юмора и всегда готов ответить на подобный вопрос: «Хуан, почему у тебя такие кривые ноги?» — «Это потому, что мой отец был кавалеристом!»
Он никогда не обижается, когда мы рассказываем ему какой-нибудь анекдот, подшучивая над размерами его головы. Иногда, когда летчики затевают бурные споры, он отходит в сторону и просто молчит, думая о чем-то своем. Но сегодня другое дело! Сегодня всегда молчаливый парень не намерен молчать. Радость переполняет его душу.
— Понимаешь, я уже возвращался на аэродром. Боеприпасы были почти на исходе... Направление я держал на дым, поднимавшийся с летного поля... Дым был везде — в долине реки, на склонах холмов, в оливковых рощах... Не так чтобы я был очень уверен в направлении — везде одна серая дымка, почти ничего не видно, да еще и топливо на исходе... Сколько времени в полете — не знаю, ведь забыл посмотреть на часы при взлете. А стрелка на манометре бензобака показывает почти ноль. Вдруг очередь сверху — поднимаю голову, а там «мессер» валится на меня. Времени-то всего и было, чтобы потянуть ручку на себя и поднять большой нос «моски» ему навстречу... А три пули мне все же разбили ветровой козырек. Думал, «мессер» как всегда сделает неожиданный заход — и бежать... Однако нет! На этот раз нет! Немец понял, что промазал, и снова поднял свой самолет вверх, чтобы исправить свою ошибку. А так как у меня не хватало скорости, я остался внизу, но проследовал за ним... он начинает искать меня, а я подбираюсь все ближе и ближе к хвосту... И вот когда он подумал, что я сбежал, и начал медленный спуск, как oни это обычно делают, в сторону запада... Он шел так близко, что у моей «моски» задрожали все несущие поверхности!
— А почему ты не дал по нему очередью снизу, прямо в открытое «пузо»?
— И что ж ты будешь делать?.. Говорю ж тебе, что целиться я старался в него наверняка: так, чтобы не ошибиться, как он. Я взял его на мушку, выбрал точный курс, все сделал с большой осторожностью и аккуратностью, чтобы он меня не заподозрил. Нажимаю на гашетку и... ни одного выстрела. Пулеметы заело. А в это время вижу, как он поворачивает голову: мы так близко, что я вижу зеленый цвет резины на его очках, а выхлопные газы его самолета наполняют гарью мою кабину. Фашист сразу же дает газ на всю катушку, я — то же самое. Сначала он немного оторвался, но потом мой жеребец разогнался, и мне показалось, что я его вот-вот достану винтом, разрублю ему хвост на куски. Пока мы снижались в почти вертикальном пике, я успел перезарядить пулеметы. Затем мы выходим из пике, огибая гору с наклоном девяносто градусов, почти касаемся камней. Он пытается уйти, виляя из стороны в сторону... я за ним. Он устремляется в русло реки, сбивая верхушки камыша, — я за ним. Вылетаем на равнину. Вдруг вижу — наш аэродром с горящими на нем «чатос». Ну, думаю, фашистская гадина, дожму тебя во что бы то ни стало! «Свои рядом — не подкачай, Хуан! — говорю я себе. — Не уйдешь, проклятый! Куда бы ты ни делся, везде достану!» Беру его на прицел, уверенной хваткой нажимаю на гашетку и... одна, вторая пулеметная очередь — и все в цель! Враг встрепенулся, весь затрясся и на всем ходу вмазался в скалу. Да вы все видели сами! Его хвост с большим черным крестом упал в реку. Ребята! Сколько ж я пережил с этим каброном!
— Все отлично, Хуан! Ты сегодня действительно показал свою храбрость и отвагу, но твои «штучки» на малой высоте, прямо у самой земли — это хорошим не кончится, пусть бы ты сбил и пять самолетов противника! Это нарушение дисциплины и установленного
порядка. На этот раз я тебя прощаю, но в другой раз — намылю шею! — грозно говорит Сарауса, и непонятно, говорит ли он это всерьез или, как всегда, шутит.
Итог этого дня — в пользу фашистов. Им также могут гордиться те, кто отсиживается в Министерстве авиации, кто отдал этот бестолковый поспешный приказ: сосредоточить большое количество наших самолетов на не подготовленных для этого аэродромах. Своей цели фашисты достигли, хотя и частично: мы потеряли три самолета на земле и ни одного в воздухе. Шесть наших машин подлежат ремонту. Враг же начистую проиграл все воздушные бои, потеряв три самолета. Конечно, их потери вскоре будут восполнены, им привезут новенькие истребители и бомбардировщики из Германии, но наш моральный дух им не сломить. Да, пока за ними превосходство в силе: в количестве самолетов. Но за нами — желание победить...
Наша пехота постепенно сдает свои позиции, и мощные силы танков врага наступают, все ближе и ближе подбираясь к Эскатрону. Командование принимает решение о переброске трех эскадрилий наших самолетов в Каспе. Вечером машины поднимаются в воздух и берут курс на этот город. Отступление имеет такой же поспешный характер, как и наше вчерашнее наступление. Перед этим вынужденным отступлением мы сжигаем оставшиеся не отремонтированными самолеты, ничего не оставляя врагу.
На булыжной площади Каспе уже не видно прегонеро — глашатая, который сообщал известия и распоряжения алькальда и анархистской организации ФАИ.
По узким улицам уже не прогуливаются стройные красавицы в разноцветных, с длинными рукавами мантильях — ничего не осталось от мирной жизни: все торопятся эвакуироваться, уйти в тыл.
Наши самолеты поднимаются только для того, чтобы прикрыть линию фронта, — хотя ее уже почти нет. Сверху нам видно, как отдельные подразделения нашей пехоты закрепляются на новых позициях, чтобы сдержать натиск врага и дать возможность отступить своим частям. Дороги переполняют люди, военная техника, домашние животные — все стремительно отступают, словно подхваченные вихрем. Враг пытается прорваться к морю через арагонские провинции и Каталонию. Атакует он тремя группами: испанской, итальянской и марокканской. Завтра, 12 марта 1938 года, фашисты будут в Каспе. Авиация противника в очередной раз будет пытаться задержать наши войска, нанося беспощадные удары по эвакуирующемуся мирному населению и нашей пехоте...
Во время часового полета над линией фронта перед нами предстает картина, лишенная всякой определенности, — на земле все смешалось: пушки и женщины, брошенные винтовки и потерянные в ходе отступления дети, бродячие ослы и наступающие танки. Но зато в качестве подкрепления, чтобы не позволить бомбардировочной авиации противника застать нас врасплох, как это было вчера, к нам прибывает эскадрилья под командованием Дуарте. Весь день проходит в напряжении — пока одна эскадрилья в воздухе, другие дежурят на земле. Однако сегодня ни бомбардировочная, ни истребительная авиация противника, укомплектованная немецкими летчиками, так и не появляется. Проходит тревожная и полная забот ночь. Дальнобойная артиллерия врага ведет беспрерывный
огонь. Снаряды пролетают, едва не попадая в близлежащие дома, то и дело приземляясь на дорогу, взрываясь и разрушая проезжее полотно. Оттуда слышатся крики людей, заглушаемые шумом поспешно уезжающих машин. Даже розовый цвет зари после тяжелой ночи не радует нас. Все вокруг окутано серой пеленой пыли, поднимающейся с дороги, по которой поспешно передвигается военная техника.
Из Альканьиса наши части вывозят пятьдесят артиллерийских орудий, и враг всеми силами пытается этому помешать. Нам ставится задача прикрыть с воздуха отход артиллерийских частей и пулеметным огнем задержать передовые отряды врага. Противник уже занимает Каспе, Альканьис, Сариньену, Барбастро...
Эскадрильи «чатос» и «москас», поочередно страхуя друг друга, прижимают врага к земле. Сверху мы прикрываем «чатос», а когда наступает наша очередь, меняемся местами и, отыскивая врага, затаившегося среди каменных глыб, в кюветах дорог, в расщелинах горных склонов, поливаем его пулеметным огнем. Сейчас наша задача — не позволить противнику внезапно напасть на первую эскадрилью «чатос» под командованием Моркильяса. В ее состав входят летчики Кольво, Льоренте, Ороско, Сагасти, Фео, Миро, Виньяльс, Барберо, Сория, Агильяр, Монтес, Бруфау, Диас. Во время второго вылета к нам присоединяются две эскадрильи советских летчиков. Их лица мы едва успеваем различить в ходе полета, но воевать рядом с ними для нас означает воевать рядом с самыми надежными друзьями. Мы всегда видим их в самых опасных и ответственных местах. Характерная черта наших советских друзей-летчиков — никогда не уклоняться от боя, в любую минуту приходить на выручку товарищу, как бы ни было трудно самому. Не только
опыт, но и их самоотверженность, беззаветная отвага передаются нам.
В тот момент, когда мы меньше всего ожидали атаки противника — в момент, когда «чатос» делают последний заход и эскадрильи меняются местами, — в небе перед нами появляется больше полусотни «Фиатов». Они быстро приближаются, и завязывается жаркая схватка. Руки крепко сжимаются на ручках управления самолетами, пальцы впиваются в гашетки, заставляют пулеметы выпускать огненные стрелы, стремящиеся подрезать противника на одном из разворотов. Фашисты недооценили храбрость и волю к победе наших летчиков — и теперь расплачиваются сполна. Бой ведется почти у самой земли. «Чатос» со своими превосходными маневренными характеристиками и безграничной отвагой пилотов повисают на хвостах у «Фиатов». Но постепенно жар воздушного сражения спадает — фашисты, как всегда, обращаются в бегство. Мы теряем один «чато», фашисты — пять машин: таков исход этого боя. Для нас эти результаты не утешительны — мы простились с еще одним боевым товарищем, смело отдавшим свою жизнь в борьбе против беспощадного противника. Приземляться приходится в Лериде — в Каспе наши войска уже сдали свои позиции. Что ж, отступая на земле, мы отступаем и в воздухе.
Но при посадке мы теряем еще два самолета. Кано резко сбрасывает газ, и его самолет, еще не долетев до взлетно-посадочной полосы, резко ударяется о землю и разваливается на куски. У другого пилота — Хуана Роса — при приземлении ломается шасси, и самолет, потеряв опору, опрокидывается на крыло. Миллионы сверкающих искр от жесткого соприкосновения разгоряченного металла и каменного полотна освещают аэродром...
У Лериды богатая история: соперничество между римскими полководцами Цезарем и Помпеем, затем борьба испанцев против французских оккупантов в начале XIX века... А сейчас уже новейшая история отводит важное место этому городу: на этот раз в борьбе против фашистских орд. Древний город готовится к отпору врагу. По его оживленным улочкам к центру города направляются мужчины и женщины. Плохо вооруженные, не всегда одетые по форме, со свернутыми одеялами, закрепленными на спине плечевыми ремнями, но бодрые духом, они движимы желанием сражаться и убеждены в правоте своего дела. Ребятишки цепляются за проходящие военные машины, бегут рядом с ними, кричат что-то, создавая еще больший шум. Мы, летчики, отвыкшие за время войны от пребывания на земле, полными легкими вдыхаем аромат весны, которая набирает полную силу. Этот аромат олицетворяет непреодолимое желание жить! В наших сердцах он превращается в ненависть к захватчику, который пытается лишить нас самого дорогого — счастья вновь и вновь переживать этот прекрасный момент.
Передовые части противника, занявшие Каспе, нацелились теперь на Файон, Маэлью, Бухаредас и выходят на рубеж реки Эбро в районе Макбенсаса, плодородные земли которого орошаются теперь не водой, а кровью. Эти земли уже давно не обрабатываются, поля не засеиваются, сады не ухожены. Однако все вокруг начинает зеленеть и расцветать под яркими лучами весеннего солнца.
Где-то на самом краю аэродромного поля, на охапке прошлогоднего сена, Сарауса с вечно насмешливым выражением лица раздает нам распоряжения на завтрашний день. Вылет намечен на 9.00.
— Завтра будем прикрывать бомбардировщики,
цель которых — вражеские войска на переправе через реку Синка.
— Насколько я понял, — вмешивается Пардо, — бой будет довольно ожесточенным?
— И не только ожесточенным, но и диким, безжалостным! Как битва двух бойцовых собак, сражающихся не на жизнь, а на смерть.
— Кому же в этот раз поручат бомбардировку, «Наташам»?
— Нет, в этот раз мы будем прикрывать скоростные бомбардировщики из авиационной эскадрильи «Катюшкас»(«Катюши»). Командует этой эскадрильей капитан Мендиола. А пилоты у него — ребята с нашего курса: Аркимедес, Майораль, Карбачо, Сепульведа, Албите, Миньяна и другие. Они научились удачно находить проходы в заградительном огне противника и точно выходить к цели. Их не страшит ни зенитная артиллерия противника, ни его истребители! Наши ребята готовы наброситься на врага, словно дикие львы на свою дичь!
Капитан Агирре из штаба эскадрильи сообщает нам точные координаты места, где мы должны встретиться с нашими бомбардировщиками. Встреча должна состояться на высоте три тысячи метров, а потом все пойдет уже по намеченному плану, только мы полетим не на Каспе, а на Борхас. Наша задача — прикрывать «чатос» во время их налетов на вражеские окопы, «Наташ», совершающих свои надменные полеты, и теперь еще и загадочных «Катюш». Это самые большие скоростные самолеты в нашей авиации. Мягкий рокот моторов этих машин похож на шум дальнего горного источника. Они очень подвижны в бою, маневренны.
4-я эскадрилья «москас» будет находиться на малой высоте в зоне огня зенитной артиллерии. Две советские эскадрильи (3-я и 2-я) займут самые ответственные участки — слева и справа выше всех. Эскадрилья Клаудина будет прикрывать «Катюш» с тыла, находясь на той же высоте, что и они. Тридцать шесть истребителей охраняют строй бомбардировщиков! Мендиола берет курс на юго-запад и начинает набор высоты. Солнце освещает нам путь, и с нашей позиции хорошо видны впереди идущие машины, отражающие своими металлическими крыльями солнечный свет. Вскоре высотомер показывает нужную нам отметку — пять тысяч метров, и мы переходим на горизонтальный полет, устремляя наши взоры в глубокую даль и пытаясь рассмотреть врага среди синих и красных красок утреннего неба.
Через редкие облака видно, как внизу на берегу реки горит дом в несколько этажей. Этот яркий факел четко извещает нас о близости фронта. Мендиола немного корректирует курс и увеличивает скорость. Мы повторяем его маневр, и в этот момент открывает огонь зенитная артиллерия противника. Первые снаряды разрываются далеко в стороне выше нас, не нарушая строй самолетов. Но вскоре на тысячу метров ниже нас вспыхивают новые взрывы снарядов зенитной артиллерии, скорректировавшей свой прицел. Бесстрашные «Катюши» пересекают огневой заслон и начинают сбрасывать бомбы на известное им место сосредоточения войск противника. Полтонны бомб устремляется на врага из каждой машины, проносясь рядом с нами, идущими под строем бомбардировщиков.
Зенитная артиллерия врага снова вносит поправки в прицеливание, и когда мы считаем, что она точно определила нашу высоту, бомбардировка прекращается. Это дает нам возможность переключить внимание на воздушного противника, которого уже засекли летчики 1-й и 2-й эскадрилий: они показывают нам это покачиванием крыльев. Сарауса, словно хищник, приготовившийся к бою, внимательно следит за двумя «Мессершмиттами», появившимися на большой высоте. Его самолет также слегка «переминается» с крыла на крыло. Строй истребителей смыкается вокруг бомбардировщиков, которые берут курс на северо-запад и увеличивают скорость. Два вражеских самолета, находящихся на две тысячи метров выше нас, совершают глубокий вираж и оказываются у нас за спиной, а затем, как стрелы из луков, бросаются в почти отвесном пике в сторону «Катюш». Молниеносно 2-я и 3-я эскадрильи ставят заслон перед врагом; Клаудин со своими летчиками занимает место между бомбардировщиками и советской эскадрильей, а мы, 4-я эскадрилья, занимаем место 1-й.
Заслон непробиваем, но немцам поздно менять свой курс, они рассчитывают на превосходство в скорости. В щель между «москас» входит первый «Мессершмитт». Но здесь его подстерегают тридцать шесть пулеметных стволов, которые разом открывают огонь. Небо начинает сверкать от трассирующих очередей, и прошитый ими фашистский самолет весь в огне и дыму устремляется на землю.
Другой вражеский самолет увеличивает угол пикирования, но теперь уже не в целях атаки, а чтобы избежать шквального огня. Фашист даже не осмеливается нажать на гашетку и только пытается на полном ходу уклониться от советской эскадрильи, но ниже натыкается на самолеты Клаудина, который уже готов к встрече с ним и цепко берет его на прицел.
Вспышки от трассирующих пуль, метко вонзающихся в металлический фюзеляж противника, озаряет яркое пламя внутри фашистского самолета. Уже нет
необходимости добивать его — и мы только провожаем его взглядом до самой земли. Теперь каждый раз, когда мы поворачиваем голову в поисках нового врага, вдали виднеются два столба дыма от догорающих фашистских самолетов.
Приземлившись на нашем аэродроме, мы сразу же, не теряя зря времени, начинаем готовиться к следующему вылету. Лейтенант Виньяс, главный авиационный инженер, обходит эскадрильи, поторапливая техников с осмотром самолетов и помогая им дельными советами. Механики меняют отработавшее масло, оружейники пополняют боезапасы, и только мы, летчики, сидим под крыльями наших самолетов и обмениваемся впечатлениями о только что закончившемся полете. Начальник штаба авиационной группы капитан Молина принимает доклады командиров эскадрилий. Постепенно командиры эскадрилий и звеньев собираются в командном пункте. Вдруг звонит телефон, и Клаудин непринужденно берет трубку. Этот звонок заставляет нас хорошенько понервничать. Наступает полная тишина. Все молчат, зная, что звонки по прямому проводу из штаба эскадры означают известие о новом вылете к фронту. Клаудин держится твердо, ни одна мышца не дернется на его мужественном лице. Вешая трубку, он кивает головой, как будто его утвердительный жест могут увидеть на другом конце провода. Сразу после разговора Клаудин достает из планшета аккуратно сложенную карту и расстилает ее на столе.
После нашего возвращения прошло всего полчаса, но командиры звеньев уже обходят свои самолеты, и мы отлично знаем, что для вылета нам осталось только узнать новую задачу и получить очередную команду. Именно группе «чатос», состоящей из эскадри-
лий Монтильи и Комаса, через несколько минут предстоит вылететь на очередное задание, чтобы снова нанести удар по передовым частям фашистов.
Весна наполняет мир самыми разнообразными красками, принося в нашу жизнь радость и освобождая в сердцах место для романтического настроения. Черные склоны холма, куда вчера упала «моска», сегодня покрываются сочной зеленью. Оживают кусты розмарина и тимьяна. Противоположный от нас склон покрывается белыми и желтыми цветами. Только земля на взлетной полосе нашего аэродрома, откуда взлетают наши самолеты, чтобы сопровождать «чатос», остается серой, сухой и бесплодной.
Мы встречаемся с «чатос» на высоте, где всегда плывут грузные облака, напоминающие большие толстые кувшины. Друзья приветствуют нас покачиванием крыльев, и мы отвечаем им тем же. Оставляя их ниже, мы видим, как летчики поднимают головы и пристально смотрят на нас: наверное, считают, сколько самолетов сегодня призваны обеспечивать их безопасность. Намного выше эскадрилий «москас», где-то на высоте между шестью и семью тысячами метров, летит немецкий разведывательный самолет «Дорнье-17», прочерчивающий своим инверсионным шлейфом весь небосвод с севера на юг и исчезающий в направлении Сарагосы.
Мы прибываем к намеченному пункту, и Самбудио дает сигнал к перестроению в пеленг и начинает снижение, чтобы очередной раз атаковать противника. Но на этот раз к нашему прибытию фашисты подготовились отлично — они открывают бешеный огонь из всех
видов оружия. Правое звено самолетов, пилотируемых Грегорио Бьельсой, Рафаэлем Белдой и Редондо, похоже, не замечает команды и продолжает лететь «клином», крылом к крылу, словно связанное между собой невидимыми нитями. Летчики не подчиняются команде и направляют свои самолеты в самую гущу вражеских разрывов. Еще вчера эти три пилота были крестьянами, с большой любовью обрабатывавшими землю, — а сегодня они с отвагой защищают эту землю от фашистов.
Самолеты поднимаются, один за другим выполняя боевой разворот, и резко поворачивают вниз через крыло для новой атаки, нанося удары по обочинам дорог, стратегическим высотам, повсюду, где пытается скрыться враг. Снова и снова повторяют они свои маневры, каждый раз осуществляя все более острые атаки. Набрав очередной раз высоту, при развороте они гордо демонстрируют нам большие красные звезды, нарисованные снизу на крыльях их самолетов. Дым, поднимающийся с земли, становится все гуще и гуще, заслоняя собой свет безоблачного утра. После нескольких минут ожесточенного боя с наземным противником, когда от головокружительных маневров и перегрузок уже сводит мышцы, на горизонте, в направлении города Сариньена, появляются черные точки, которые под лучами солнца то зажигаются, то снова гаснут, как далекие маяки в ночном море. Опыт подсказывает нам, что это летят «Фиаты».
Легкое волнение охватывает летчиков «москас»: настал их черед показать свое мастерство. Кортисо, Перейро и Фернандес по прозвищу Рыжий первыми заметили врага и покачиванием крыльев извещают об этом остальных. От эскадрильи Клаудина отделяется один истребитель, который практически вертикально пикирует в разрыв между облаками. Это Вилькин — командир послал его, чтобы предупредить «чатос» о приближении противника. «Чатос», получив сигнал, тут же набирают высоту, чтобы встретить врага на более выгодных позициях.
«Фиатов» на этот раз очень много, но мы уверены в своих силах и знаем, что, когда запахнет жареным, они не выдержат и обратятся в бегство. Выныривающие снизу сквозь белую кипень облаков «чатос» сначала показывают свои черные носы, на которые ложатся отблески от вращающихся на полных оборотах винтах. Затем, как большие бабочки, расправившие свои крылья, они выстраиваются выше белых облаков. Их две эскадрильи — 18 самолетов. «Моска», известившая «чатос» о приближении врага, в точном развороте занимает свое прежнее место в строю, и мы все вместе становимся между солнцем и «Фиатами». А те, не замечая нас, набрасываются на более «легкую», как они думают, добычу — «чатос», и таким образом оказываются ниже наших «москас». Мы выжидаем подходящий момент. Поджидая противника, мы приводим самолеты в полную боевую готовность — снимаем пулеметы с предохранителей и, как всегда, усаживаемся поудобнее.
Сарауса внешне спокоен и сосредоточен на противнике и, как обычно, подбадривает нас своей улыбкой. Он внимательно осматривает небосвод в поисках «Мессершмиттов», которые могут зайти с высоты и свалиться на нас как снег на голову. Впрочем, как правило, немецкие и итальянские истребители, презирающие друг друга, никогда не летают вместе.
С опытом и отвагой, приобретенными в прошлых боях, летчики эскадрильи «москас» направляют свои самолеты прямо на белые фашистские кресты, которыми украшены черные крылья вражеских машин. В первом заходе мы используем все возможности внезапной атаки, и противник не в состоянии уйти от наших очередей. Он не ожидал от нас такой стремительности и напора! Два раскрытых парашюта свидетельствуют о нашем успехе. Вскоре еще один «Фиат», заваливаясь на крыло, медленно направляется к земле, затем разгоняется и со всей силой врезается в только что отрытую траншею. Другие фашистские самолеты, спасаясь от наших пуль, пытаются скрыться в плотных облаках, но здесь их перехватывают Сагасти, Торрес и Ороско. «Фиаты» попадают под перекрестный огонь. Те из них, кто пытается уйти вниз, попадают под прицел «чатос», а наверху их ожидают «москас». Во время ожесточенного боя мы теряем высоту и перемещаемся к самой земле. Каждый из нас помимо своих непосредственных задач озабочен и тем, чтобы его товарищ не попал в беду: нужно вовремя поспеть на помощь новичку, поспешить на выручку командиру, у которого вот-вот повиснет на хвосте машина с белыми крестами. Один из «чатос», очевидно, получает смертельную очередь... Он загорается и вот-вот должен рухнуть на землю. До боли сжимается сердце, когда ждешь и надеешься, что все-таки раскроется парашют...
Для маневров уже совсем не осталось высоты. Несколько наших самолетов проносятся на бреющем полете, преследуя «Фиат». Сбить его не удается — кончился боезапас. Мы находимся далеко на территории, оккупированной противником, и у каждого из нас начинают возникать мысли о возвращении на аэродром. Постепенно мы прекращаем преследование и принимаем решение на разворот, как вдруг над нами проносится силуэт еще одного самолета. Мы думаем, что это на помощь противнику пришел еще один «Фиат», но нет, это наш Мора ставит финальную точку в этом бою. Получив разящую очередь, самолет противника наклоняет нос и врезается в землю. Всей эскадрильей мы совершаем круг почета над тем местом, где поднимается черное облако пыли и дыма, и берем курс на северо-восток, на Лериду.
Сбито семь вражеских самолетов, пять итальянских летчиков взяты в плен — таков предварительный итог боя. Мы потеряли два «чатос», третьему пришлось совершить аварийную посадку в районе города Борхаса. Комас, командир эскадрильи, посылает подмогу в район падения. Летчика отвозят в госпиталь, а не подлежащий ремонту самолет сжигают.
В этот раз у нас не остается времени даже на то, чтобы перекинуться парой словечек о прошедшем бое. Снова отдан приказ, и мы опять отправляемся в очередной полет к фронту. Противник продолжает наступать, и нужно сделать все возможное, чтобы задержать его. В «Катюши» из группы Мендиола уже загружены бомбы, и они готовы к вылету. Дело остается за прикрытием, то есть за нами. Между полетами нам даже не удается перекусить. Сухость и горечь во рту мы подавляем несколькими глотками свежей воды из фляжки, которая висит на двери нашего штаба, — или глотком красного вина, сосуд с которым всегда наготове у Сараусы.
Жизнь в Лериде замерла, улицы опустели, и уже не слышен шум от постоянно снующих во все стороны машин. Даже ветер из города дует какой-то пустынный, грязный и одинокий. Детские площадки опустели, сохранив еще совсем недавнее воспоминание о переполнявших их мальчиках и девочках, побросавших в спешке часть своих игрушек. Даже птицам стало скучно и страшно, и они перестали петь. Чувствуется, что на город надвигается опасность.
Враг совсем близко, и после этого вылета нам уже не удастся вернуться на аэродром в Лериде. Все спешно готовятся к отступлению. Кто-то собрал чемодан с личными вещами и прихватил его с собой в самолет, другим приходится бросать их здесь. Аэродромное поле перед вылетом приобретает удручающий вид. Самолет, капотированный Кано, не успевают отремонтировать и теперь поджигают. Противник неуклонно продвигается вперед. Несмотря на большие потери, у него достаточно современной техники, которую сложно остановить одной лишь храбростью и желанием победить.
Две эскадрильи «москас», одна из них наша, приземляются на аэродроме в Сабадели, откуда затем они будут защищать Барселону. Эскадрильи советских летчиков приземляются в Реусе, и четыре эскадрильи «чатос» — в Вальсе. Это все, что имеется в активе нашего командования. И именно этим оно будет закрывать все бреши как на фронте, так и в тылу, перебрасывая нас с места на место.
До появления в небе грозных «Мессершмиттов» «Катюши» летали без прикрытия истребительной авиации — их скорость превосходила скорость фашистских «Фиатов»; немного внимания со стороны летчиков — и можно летать спокойно. Сейчас же воздушное прикрытие — это неотъемлемый элемент каждого вылета, потому что атаки «мессеров» чрезвычайно опасны. Так, два наших самолета были сбиты под Теруэлем. Погиб летчик Сан Хосе, а через несколько дней — Хуан Гомес вместе со своим стрелком. Затем уже под Сарагосой фашисты сбили самолет Касанельяса, а в самом тылу противника аварийную посадку пришлось совершить Корбачо. На земле его экипаж отважно сражался с фашистами до последнего патрона, не желая попадать в плен и предпочтя геройскую смерть...
В воздухе мы встречаемся с двумя эскадрильями «Катюш» и занимаем свободные места на флангах, а наверху, как всегда, следуют две эскадрильи советских летчиков. По мере того, как мы набираем высоту, небо становится все светлее и светлее, освобождаясь от туч, сковавших его вдоль и поперек. Мы поднимаемся на высоту четыре тысячи метров и преодолеваем тот рубеж, после которого приходится дышать все глубже и глубже. Количество кислорода в воздухе резко снижается. Солнце светит нам прямо в глаза, и мы практически ничего не видим. Возникает опасность, что противник может прикрыться этим естественным щитом, и «москас» вырываются немного вперед, чтобы принять внезапный удар на себя. Набрав нужную высоту, мы выравниваем самолеты и дальше летим в горизонтальном полете. Вскоре по нам открывает огонь зенитная артиллерия: это означает, что мы приближаемся к фронту. По интенсивности вражеского зенитного огня легко предположить, что в этой зоне нет истребителей противника. У врага хорошо налажено всестороннее взаимодействие и скоординированы действия. Но бдительность снижать все же не стоит. Снаряды взрываются все ближе и ближе к нашим самолетам, но «Катюши» смело заходят на территорию противника и обрушивают свой смертоносный груз на колонны его бронетехники, движущиеся по дорогам, соединяющим Маулью и Файон. До сих пор все идет хорошо. Отбомбившись, бомбардировщики увеличивают скорость и берут курс на аэродром; мы, 1-я и 4-я эскадрильи, тесно сопровождаем их. Но вдруг из-за солнца, как мы и ожидали, появляются немецкие «Мессершмитты» и пытаются помешать успешному завершению нашей операции. Тогда другие две истребительные эскадрильи завязывают с ними бой.
Имея распоряжение всегда сопровождать бомбардировщики, мы не можем оставить их и прийти на
помощь нашим истребителям, но стараемся внимательно следить за действиями противника и ни в коем случае не допустить внезапной атаки. Нашу задачу облегчают советские летчики, умело пресекающие пулеметными очередями любую попытку врага прорваться в нашем направлении. Издали, когда бомбардировщики уже вне досягаемости противника, мы видим, как солнце играет своими лучами, отражаясь от гладких металлических поверхностей наших истребителей, — это советские пилоты снова и снова совершают боевые развороты, чтобы очередной раз атаковать нашего общего врага.
Окончательно оторвавшись от противника, «Катюши» берут курс на побережье Средиземного моря. Мы же прощаемся с аэродромом Лериды, проносясь над ним на бреющем полете. Вечернее солнце освещает красным светом готовящуюся к ночи землю, а дым, тянущийся от горящего на земле самолета, указывает на то, что нам дует попутный ветер. Мы летим в Сабадель. Там, среди рядов густых сосен, расположен наш новый аэродром. Он такой же мирный, как и его окрестности, но его взлетно-посадочная полоса немного коротка и с трудом принимает скоростные «москас». Нам приходится заходить на посадку на очень малой скорости, задевая винтами верхушки благоухающих деревьев. От мягкого и приятного запаха свежей хвои пробуждается желание дышать глубже. После пыльного, каменистого поля в Лериде этот аэродром нам по-настоящему нравится!
Приземляясь, мы видим, как сам команданте (командир эскадры) Лакалье красным флажком подает нам сигналы, указывая порядок размещения машин на аэродроме. В конце 1936 года он летал на одном из последних старых «Ньюпоров» над Мадридом и над
рекой Харамой: Тогда о нем много писали в газетах, и его лицо знакомо мне из печатавшихся фотоснимков. Сейчас его внешность немного изменилась, он носит очки. Но в его действиях чувствуется прежняя сила характера, твердость духа, острота ума, талант командира. Я уверен, что он из тех людей, которые быстро завоевывают симпатию и уважение подчиненных.
Педанты-немцы каждый день совершают налеты на Барселону ровно в десять часов утра. Поэтому завтра мы постараемся их удивить, устроив небольшой сюрприз. Лакалье так составил расписание полетов, что в воздухе всегда будут находиться наши истребители. Распределив ребят по звеньям, он назначил, что первыми будут летать Браво, Аларкон и Паредес; за ними следуют Диас, Уэртас и Мероньо; затем Хакобо, Вильятела и Фернандес; Ариас, Перейро и Руис; Веласко, Мараньон и Кортисо; Чумильяс в резерве, а Клаудин и Сарауса руководят с земли.
После ужина Лакалье проводит небольшое совещание, в ходе которого дает подробный инструктаж на завтрашний день. После совещания мы решаем осмотреть достопримечательности города Сабаделя и отправляемся на прогулку. Когда мы проходим мимо сторожевой вышки, к нам обращается пилот в звании сержанта. Никто сразу не узнал его. Только Ариас толкает меня в плечо и говорит: «Посмотри, это же Серра!»
— И вправду, это же Серра! — отвечаю я ему.
Если бы не Ариас, мы бы, наверное, так и не узнали его — так сильно было изувечено после падения самолета его когда-то красивое лицо.
— Привет, Серра! Как ты, дружище? — говорю я, обнимая старого друга.
— Что ж вы, ребята, не узнали меня? Да я и сам
порой не узнаю себя... — говорит Серра, показывая нам фотографию, на которой изображено красивое, счастливое лицо молодого парня...
Прежними у него остались лишь глаза.
19 марта 1938 года. С моря на нас надвигаются тяжелые, серые тучи. Достигнув гор Монсеррат и оставив на острых вершинах свои разорванные клочья, они спускаются ниже, к подножию гор, и там выливаются дождем в долину Вальса, поднимая воду в реке Риполь и угрожая затопить нас.
Браво, Аларкон и Паредес почти отлетали свое время на высоте пять тысяч метров. Мы готовимся подняться им на смену. Оторвавшись от земли, мы сразу же попадаем в густые, молочного цвета облака. По мере того как мы набираем высоту, облака становятся все гуще и темнее, затрудняя видимость. На землю словно постепенно набрасывают тонкие шелковые простыни, обволакивая ее и скрывая от нашего взора. Я держусь ближе к командиру звена Уэртасу, который тщетно пытается найти просвет в облаках. Наконец наступает момент, когда видимость становится нулевой, и мы летим практически наугад, направляя наши самолеты в плотную массу облаков. Минуты кажутся бесконечными. Стрелки приборов начинают вести себя безрассудно. Вариометр, вместо того чтобы показывать набор высоты, показывает снижение. Скорость быстро растет, а стрелка высотомера резко устремляется к нулевой отметке. Я ищу линию горизонта, чтобы выправить самолет, — и вдруг передо мной появляется земля, мокрая после только что прошедшего ливня. В замешательстве я теряю из виду самолет Диаса. Возникает опасность столкновения
в воздухе. Я не решаюсь более полагаться на приборы — точнее сказать, я разуверился в своей способности пользоваться ими. На малой высоте я едва огибаю гору, внезапно возникшую передо мной, и выхожу на равнину. Мощные порывы бокового ветра сносят мой самолет. Поднимаясь от одного просвета в облаках к другому, я вижу занавешенный тучами солнечный диск и иду к нему сквозь облака, словно пытаясь вырваться из пучины. Остаются каких-то несколько десятков метров, чтобы выйти из плотно сковавших землю туч, как вдруг совсем рядом я слышу две протяжные пулеметные очереди. Я поворачиваю голову в том направлении, откуда секунду назад пролетели две огненные стрелы, выпущенные пулеметами атакующей «моски», — и едва различаю силуэт «пато» («утки») — так мы называем немецкий гидросамолет «Хейнкель-51». С полосами пламени, горящего по бокам, обреченный на гибель, он уже входит в штопор.
Уэртасу повезло: выскочив из облаков, он сразу же встретился лицом к лицу с фашистом. Ему ничего более не оставалось делать, как атаковать его! Теперь мы вместе набираем скорость, чтобы догнать Диаса, который немного оторвался от нас. Соединившись, мы формируем звено, располагая свои самолеты крыло к крылу, и направляемся на то место, где должны принять «смену воздушного караула». К назначенной точке для смены барражирующих в воздухе самолетов мы прибываем с небольшим опозданием, но для этого у нас были веские причины. Звено Браво уже ждет нашего появления, и как только мы покачиванием крыльев даем сигнал о готовности сменить их, они приветствуют нас и направляются к Сабаделю, а мы остаемся над Барселоной.
Тонкое покрывало из облаков и дымки скрывает землю от солнечных лучей. Но вскоре облака рассеи-ваются, и перед нами открывается величественная панорама города — порт с множеством кораблей различного тоннажа, проспект Колумба, стрелой устремляющийся к центру и там разделяющийся на отдельные уличные артерии, район Монтхуич, украшенный старинным величественным замком. По сравнению с этими просторами большого города, демонстрирующего нам свою силу и могущество, мы кажемся тремя маленькими точками, практически незаметными на его фоне.
Барселона — центр Каталонии, здесь живут испанцы, которые называют себя каталонцами; они ближе к Европе, чем все другие жители полуострова. Каталонцы говорят, что они «живут у ног Европы». Сам город, защищенный с севера от холодных ветров горной грядой, расположился полукругом на побережье Средиземного моря. «Если Европа начинается за Пиренеями, то на реке Эбро кончается Испания», — говорят иногда каталонцы. Ведь даже каталонский язык, настоящий романский язык, не понимают в других областях Испании, в то время как его понимают во Франции и он очень похож на провансальский диалект французского языка.
Барселона — это город, полный энергии, крупный промышленный центр страны, экспортные ворота Испании. Здесь можно увидеть смешение всех стилей и эпох. Стены еще римской кладки соседствуют со старинным собором в готическом районе. В этом готическом районе с узкими и извилистыми улицами находится дворец князей Барселоны, где королева Изабелла и король Фердинанд II принимали Колумба, когда он возвратился из своего первого путешествия в Новый Свет. Колумбу пришлось проехать из Севильи в Барселону 950 километров со всем своим экзотическим багажом — шестью индейцами, золотом, попу-гаями, редкими растениями и плодами из «Вест-Индии». В знак «высшей милости» ему разрешили сидеть в присутствии короля. В Барселоне есть люди, которые утверждают, что Колумб родился в их городе! Жителей этого города мы и охраняем сейчас на своих трех машинах. Для них мы — едва различимые точки на небосводе.
Мы внимательно всматриваемся вдаль, стараясь ни в коем случае не пропустить врага. Меня поражает разнообразие красок, ярко проявляющихся на фоне лазурного неба и заставляющих, несмотря ни на что, обращать на себя внимание. Яркое сияние заходящего солнца и рождающаяся луна то и дело притягивают мой взор своей красотой. Но время поджимает, и пунктуальный немец должен показаться на горизонте с минуты на минуту. Остаются считаные минуты до появления врага. И чем ближе приближается назначенный час, тем сильнее стучат наши сердца, тем внимательнее мы обследуем каждый сантиметр вечернего неба.
Мы пролетаем над открытым морем, затем возвращаемся назад, к назначенной нам позиции. И вот наконец после нескольких таких пролетов от города к морю слева от нас сквозь яркое сияние солнца мы замечаем приближение немецких самолетов. Пять бомбардировщиков «Хейнкель-111» прибыли почти точно в назначенный час. Эта встреча оказывается неожиданной для фашистов — но не для нас. Уверенные в пунктуальности Люфтваффе, мы были в состоянии полной готовности, и нам оставалось только лишь внести незначительные поправки в курс и взять фашистов на прицел. Но все же противника мы недооценили! Похоже, что фашистские летчики держали пальцы на кнопках бомбосбрасывателей: так быстро полетели вниз бомбы при первых же наших выстрелах. Но цели фашистам все же не удалось достичь — их смертоносный груз устремился прямо в море, поднимая тонны воды. Противник, не дожидаясь схватки с нашими самолетами, разворачивает свои боевые машины на обратный курс. Мы же, не теряя времени, разгоняемся и на скорости атакуем их сбоку и снизу, забывая, что у этих самолетов нет «мертвых зон». Главное — не дать им возможности опомниться и предпринять ответные действия!
«Хейнкели» отвечают нам. От непрерывного огня стволы наших пулеметов раскаляются докрасна, но это не мешает нам продолжать начатую атаку. Один фашистский самолет не выдерживает беспощадного боя и устремляется к земле. Его летчик из последних сил предпринимает отчаянные попытки удержать машину, но разве в такой ситуации что-нибудь возможно сделать? Угол, под которым пикирует самолет, становится все больше и больше. Накренившись, боевая машина стремительно набирает скорость, входит в штопор и разогретым от сопротивления воздуха фюзеляжем шумно врезается в прохладные воды Средиземного моря...
Другие четыре фашиста пытаются скрыться от нас, выжимая максимум скорости из своих самолетов. От возникающих перегрузок их бросает из стороны в сторону. В практически вертикальном пике они прорываются сквозь белоснежные облака с единственной целью — уйти от преследования нагоняющих их истребителей. Резко взяв штурвалы на себя, мы выводим свои самолеты из пике, прекращая погоню. Затем мы постепенно набираем высоту и, не снижая бдительности, выходим в район, установленный для смены. Через несколько минут тревожного ожидания перед нашим внимательным взором появляются три знакомых притупленных носа советских истребителей. Это наша долгожданная смена — звено Хакобо, которому мы с гордостью передаем свою позицию.
В этот нелегкий день Лакалье очень доволен результатами нашего вылета. Когда мы приземляемся, он радостно приветствует нас. Ему известны результаты боя; кроме того, были перехвачены радиограммы фашистских пилотов, затребовавших кареты «Скорой помощи» на аэродром в Пальму-де-Мальорку — на их самолетах были раненые и убитые. С уст Сараусы, как всегда, не сходит улыбка, а Лакалье бросается обнимать нас. В его влажных от счастья глазах видится искренняя радость за наш успех. Этому многое повидавшему в жизни человеку хорошо известно, что такое воздушный бой, и он знает цену как победе, так и поражению.
...Тянутся однообразные дни над каталонской столицей. Ежедневно мы совершаем новые вылеты, чтобы защитить город от коварного врага, но противник словно затаился, занял выжидательную позицию и больше не желает совершать свои несущие смерть и разрушение налеты. На Арагонском фронте тоже затишье. После того как правый берег реки Сегре разделил противостоящие стороны, все замерло и как будто впало в летаргический сон.
Наши «Катюши» наносили бомбовые удары по военным объектам противника Пальмы-де-Мальорки, пытаясь нанести ему максимальный урон в живой силе и технике. Но в ходе одного из подобных вылетов ПВО противника подбила самолет Кано и Канета. С большим трудом они дотянули до побережья вблизи города Тортоса. Здесь самолет упал, и экипаж навсегда остался погребенным в бурных водах Средиземного моря.
Тяжелые будни изнурительной войны на некоторое время остались в стороне. Для нас начался период спокойной, мирной жизни — пускай и ненадолго...
Последние месяцы нескончаемых полетов сильно измотали нас. Достаточно было посмотреть на наши вытянутые, худые лица, чтобы понять, что наши силы на пределе. На несколько дней нас направили в «дом отдыха», расположенный на берегу моря вблизи порта Валенсии. Конечно, назвать это здание домом отдыха можно было только с трудом. Роскошный каменный особняк когда-то принадлежал богатому помещику, которому вместе со своей семьей пришлось бросить все свое имущество и бежать от надвигающейся войны. Но дом был построен со вкусом и очень удачно: видно, что хозяин с большой любовью относился ко всему в этом доме. Когда море волнуется, волны докатываются прямо до каменной лестницы, выходящей из дома к морю. Стена из нескольких обтесанных водой камней служит небольшим волнорезом, а ряд, выложенный из декоративных камешков, огораживает небольшой песочный пляж от освещенного солнцем входа на территорию поместья. Во дворе, вымощенном разноцветными каменными плитами, — гимнастические снаряды, столы для пинг-понга и шахматные доски. Интерьер дома поражает своей роскошью и необычностью, а специально для нас на кухне работает повар-немец, каждый раз балующий нас своими изысканными блюдами.
Я уверен, что он шпион Франко, но это никого не беспокоит. Наоборот, меня поражает беспечность многих наших офицеров, свободно обсуждающих при нем многие важные вопросы о положении на фронте, о резервах, об имеющемся вооружении и наличии
самолетов. Каждый раз накрывая на стол и как бы ненароком слушая эти разговоры, немец не подает виду, что понимает испанскую речь, а только молча запоминает столь легко выведанную информацию!
Дом отдыха также служит и местом расположения штаба Левантийского фронта; здесь работает и отдыхает один из лидеров испанской социалистической рабочей партии, командующий нашим Военно-морским флотом и Военно-воздушными силами генерал Д. Индалесио Прието. В его рабочем кабинете всегда много людей, он завален бумагами, папками, пепельницами. Из комнаты всегда валят клубы сигаретного дыма и доносится аромат крепкого кофе. Горячо спорящие люди, занимающие все диваны и кресла большого кабинета, никогда не слушают друг друга. А Прието поглядывает на них своими усталыми красными глазами на выкате, лишенными какого-либо определенного выражения. Среди республиканцев широко известен пессимизм Прието, его неверие в успешный исход войны и в силы Народной армии. Пост министра он занимал до того времени, когда было сформировано новое правительство д-ра Хуана Негрина20.
Из непрерывно подъезжающих к дому отдыха машин выходят разные люди. Некоторые отпускают своих водителей, другие заставляют их ждать возле входа в дом целый день. Среди подъезжающих машин бывают и новенькие, блестящие на солнце «Форды», и старые полуразбитые машины, несколько раз перекрашенные в разные цвета, без ветровых стекол, с привязанными веревками или проволокой дверями. Подъезжают как военные, так и гражданские автомобили. На военных машинах часто нанесены эмблемы частей. На гражданских — то обнаженная женская ножка, то кот с искрящимися глазами, то сова...
Над главным входом в дом отдыха висит огромная эмблема Военно-воздушных сил, а ниже надпись — «Дом отдыха «Мальварроса»». В этом месте не говорят о войне. Только, может быть, иногда — когда нахлынут сильные воспоминания. Здесь пьют дорогой коньяк, мансанилью21, xepeс или ром, курят сигареты «Кэмэл» или ароматные гаванские сигары. Еще мы иногда вспоминаем о войне, когда возвращаемся после долгих ночных прогулок по городу, когда то и дело звучат выстрелы. Иногда, также по ночам, мы слышим разрывы снарядов. Противник пытается нас запугать и показать нам, что фашизм все еще жив и лишь выжидает удобного момента, чтобы продолжить эту кровавую войну. Но никому нет до этого дела. Никто не пытается наказать фашистских преступников, которых здесь немало и которые действуют почти в открытую.
Автобус, на котором мы обычно направляемся в город, высаживает нас всегда в одном и том же месте, на площади Эмилио Кастельяра. Там по вечерам всегда много народу, постоянно открыты кинотеатры, кафе, где подают горячий шоколад с бисквитами — излюбленное лакомство валенсийцев. На площади Эмилио Кастельяра мы разбредаемся кто куда, каждый по своим делам и интересам, и собираемся все вместе только к отъезду. В этот раз всего за несколько минут до отъезда к нам подошла красивая девушка. Ей было лет 18, а то и вовсе 16: совсем молоденькая, она была одета в черное пальто с серым лисьим воротником. Ее длинные вьющиеся волосы изящно спадали на хрупкие плечики, а живые блестящие глаза излучали необычайную теплоту. Но все же всем своим видом она показывала смущение, одолевавшее ее в этот момент. Сгорая от стыда и сильного волнения, она подошла к нам и кротко, почти шепотом, сказала:
— Если бы вы помогли мне несколькими песетами!.. Нет, не подумайте, что я одна из тех... Нет, нет! Первый раз в жизни я решилась на это... и так смущена, мне стыдно, но у меня нет другого выхода! Нет работы, я осталась одна, и хочется есть!
Я подхожу к девушке, вынимаю кошелек и даю ей несколько бумажек со словами:
— Возьми! Этого тебе хватит на несколько дней, и подумай хорошенько, на что ты идешь... Ты еще очень молода и не запятнай свою честь и будущее, зарабатывая таким образом эти грязные деньги!
В этот момент водитель дает гудок, извещая нас о том, что пришло время возвращаться. Мы занимаем места с левой стороны автобуса, потому что с правой иногда стреляют. Удаляясь от центра города, мы видим, как улицы постепенно пустеют, становятся все более безлюдными и безжизненными. Темнота окутывает эти покинутые людьми места. В автобусе царит тишина, каждый погрузился в собственные мысли, но все же всем не дает покоя одна и та же мысль. Ариас первым нарушает молчание:
— Кто же эта девушка, как вы думаете?
— Наверное, одна из тех, кто зарабатывает деньги под мостом на выезде из Мадрида, по песете за раз...
— Да не будь же ты таким! Эта проклятая война забрала у многих женщин их мужчин, их кормильцев. Они сейчас одни, и у многих не остается другого средства зарабатывать себе на жизнь!
— Что ж, согласен. Но есть же еще возможности заработать и не прибегать к такому крайнему способу!
Всю дорогу мы обсуждаем случившееся, и каждый старается выразить свое мнение, но все сходятся в одном — виноват фашизм и эта проклятая война.
...Резкий звук сирены врывается в открытое окно комнаты, прерывая сладкий утренний сон.
— Хакобо! Хакобо! Ты слышишь, тревога?! Быстро вставай! Фашисты, вероятно, будут бомбить порт, вчера в него вошли два советских корабля! Может быть, и наша помощь потребуется?
— Да пусть бомба упадет хоть на меня — все равно не встану так рано! — отвечает Хакобо, отворачиваясь к стенке.
Я выбегаю из комнаты и, перепрыгивая через три ступеньки, выскакиваю на улицу. Внизу, на берегу моря, уже подготавливают убежища, и несколько летчиков поспешно пытаются впихнуть в одно из них толстого министра Прието, который уже не жалуется на грубое к нему обращение и не отрывает глаз от неба.
Сквозь плотные облака едва заметны фашистские самолеты. Только благодаря ярким отблескам утреннего солнца, отражаемого гладкой поверхностью их обшивок, и редким разрывам в облаках мы можем различить, что прямо над портом летят три итальянских бомбардировщика типа «Савойя». Небо, море и суша — все внезапно наполняется оглушительными взрывами от сбрасываемых фашистами бомб и ответными выстрелами зенитных пушек. Наши зенитчики работают из рук вон плохо: ни один из их обстрелов не может увенчаться успехом. Кто-то из наших возмущенно восклицает:
— Почему мы так плохо стреляем?!
И действительно, самолеты противника находятся на высоте шести тысяч метров, а зенитные снаряды едва достигают двух.
— Ребята, бегом на батарею к нашим зенитчикам! — кричит Ариас.
И все летчики как один устремляются за ним.
— Что вы задумали? Разве не видите, что снаряды не достигают и половины необходимой высоты! Наши зенитки, наверное, и не рассчитаны на большее!
Недолго думая, мы вносим необходимые коррективы, рассчитываем направление и силу ветра, стараемся стрелять на упреждение. И вот три зенитки одна за другой стреляют в направлении противника. На этот раз они наносят более точный удар: облако черного дыма появляется совсем рядом с вражеским самолетом.
— A-а, видите? Им не понравилась наша шутка!
— Задело! — радостно кричим мы в один голос.
Но нет, машина продолжает полет и теперь берет
курс на нас. Через секунду из ее грозных пулеметов вырывается шквальный огонь. Свист рассекающих воздух, разогретых докрасна пуль острой болью врезается нам в уши. Бомбы поднимают столбы воды, грязи и песка. Одна из них падает совсем рядом с траншеей — на то место, где мы находились минуту назад.
Мы поспешно бросаем артиллерийские орудия и бежим на помощь нашим товарищам, остававшимся на том самом месте, где взорвалась бомба. К счастью, они все живы и даже смогли выбраться из траншеи собственными силами. Их так перепачкало грязью, что трудно определить, где кто. Только Прието мы узнаем сразу же. Теперь он похож на большой обвисший мешок, а глаза испуганы, словно у бешеного судака.
Увидев эту картину, мы едва сдерживаемся от
смеха. Но тут Прието поднимает веки с налипшей на них грязью и дрожащими губами изображает легкую ироническую усмешку. Больше мы не в силах сдерживать себя и дружно начинаем громко хохотать. Вдруг в нижнем белье, потягиваясь, появляется мирно проспавший все это время Хакобо. Его заспанная физиономия отлично сочетается с развалинами только что рухнувшей от взрывной волны крыши и вызывает у нас новый приступ смеха...
В конце апреля началось новое наступление на Арагонском фронте. Естественно, это наступление противника! Нам не хватает танков, самолетов, артиллерийских орудий, пулеметов, винтовок, патронов, продовольствия. Единственное, что у нас есть, — это мужество и отвага, но одним этим не остановить врага...
Эскадрильи республиканской авиации, как всегда, в спешном порядке с Центрального, Арагонского и Каталонского фронтов перебазируются в Лирию, Кампорроблес, Сагунто, Вильяр-дель-Арсобиспо, Реус и на другие аэродромы, расположенные на побережье Средиземного моря. Мы должны попытаться сдержать натиск врага, рвущегося в направлении. Валенсии, Кастельон-де-ла-Плана и Тортосы. Всего у нас около 150 потрепанных в боях машин. У фашистов же примерно 500—600 новеньких самолетов, недавно доставленных прямо из Германии и Италии. Этот разрыв в количестве все время растет, и его нельзя восполнить высоким боевым духом наших летчиков.
Отлично отдохнув в «Мальварросе», мы возвращаемся на фронт, в наши эскадрильи, чтобы продолжить борьбу против фашистской чумы. Из Лирии наши
1-я и 4-я эскадрильи берут курс на Реус, чтобы оттуда отправиться в Кампорроблес. В воздухе мы делаем прощальный круг над домом отдыха, который недавно оставили, и видим, как девушки из обслуживающего персонала машут нам белыми платками. Эта часть средиземноморского побережья называется Коста Брава — Отважный Берег. Его украшают небольшие горы, белые песчаные пляжи, на которые набегают голубые волны, меняющие при откате с берега цвет почти в черный. Затем мы летим параллельно дороге, которая впоследствии поднимается в гору, закручиваясь в спираль, и теряется за склоном, чтобы потом снова выйти к морю. После того как мы пролетаем над Кастельоном, селения практически не попадаются. Лишь изредка в низинах можно увидеть несколько домиков, а в небольших заводях на волнах мирно раскачивающиеся рыбацкие суденышки.
Реус появляется внезапно. Не успев опомниться от своих мыслей, мы видим, как перед нами возникает темно-серое пятно города. Высокие темные трубы химических заводов выбрасывают в небо едкий дым. Легкий бриз подхватывает его и несет над городом, заполняет узкие улицы, маленькие площади и, наконец, выносит за город, где ему преграждают путь столетние деревья. Там же из города выходит дорога, ведущая в Барселону. На берегу моря виднеются два огромных металлических ангара с открытыми настежь воротами. Туда-то и направляет свой самолет командир эскадрильи Фернандо Клаудин. При нем, как и при капитане Агирре, дисциплина в эскадрилье — весьма условное понятие. О ней не говорят, ее не навязывают. Каждый расценивает ее на свой лад. Это личное дело каждого.
Вот один из примеров. Игнасио Гандиа, всегда серьезный, молчаливый, никогда не нарушавший дисциплину полетов парень, сегодня, после того как мы поднялись в воздух, задурил. Проносясь на огромной скорости прямо над взлетной полосой, он начал одну за другой выполнять фигуры высшего пилотажа: на форсаже взмыл вертикально вверх, затем выполнил бочку, полубочку, петлю Нестерова. Мы видим, как самолет начинает пикировать, теряя скорость, — и в этот момент летчик потерял управление. Неуправляемый самолет неуклонно шел к земле — земля не прощает ошибок пилота! Самолет Гандиа разбивается в самом центре взлетной полосы. Черный дым смешивается с туманом, и его относит в сторону. На месте катастрофы не остается почти ничего, кроме пепла и глубокой воронки...
Каждое утро, когда мы отправляемся на аэродром Кампорроблес, легкий бриз, несущий аромат цветущих садов, приятно обдает лицо свежестью. На дворе 20 апреля 1938 года. Кожаное обмундирование становится все более обременительным по мере того, как весна вступает в свои права. Но на высоте все еще холодно — студеный воздух приходит туда с заснеженных вершин. В голубом прозрачном небе — ни облачка.
А на земле, несмотря на то что наши войска с отвагой и упорством защищают каждое селение, каждый поворот дороги, каждую высоту, враг продолжает продвигаться вперед. Мы были вынуждены оставить Саррион, Мансанеру, и враг уже нацелился на такие города, как Сид и Альбокасер, Кастельон-де-ла-Плана и Винарос. С каждым днем нам все труднее и труднее бороться с фашистами в этом неравном сражении. Сегодня с самого утра мы непрерывно вылетаем к фронту, сменяя друг друга в воздухе и возвращаясь только для заправки и пополнения боезапаса. С первыми лучами солнца мы отправляемся для прикрытия «Катюш», направленных для бомбардировки скопления войск в тылу врага; затем два раза сопровождаем «Наташ». Во время третьего вылета зенитной артиллерии противника двумя меткими попаданиями удается сбить два наших бомбардировщика. Ни одного раскрытого парашюта, только четыре смерти и двумя самолетами меньше... У нас даже нет времени на то, чтобы узнать имена погибших товарищей.
В интервалах между нашими полетами самолеты фашистов появляются над окопами республиканских частей. Фашисты отлично осведомлены о времени наших вылетов и о поставленных нашей авиации задачах. Как будто командование противоборствующих сторон заранее сверило часы и договорилось о плане действий! Итак, еще один вылет. На этот раз мы летим вместе с двумя эскадрильями «чатос» Дуарте и Комаса. Их задача — бомбардировка и обстрел центрального шоссе, петляющего вдоль склона горы Маестрасго между городами Кастильо-де-Вильямалефа и Лусена-дель-Сид. Две другие эскадрильи прикрытия «москас» вылетают из Вильяфамеса.
Линия фронта совсем рядом. С высоты двух тысяч метров отчетливо видны клубы дыма. Словно туман, они просачиваются сквозь горные расщелины и застревают в кронах деревьев, растущих по обочинам дорог. «Чатос» перестраиваются для бомбардировки и начинают атаку. Первыми бомбы сбрасывают Панадеро, Сория и Агилар, за ними следует звено за звеном — Монтес, Андреу, Диас, Кальво... Довольно быстро им начинает отвечать зенитная артиллерия врага. Ее снаряды достигают высоты, на которой находятся наши «москас». Но летчики «чатос» действуют очень быстро и крайне организованно. Вот уже последние самолеты эскадрильи — боевые машины Винялься, Бруфау и Рекальде сбросили свой груз, поразив артиллерийские орудия, танки и боевые машины противника. Дорога заблокирована, и Льоренте дает сигнал пехоте о начале наземного наступления, а сам первый направляет огонь своих пулеметов на фашистских солдат, пытающихся укрыться за обочинами дорог, в кюветах и использующих складки местности.
Не успев еще завершить операцию, но израсходовав практически весь боезапас, наши самолеты вынуждены снова противостоять фашистам. С северо-востока на нас надвигаются итальянские «Фиаты», — только они могут такими многочисленными «стадами» бродить в воздухе. Солнце стоит в зените, а на небе ни облачка. Мы видим их, они — нас, внезапности не существует, нужно попытаться набрать высоту — это может дать нам преимущество: тот, кто окажется выше, имеет больше шансов одержать победу. Мы быстро набираем высоту, за нами следуют «чатос». Две эскадрильи «Хейнкель-111», которых прикрывают «Фиаты», не решаются идти к цели и поворачивают назад. Битва в воздухе начинается, когда идущий во главе вражеских самолетов «Фиат» пытается атаковать «чатос». Сарауса в считаные мгновения разворачивает свою машину и, словно ураган, набрасывается на противника. Раздаются пулеметные очереди, и «Фиат», охваченный пламенем, начинает описывать кривую дугу, заканчивающуюся на земле.
«Чатос» тоже не забывают помогать своим товарищам и снизу метко поражают истребители противника. Но в этот момент самолет Рекальде, атакованный сразу тремя фашистами, пытается выйти из-под обстрела вражеских пулеметов. Несколько наших истребителей бросаются ему на помощь — но на их пути появляются еще несколько «Фиатов», которые пыта-ются помешать «москас». Разобравшись с этими фашистскими самолетами, мы наконец добираемся до обидчиков нашего «чатос», но все же появляемся слишком поздно: «чатос» выделывает последнюю фигуру в воздухе перед падением на землю; его судьбу разделяют два «Фиата».
Выходя из атаки на них, мы снова попадаем под сильный огонь противника. Резко пытаемся набрать высоту, чтобы увернуться от шквального вражеского огня, — но несколько самолетов противника продолжают обстреливать нас издали. Увидев это, Клаудин и Уэртас спешат нам на помощь. По пути они сбивают еще двух фашистов. Опасность, кажется, ликвидирована, — но в это время самолет Бельмонте теряет скорость и срывается в штопор, из которого ему удается выйти только возле самой земли. Мы направляем истребители к нему, чтобы не позволить врагу добить его машину. Но фашисты, похоже, решили, что самолет сбит, и оставили его в покое. Самолет Бельмонте получил серьезные повреждения, он весь изрешечен пулями, но летчик сумел справиться с критической ситуацией. Убедившись, что Бельмонте ничего не угрожает — его никто не преследует, — мы разворачиваемся обратно по направлению к противнику. Но вместо грозных «Фиатов» на горизонте видны уже только черные точки — итальянские истребители удирают.
Одержав очередную победу, мы получаем приказ возвращаться на базу. Рядом со мной летит «чато» Моры. Вскоре наши пути разошлись — каждый направился на свой аэродром. Пролетая мимо аэродрома «чатос», я вижу самолет Бельмонте на его обычном месте. Радость за боевого товарища переполняет мою душу. Однако вскоре я узнаю, что жизнь этого героя прервалась с последним витком винта на его самолете. Только сила духа позволила ему дотянуть до
аэродрома и спасти самолет, хотя его раны были несовместимы с жизнью. В этом жестоком и скоротечном бою мы потеряли двоих: Рекальде и Бельмонте, а фашисты — семерых: семь машин, семь летчиков.
Мы помнили еще брата Рекальде: они были так похожи друг на друга, что мы их часто путали, — поэтому в летной школе братьев распределили в разные учебные эскадрильи. Мадридские мальчишки, они перед войной бегали босиком по берегам реки Мансанарес, гоняли в футбол, затем, когда учились в школе, мечтали стать инженерами, потом летчиками. Среди первых они встали на защиту Мадрида от восставших фашистов, участвовали в кровавом сражении на реке Хараме, бились под Толедо, плечом к плечу ползли по каменистой испанской земле, защищая свою страну, свой народ и свою культуру.
На кладбище в Кировабаде похоронены останки старшего брата Рекальде — он погиб во время тренировочных полетов на курсах в летной школе. Младший, став летчиком, сражался за двоих. Его образ навсегда останется в нашей памяти — он был высок, с бледным худым лицом и большими глазами с длинными ресницами, скрывающими острый, внимательный взгляд.
Дни становятся похожими друг на друга. С самого утра и до того, как солнечные лучи растворяются в ночной мгле, мы успеваем совершить пять, шесть или даже семь вылетов к фронту. Наша жизнь превращается в настоящий ад, а минуты, которые мы успеваем провести на земле, можно сосчитать по пальцам.
Войска противника вышли на побережье в районе Винароса, откуда часть группировки продвигается на
север по направлению к Тортосе, а другая — пытается пробиться на юг, к Кастельону-де-ла-Плана, угрожая своим правым флангом Валенсии. Несколько дней здесь не прекращаются ожесточенные бои, в которых принимает участие и наша авиация.
День 27 июня 1938 года начинается с мрачного неяркого рассвета. Облака заполонили небо, а горизонт застилает рваная дымка. Утро похоже на нас — оно такое же уставшее. Плотный заслон из дыма и поднятой бомбежками пыли не пропускает солнечные лучи. Но несмотря на это, эскадрилья истребителей снова поднимается в небо, чтобы догнать «Катюши», уже взявшие курс на Сегорбе.
На высоте пять тысяч метров усталость от бессонных ночей начинает сказываться еще сильнее — веки наливаются свинцом и навалившаяся вялость мешает ясно видеть горизонт. Это состояние продолжается несколько минут — до тех пор, пока не начинает свой интенсивный обстрел зенитная артиллерия противника и мы не попадаем в огненное кольцо. Противник стреляет достаточно точно, но «Катюши» знают свое дело и хорошо выполняют поставленную задачу, не нарушая строя. Выходя из крутого виража, мы берем курс на запад, чтобы поскорее уйти из-под плотного огня и покинуть территорию, занимаемую противником. Зенитные батареи прекращают свой уже бесполезный огонь, а мы все ближе подбираемся к тому месту, где нам придется оставить «Катюши» и следовать на свой аэродром. Но в этот момент, когда кажется, что опасность уже миновала, а задание успешно выполнено, прямо над нашими головами появляются инверсионные полосы, оставляемые самым злейшим для нас врагом — немецкими «Мессершмиттами». На большой скорости семь немецких истребителей пытаются с ходу атаковать наши бомбардировщики. Един-ственное, что можно сделать в этой ситуации, уже сделано — мы преградили путь врагу.
Браво, который сейчас возглавляет 1-ю эскадрилью, стремится нанести удар первым, не дожидаясь, когда противник откроет по нему огонь. Но из-за внезапности атаки фашистских истребителей мы оказались в невыгодной позиции. Теперь лишь быстрая реакция и умение могут помочь нам создать прочный заслон и заставить «Мессершмитты» изменить тактику. В самом начале воздушной схватки загорается «моска» Педро Руиса, и через мгновение в небе появляется белый купол парашюта. Но летчик выпрыгнул слишком рано и оказался в самой гуще боя. Другая «моска», пилотируемая пилотом по имени Юсте, пораженная ударом налетевшего как ураган противника, заваливается на крыло. Потеряв инициативу, Юсте уже не в состоянии исправить положение и становится легкой добычей для очередного фашистского истребителя. Медленно входя в штопор, самолет скрывается под плотным слоем облаков, оставляя в небе огненный след.
Используя высокую скорость на пикировании, «Мессершмитты» снова набирают высоту, чтобы повторить атаку. Часть наших истребителей пытается упредить удар врага и открывает огонь издалека. Другая часть «москас» занимает позицию рядом с бомбардировщиками, чтобы обеспечить более эффективное прикрытие. Почувствовав, что расстановка сил уже не в его пользу, противник принимает решение не продолжать бой. Не снижая скорости, «Мессершмитты» отправляются восвояси: сегодня они уничтожили два наших истребителя.
Ценою двух самолетов мы смогли обеспечить защиту наших бомбардировщиков и выполнили поставленную задачу. И только позже, на аэродроме, мы узнали, что потеряли не одного, а двоих боевых товарищей. Выпрыгнувший на парашюте Руис приземлился уже мертвым: фашисты расстреляли его в воздухе, беззащитного, не способного ничего противопоставить этим стервятникам. Одна из пуль попала ему в голову... От подобной жестокости возникает желание мести, сердца сжимаются от ненависти к этим ничтожествам, опорочившим доброе имя авиации.
Последующие дни — дни жестоких схваток и на земле, и в воздухе. С каждым днем у нас становится все меньше и меньше самолетов, а оставшиеся боевые машины летают с серьезными неисправностями. Механики, не жалея сил и жертвуя собственным сном и отдыхом, все равно не успевают ремонтировать их.
Наступает 28 июня 1938 года. В этот трагический день мы теряем еще два самолета. Во время очередного задания по прикрытию «чатос» Бельо не смог справиться с натиском нескольких «Фиатов». Никто не видел, как это произошло, и поэтому не смог прийти ему на помощь. Разбитый самолет и тело летчика нашли в горах Эспадан. Другой самолет рухнул прямо на аэродром в Кампорроблес. Советский летчик Романов, который когда-то был нашим инструктором в летной школе, опробовал новые закрылки, недавно установленные на его истребитель. Его самолет внезапно вошел в штопор на малой высоте. Летчик мог выпрыгнуть с парашютом, но Романов знал, что это означает потерю еще одного самолета, и пытался сделать все возможное, чтобы спасти машину. Он боролся до самой земли...
Воспоминания о погибших товарищах дают нам новые силы для борьбы с противником, вызывают еще большую ненависть к врагу.
— Сколько жертв только за один этот день! — жалостно вздыхая, говорит Вилькин.
— Да, какое несчастье, — подтверждает Диас. — Как будто и не было тех замечательных дней, проведенных вместе в «Мальварросе»...
— А ведь совсем недавно Руис был жив, вместе с нами строил планы на будущее после окончания этой войны!
— Не верится, просто не верится, что с нами больше нет Романова, нашего наставника и учителя! Он всегда стремился быть в гуще событий и учил нас быть такими же самоотверженными, смело сражаться за свою Родину.
— А помните, как радовался Романов победе республиканцев на Гвадалахаре?!
— Еще бы! Он радовался победе еще больше, чем испанцы! Он танцевал от радости!
— А Руис? Ведь всего несколько часов назад он был с нами...
— Его убили самым подлым образом, беззащитного, когда он спускался на парашюте...
— Фашисты только так и умеют убивать! Им не знакомы понятия чести и достоинства!
— Ну почему же все происходит именно так? Где же справедливость?! Фашистские самолеты своими бомбами разрушают наши города и селения, их танки гусеницами уничтожают наши плодородные земли, артиллерийские орудия вырывают куски живой плоти из нашей дорогой Испании! На полях сражений гибнут наши мужчины, а от голода и болезней в тылу погибают женщины и дети... Откуда такая несправедливость?! Что ж с того, что они сильнее? Разве это дает им право творить подобные бесчинства? Объясни нам, Мартинес!
Капитан Мартинес, пожимая плечами, достает флягу, чтобы хлебнуть глоток свежей воды, а затем отвечает:
— Получилось так, что нам, испанцам, приходится первыми вести эту войну против фашистов, но победу в ней суждено одержать всему человечеству. В конце концов в войне победят народы, которые объединятся на борьбу с фашизмом! Верьте мне, так и будет! Наша борьба — это залог будущей победы...
Во время похорон Романова на кладбище в Кампорроблесе незнакомые люди спрашивают нас:
— Это ваш родственник?
— Самый близкий! — отвечаем мы.
Капитан Клаудин широким твердым шагом идет к своему самолету, расположенному всего в нескольких метрах от здания штаба, почти на краю летного поля. Его голова опущена, руки скрещены за спиной. Причина этому — только что окончившийся разговор с Браво, который в сегодняшнем бою совершил неудачный маневр своей эскадрильей, чуть не ставший роковым для наших бомбардировщиков.
Напряженное выражение лица и резкие жесты капитана говорят о плохом настроении. В этом расположении духа он дает нам последние указания на предстоящий полет. Клаудин — заместитель командира авиационной группы и может руководить полетами с земли, но он никогда себе этого не позволяет и всегда лично участвует в бою.
Сегодня 5 июля — это самый разгар лета. До нас доносится легкое благоухание цветов. На аэродроме царит такая тишина, что кажется, что жизнь разом остановилась или все впало в непробудную спячку. Летчики сидят в своих самолетах с надвинутыми на глаза очками, механики стоят, опершись на крылья самолетов,
в ожидании сигнала о запуске двигателей, и только лишь шум моторов грузовиков-заправщиков немного нарушает установившуюся идиллию. Мы отлично знаем точное время взлета и с нетерпением посматриваем на часы. Этот вылет ничем не отличается от сотен других, но плохое расположение духа командира действует на всех угнетающе.
Наконец вверх взмывает сигнальная ракета, и мы выруливаем на взлет. Набрав высоту, мы видим, как на горизонте появляется золотой диск палящего летнего солнца. Почти все пилоты, участвующие в сегодняшней операции, имеют значительный боевой опыт, приобретенный ими в тяжелых стычках с врагом на Северном, Мадридском фронтах, под Теруэлем и в Леванте. Новичков мало.
Спустя несколько минут после взлета самолеты выстраиваются в боевой порядок — летчики строго выполняют указания командира. В звене Клаудина — слева Вилькин, а справа Мараньон. Два других звена возглавляют Хакобо и Аларкон. Под нами — две эскадрильи авиационной группы Моркильяса во главе с Дуарте и Комасом. Мы берем курс на Вивер, куда, по сообщению нашей разведки, направляется колонна фашистской бронетехники. Яркое солнце светит прямо в лицо, помогая нашему врагу. Палящие солнечные лучи проникают сквозь ветровое стекло самолетов, наполняя кабину светом и ослепляя пилотов. Сегодня все, и даже сама природа, на стороне фашистов! Но Сарауса, всегда очень внимательный во время полета, не намерен подчиняться ситуации и мириться с невыгодными для нас погодными условиями — он первым хочет увидеть противника и поразить его огнем своих пулеметов, которые у него всегда наготове. Только изредка он оглядывается на своих, желая удостовериться, что все правильно и что все идет по плану.
Мы продолжаем полет. Похоже, что сегодня тихо и здесь, далеко за линией фронта. Но вдруг где-то в самом внизу, на таком отдаленном участочке земли, что и не разглядеть невооруженным глазом, жгущая глаза вспышка указала на внезапный выстрел фашистской зенитной пушки. Секунда, другая... и огненный шар врезается в обшивку самолета Клаудина. Куски разорванного в клочья самолета на миг наполняют свободное пространство, чтобы через несколько мгновений оставить после себя только облако черного дыма. На секунду кровь застывает в наших жилах, сердце замирает — так неожиданна и страшна смерть дорогого нам товарища!
Пускай нерасчетливые и запоздалые, но все же непрерывно стреляющие вражеские зенитки продолжают быть для нас основной опасностью. Но мы, ослепнув от ненависти и боли, преисполненные страданием за погибшего товарища, уже не замечаем ее и устремляемся к той злосчастной горе, скрывшей за своей красотой подлого врага. В воздухе уже давно не осталось и следа от когда-то строгого строя истребителей и бомбардировщиков. «Чатос» и «москас» вперемешку набрасываются на фашистские орды, выплескивая на них весь свой гнев через раскаляющиеся стволы пулеметов. И каждый раз, когда самолеты вынуждены набирать высоту, чтобы снова ударить по противнику, медленно рассеивающееся черное облачко напоминает летчикам о происшедшей трагедии. На дороге горят машины, враг рассеялся вокруг, пытался использовать любое укрытие. Но нет! Мы прочесываем каждую щель, каждый кювет, делаем заходы над каждой зенитной батареей...
Когда боезапас подошел к концу, наш гнев был только в самом разгаре. Однако сделав еще несколько устрашающих кругов над противником, мы были вынуждены лечь на обратный курс, бросив последний печальный взгляд на уже почти что растворившееся в небе облако.
Сегодняшняя потеря особо ощутима для нас — капитан Фернандо Клаудин был замечательным летчиком, обладавшим несравнимым мастерством, сильной и доброй душой. Он принял геройскую смерть, и его образ — настоящего друга и командира — навсегда останется в наших сердцах. Гибель Клаудина смертельным грузом легла на душу каждого летчика и командира нашей эскадрильи. Но война продолжается. Противник не перестает наступать, и его войска уже свободно чувствуют себя на всем Средиземно-морском побережье, создавая прямую угрозу Валенсии с юга и Тортосе с севера. Надо продолжать борьбу, и среди командиров начинаются передвижения. Сарауса назначается заместителем командира авиационной группы. Ариас становится командиром 4-й эскадрильи.
Ближе к ночи мы вылетаем из Лирии. Так же, как и вчера, вечернее солнце озаряет красным цветом аэродром, подсвечивая черные грозные тучи, нависшие по бокам. Жара смягчается по мере того, как мы приближаемся к воде, а пар, поднимающийся с зеркальной поверхности Средиземного моря, становится все менее заметным.
В этот момент нам сообщают планы командования на следующий день. Завтра, 30 июля 1938 года, мы направляемся в Каталонию, где республиканские войска начали наступление на реке Эбро. Нам предстоит расставание с Кампорроблесом, столь полюбившимся нам своими живописными местами.
Вдали, у самого горизонта, из кабин наших самолетов видны резко очерченные силуэты гор. В этот ночной час необозримая темная поверхность моря еще сильнее подчеркивает сковавшую все вокруг тьму. Мы пролетаем над городскими кварталами Валенсии. По водной глади реки Турин бегут еле заметные огоньки электрических фонарей. Набирая высоту, мы идем в сторону моря, ориентируясь лишь по ярким вспышкам из выхлопных патрубков ведущего самолета. Взятый курс на север мы держим до тех пор, пока первые солнечные лучи не начинают разгонять густой утренний туман, раскрывая всю восхитительную красоту каталонского пейзажа.
Чем-то встревоженный Ариас бросает беспокойный взгляд на землю и тут же поворачивает эскадрилью в сторону Вендреля. Две советских эскадрильи приземляются в городе Вальсе, третья остается в Реусе, а «чатос» базируются на аэродроме в Вильяфранке. Вся наша истребительная авиация была переброшена в этот район, и теперь расстановка сил здесь — восемьдесят наших против трехсот фашистских машин. На следующий день Дуарте приходится вернуться на Левантский фронт. Там наступление фашистов завязло — наши, закрепившись в скалах, самоотверженно отбивают натиски противника, не позволяя ему перехватить инициативу. Успеха пока не может добиться ни одна, ни другая сторона. Возвратившись снова в южную зону боевых действий, Дуарте становится командующим всей авиацией в этом районе. В связи с этим его повышают до чина майора, как и Моркильяса, который сейчас находится в Советском Союзе на курсах переподготовки.
Каждый день мы все больше времени проводим в
воздухе. Сегодня это уже пятый боевой вылет, совершенный нами практически без отдыха. Затем сигнальная ракета взмывает в небо в шестой раз, и «чатос», заправленные горючим и загруженные боеприпасами, отправляются на очередное задание. Командует авиационной группой, состоящей из десяти самолетов, сам Дуарте — он не может оставить своих ребят одних в столь опасный момент, когда противник с ожесточенными боями пытается продраться сквозь горы Халамбре. Пока майор контролирует действия нового командира эскадрильи, который останется после его отбытия в другую зону.
В небе самолеты образуют стандартное построение и, вплотную приблизившись к позициям противника, беспощадно атакуют их. Но из специально подготовленной огневой точки, расположенной на небольшой возвышенности, вдруг открывают огонь вражеские зенитки. Опытный глаз Дуарте сразу же замечает их, и в следующий момент завязывается ожесточенный бой между небом и землей. Пикирующий «чато» на мгновение заставляет противника замолчать, но в следующую секунду, когда он начинает набирать высоту для очередной атаки, вражеские орудия вновь берутся за дело. Эта картина повторяется снова и снова, пока один из снарядов не попадает точно в бак командирского самолета. Высота недостаточна для прыжка с парашютом, и пламя охватывает весь самолет. Летящий по небу факел привлекает внимание других пилотов, и они сразу же устремляются ему на помощь. Дуарте бросает самолет из стороны в сторону, пытаясь хоть как-то сбить пламя, и приземляется на каменистом склоне холма. Из дымящихся остатков машины наши солдаты достают еле живого, но сильно пострадавшего летчика... Назначение Дуарте откладывается.
С каждым днем наступление на реке Эбро приобретает все больший масштаб. Никогда раньше мы не видели у врага столько самолетов и зенитной артиллерии. От усталости, вызванной нарастающим напряжением, трудно восстановить прошедшие события. Лишь отдельные, наиболее важные эпизоды закрепляются в памяти.
Наступило 19 августа 1938 года. Солнце палит уже не так нещадно, как раньше, жара спадает, испарения образуют легкие облака. Сопровождая бомбардировщики, мы, как всегда, поднимаемся на высоту между пятью и шестью тысячами метров. Не хватает кислорода, но мы почти привыкли к этому. Когда до цели остается совсем недалеко, на большой высоте появляются «Мессершмитты». Мы подаем сигнал Мендиоле, но тот не меняет курса своих бомбардировщиков. Тогда, образуя более плотный строй, мы словно «приклеиваемся» к «Катюшам», чтобы защитить их от удара противника. Зенитные батареи врага усиливают свой натиск, стремясь точнее указать на наше месторасположение. Бомбардировщики точно кладут бомбы в цель и, выполняя глубокий вираж, выходят из атаки. Это самый удобный момент для удара врага, но мы стараемся всячески помешать ему, закрывая все возможные подходы.
После очередного захода бомбардировщиков Касола, самый молодой и еще недостаточно опытный летчик (ему всего 18 лет), немного не успевает за остальными самолетами. Противник, увидев это, сразу же бросается в его сторону и первой же пулеметной очередью поджигает самолет. Пилот выпрыгивает, но раскрытый парашют вспыхивает в воздухе, и в считаные секунды белоснежная шелковая ткань купола превращается в пепел. Другой новичок, Альваро Питарх, в
разгаре боя отрывается от группы, теряет ориентировку и совершает вынужденную посадку на территории наших войск. Он настолько шокирован, что открывает огонь по своим и до последнего патрона держит оборону у самолета. В нервном припадке от чрезмерного напряжения его доставляют на аэродром. Через несколько дней самолет Питарха сбивают в бою над Тортосой...
В один из дней сражения на Эбро генерал Игнасио Идальго де Сиснерос — командующий авиацией республики — встречается с пилотами, которые принимали участие в воздушных боях. Он говорит о значении сражения на Эбро. У генерала Сиснероса волевое, умное лицо, пытливый, глубокий взгляд, он худощав и высок. Когда он говорит, его длинные, тонкие, но сильные руки все время в движении. Слушая его, мы обретаем уверенность в победе над врагом. Говорит он откровенно, искренне, не становясь в позу большого начальника, и это подкупает нас, молодых пилотов, понимающих главное: мы защищаем свободу своей Родины, боремся с заклятым врагом человечества — фашизмом.
Генерал Сиснерос пользуется огромным авторитетом и уважением среди пилотов. Сам он выходец из известного аристократического рода испанских грандов, но хорошо понимает нужды народных масс. Все свои способности отличного офицера военно-воздушных сил бывшей монархической Испании он поставил на службу республиканской Испании. В период республики и в дни фашистского восстания Игнасио Идальго де Сиснерос — подлинный патриот — становится на сторону народа и вступает в ряды коммунистической партии. Находясь на посту командующего военно-воздушными силами республики, Сиснерос отдает все свои силы и знания, все горение сердца справедливому делу своего народа.
Погода резко ухудшается, и сильный ветер с северо-запада нагоняет огромные дождевые тучи. Даже мощные каталонские каштаны не могут устоять перед его натиском. Мы же используем эти ненастные дни, чтобы лучше осмотреть достопримечательности города. По главной улице Вендреля мы направляемся к центральной площади. Думая, что здесь веселятся анархисты, мы выстрелами в воздух разгоняем танцующих, — за что чуть не получаем в ответ парочку ручных гранат. Оказывается, здесь отдыхают солдаты Листера. Мануэль Сарауса, всегда готовый первым затеять драку, в этот раз меняет курс, и мы «поднимаем паруса», оставляя площадь тем, кто ее занял первый.
Перед самим въездом в селение Каберлас мы встречаем двух маленьких крох — Пепиту и ее сестренку. Эти две маленькие девочки жалобно просят хлеба или чего-нибудь поесть. Мы отдаем им последнее — оставшиеся у нас куски хлеба, немного мяса, шоколада и карамели. Глядя на этих ни в чем не повинных созданий, мы отчетливо осознаем, что мы, взрослые, совершаем непростительную ошибку: истребляем друг друга на этой глупой войне, заставляем голодать близких и любимых, оставляя незасеянными плодородные поля. Испания превратилась в пылающий факел — и все это последствия фашизма.
Тучи по-прежнему закрывают вершину горы, которая служит нам ориентиром при возвращении на аэродром. Но, как выяснилось, у ее подножия расположен домик, где живут те самые две сестренки, которых мы подобрали на дороге. С тех пор каждый раз, когда мы возвращаемся из очередного полета, мы бросаем взгляд на их дом, — и на душе становится теплее.
Погода не улучшается, и у нас впервые за всю войну появляется возможность посетить командный пункт на одном из участков фронта, расположенный неподалеку от нашего аэродрома. На двух машинах мы добираемся до передовой, до того места, где ведутся беспощадные бои на земле, лично спускаемся в окопы наших войск и вглядываемся в позиции противника, обмениваясь мнениями. Для нас самое главное — это контакт, установленный с людьми, которые сражаются и прикрывают нас снизу. Для нас это общение имеет большое моральное, психологическое и политическое значение, и мы с радостью приглашаем командиров армейских подразделений посетить наш аэродром. Но вскоре эфемерному затишью приходит конец, и нам ставят очередную боевую задачу. На высоте три тысячи метров над Вальсом мы должны встретиться с нашими бомбардировщиками. Они базируются на местном аэродроме, руководит которым майор Исидоро Хименес. Именно он сопровождал нас когда-то в Советский Союз.
Солнце на этом участке фронта с утра всегда нам светит в спину, а вечером — в лицо. Сегодня же оно поспешило спрятаться за сплошную стену облаков, и лишь изредка отдельным лучикам удается просочиться сквозь нечастые разрывы. Как раз сквозь эти разрывы (и, как всегда, неожиданно) появляются «Мессершмитты», число которых противнику удалось значительно увеличить. Линия фронта на этом участке расположена очень близко, и отличная акустика, созданная обилием гор, позволяет противнику легко перехватывать наши переговоры. Поэтому каждый вылет сопровождается ожесточенными боями.
Увидев грозные истребители противника, мы продолжаем набирать высоту в стремлении выполнить поставленную задачу. Другой альтернативы у нас нет. Враг же, проносясь над нашими головами, дожидается подходящего момента, небольшой оплошности, чтобы нанести свой сокрушительный удар. Первая группа наших бомбардировщиков открывает люки и сбрасывает бомбы; вторая уже на подходе. И хотя интервал между бомбардировщиками первой и второй группы составляет всего несколько секунд, «Мессершмитты» пытаются помешать им, направляя в их сторону мощный залп из трассирующих пуль. В это мгновение на помощь приходят наши «москас», которые поспешно занимают позиции между «Катюшами» и немецкими истребителями, пытаясь взять основной удар на себя.
Стремясь быстрее выполнить маневр, два наших самолета сталкиваются: это Гаскона и Бадии. В результате сильного удара самолеты сваливаются в штопор. Единственная надежда — если в воздухе появятся спасительные белые купола парашютов. Но вскоре и эта надежда гаснет, оставляя в нашей памяти только два небольших серых облачка, которые через несколько секунд растворились в чистом разреженном горном воздухе.
Упиваясь славой легкой победы, фашистские летчики посчитали свою задачу выполненной и, резко пикируя в сторону Ла Сеньи, начали отход. Мы же не покидаем наши бомбардировщики до самого их подлета к Вальсу и на бреющем полете выходим к знакомой вершине горы у Вендреля, как бы стерегущей наш аэродром.
А на земле нас ждет серьезный разговор по поводу последних событий и поступления новых советских самолетов. Французские власти разрешили нам провезти более полусотни новых советских истребителей, оснащенных четырьмя пулеметами и более мощными двигателями. На некоторых даже установлены новые радиостанции. Также прибыла и группа молодых пилотов, обучавшихся в СССР. Они вместе с опыт-
ными летчиками, «ветеранами», как мы их называем, сформируют новые эскадрильи. 4-я эскадрилья капитана Ариаса вскоре будет покорять неведомые до этого нам высоты — она станет первой эскадрильей с самолетами, оснащенными кислородными масками. Редондо назначают командиром 1-й эскадрильи, Хосе Пуига — 7-й, Перейро ставят во главе 5-й, которой раньше командовал Грицевец22. Командиром 3-й эскадрильи будет Франсиско Тарасона; командиром 2-й — Ухов; его заместителем, после того как был сбит Неделин, назначили Семенко. Меня назначают командиром 6-й эскадрильи, почти целиком состоящей из новичков. В мою эскадрилью зачислены Ортега, Арройо, Примитиво, Гарсия, Фернандес Феррейра, Хосе Карбонель Балагера, Хуан Себриана Мотада, Антонио Кано, Хуан Уэртас, Рафаэль Искьердо, Франсиско Кастелло, Мануэль Фернандес, Хуан Рамон и Мануэль Морато. Двух последних определяют в эскадрилью по моей просьбе — они отлично дополняют друг друга. Рамон — чрезмерно храбрый, активный и бесстрашный; Морато — очень предусмотрителен, скуп на слова, внимателен и расчетлив.
После назначения на должности мы получаем новые звания: все командиры эскадрилий — капитанов, их заместители — лейтенантов, а Сарауса — майора. Теперь ему точно придется оставить в прошлом свойственное ему ребячество!
20 августа 1938 года специально из Барселоны к нам приезжает портной, которому поручили сшить для нас новую форму. Пока мы примеряем обновку и красуемся в новых головных уборах, не обходится без шуток, — особенно когда дело касается Сараусы. Не особо разбираясь в знаках различия, портной спрашивает у Сараусы, какие погоны ему следует пришить. И почти сразу же сам отвечает на свой вопрос: «Сержанта?» Вся эскадрилья разом заливается громким смехом, хотя мы знаем, что с Сараусой шутки плохи. Его лицо начинает наливаться краской, но, к счастью, все кончается благополучно.
Много нового и в размещении эскадрилий. Нашу 6-ю переводят в Паш. Начальником штаба назначают капитана Мартинеса, а главным инженером — лейтенанта Виньяса. Мартинес — настоящий ястреб, еще в начале войны он был ранен, когда ему пришлось прыгать с парашютом. У большинства наших летчиков еще нет партийных билетов — они еще слишком молоды. Но они чувствуют глубокую симпатию и уважение к коммунистической партии, которая помогла им осуществить их заветную мечту стать летчиками.
Сейчас у нас около ста пятидесяти истребителей «чатос» и «москас», но противник тоже не дремлет — с каждым днем полеты становятся все более напряженными, воздушные бои — более ожесточенными, а потери — более значительными. Для защиты Барселоны от внезапного нападения с воздуха командование приняло решение выделить звено истребителей для постоянного патрулирования. Данное звено базируется на аэродроме Прат-де-Льобрегат. Командиром звена назначен Гарсия Кано, с ним летчики Саррато и Арройо.
Сегодня невероятно сильный ветер, но, несмотря на это, мы начали полеты с раннего утра. Еще до под- хода к цели прямо над нами появляются «мессеры», но тут же откуда ни возьмись рядом оказывается эскадрилья Ариаса. Наши летчики в кислородных масках поднялись на высоту десять тысяч метров и сверху наносят мощный удар по противнику. Яркое пламя горящего фашистского самолета — отличное доказательство первой важной победы. Мы же, находясь в самом низу, сначала просто опешили, не ожидая увидеть наших на такой заоблачной высоте.
Для выполнения второго задания мы направляемся в сторону Тремпа. Без особого труда и не опасаясь появления вражеских истребителей, «чатос» спокойно бомбят и обстреливают систему коммуникаций противника. В последний момент, когда наша бомбардировочная эскадрилья начала разворот, появляются «Фиаты», но они держатся подальше от нас. Враг растерян — ему известно, что мы получили пополнение, — и не бросается сразу в бой, хотя численное превосходство по-прежнему на его стороне. Сейчас бы снова повторить массовый налет на аэродромы противника, но командование не дает никаких распоряжений.
5 сентября 1938 года мы в очередной раз получаем задачу на сопровождение «Катюш». В этот раз на цель мы заходим со стороны моря, оставляя справа устье реки Эбро. Как только мы приближаемся к месту, возле которого в действие должны вступать бомбардировщики, зенитная артиллерия противника открывает заградительный огонь, а спустя несколько секунд появляется нескончаемое полчище «Мессершмиттов». Завязывается ожесточенный бой. В первые же минуты боя нам удается снять с хвостов бомбардировщиков двух «мессеров», которые беспрестанно стремятся там закрепиться. Это немного укрощает их пыл и заставляет отвлечься от богатой добычи, которую представляют собой бомбардировщики, и ввязаться в бой с нами. Из-за большого числа участвующих в бою самолетов строй нарушается, и в воздухе пересекаются пути наших и вражеских машин. Вдруг из-за облака выскакивает самолет Франсиско Кастельо, преследуемый «Мессершмиттом». Я резко беру рычаг управления на себя, чтобы проскочить между двумя самолетами прежде, чем фашист откроет огонь, — и прохожу совсем рядом с противником. Он бросает на меня злобный взгляд и одновременно дает очередь. Повернув голову, я вижу, как Кастельо покидает кабину и двумястами метрами ниже раскрывает парашют.
Гнев переполняет меня, и я начинаю преследование. Впереди, словно неприступные ворота средневекового замка, две грозные тучи надвигаются друг на друга, закрывая спасительный выход из этого полумрака. Фашист, почувствовав, что это единственная возможность, которая может спасти ему жизнь, устремляется в постепенно затягивающуюся брешь. Мне нужно как можно быстрее сократить дистанцию, и тогда я смогу достать его из пулемета. Но, несмотря на то что рукоятка газа повернута до отказа, дистанция сокращается очень медленно. Еще несколько секунд — и противник скроется из виду. Но пулеметные выстрелы моей «моски» звучат в тот самый момент, когда огненная пасть, напоминающая ворота в ад, поглощает фашистский самолет. Я сбавляю скорость и смотрю на падающий, охваченный пламенем немецкий истребитель. В азарте преследования врага я забрался далеко за линию фронта, и теперь для меня главная опасность — зенитные батареи противника. Частые взрывы снарядов зенитных пушек, оставляющие четко очерченые разрывы в облаках, отмечают мой победный путь, когда я возвращаюсь на аэродром.
Франсиско Кастельо приходит на аэродром под вечер — целым и невредимым. Но все же этот бой унес жизнь Луиса Маргалефа Вернета, чей самолет, сраженный противником, рухнул на берег реки. Незначительные повреждения получили также самолеты Фернандеса, Моралеса, Кано. Но главная задача нами была выполнена — «Катюши» благополучно вернулись на свою базу в Фигаресе.
Три вылета, один за другим, мы делаем вместе с «чатос». Как всегда, они обстреливают позиции врага из пулеметов, а мы осуществляем прикрытие. Во время последнего вечернего вылета в непосредственной близости от Тивенеса в небе появляются три эскадрильи «Юнкерсов-88» в сопровождении большого количества «Фиатов». Нельзя упускать такую возможность! Мы немедленно принимаем решение атаковать и, оставив ненадолго «чатос», набрасываемся на немецкие бомбардировщики. Шестьдесят «москас» непрерывно атакуют эти бронированные чудовища, но безрезультатно. Наши пули не пробивают броню этих самолетов. Наконец летчик одной из вражеских машин постепенно начинает терять управление, и мы концентрируем свой огонь на нем. Однако в это время «чатос» Кальво, Комаса и Самбудио поднимают носы своих машин к небу, подавая знак о надвигающейся опасности. Вместе с Фернандесом и Морато мы спешим к ним на помощь. Атакующие их «Фиаты» встречают нас плотным огнем, но мы тоже не остаемся в долгу. Снизу нам помогают «чатос». Два итальянских истребителя попадают под перекрестный огонь и загораются, другие, не выдержав такого напора, пускаются наутек. Мы начинаем преследование, но противнику очень быстро
удается набрать скорость, и он успевает зайти за безопасный для него рубеж, за реку Матарранья.
Возвращаясь обратно, мы видим, как Фернандес преследует два «Фиата». Затем сверху мимо нас проносится подбитая машина сержанта Фуркина, — она врезается в гору недалеко от Санта-Барбары. Еще три «чатос» и два «москас» пересекают линию фронта и подходят к месту боя, но в воздухе уже видны лишь черные точки удаляющихся самолетов.
На бреющем полете мы направляемся на аэродром. Высота — несколько метров, и рыбаки, сидящие в своих лодках посреди реки, вбирают головы в плечи от грохота моторов наших машин; затем мы проносимся над самыми трубами домов Вендреля. Над домом, где живут пилоты, лейтенант Хуан Уэртас делает традиционный заход, давая понять своей жене, что полет прошел нормально.
После посадки мы гурьбой направляемся в столовую, хотя после стольких напряженных часов в воздухе аппетит у нас совсем пропал. Потом в столовую приходит майор Рубио, который ведет за собой фашистского капитана Сальвадора Бенхумеа, излечившегося от ран, полученных в бою, когда мы его сбили. Сейчас, перед обменом, ему почему-то показывают все наше хозяйство...
Недавно в нашу эскадрилью назначили нового комиссара — лейтенанта Де ла Toppe. Он молодой перспективный парень, но... анархист, член Федерации анархистов Иберии. Анархисты доставляли немало хлопот республике. После мятежа испанских фашистов в 1936 году анархисты образовали свои комитеты в Арагоне, Риохе и Наварре. В этих трех провинциях
Испании был провозглашен «анархистский, или свободный коммунизм». Во главе новой власти в этих районах встали местные комитеты НКТ — Национальной конфедерации труда, находившиеся под влиянием анархистов. Пока правители-анархисты занимались «общей коллективизацией», роспуском комитетов Народного фронта, террором против членов других политических партий, рядовые анархисты, повязав на шеи черно-красные платки и организовавшись в шайки, грабили местное население.
После неудачи с восстанием в мае 1937 года лидеры ФАИ и НКТ организовали новое анархистское правительство — Арагонский Совет с местопребыванием в городе Каспе. Так в Арагоне создалось своеобразное «анархистское государство» с жестоким режимом преследования всех, кто не был согласен с идеями «анархистской революции». Больше года население Арагона подвергалось нападениям, грабежам, вымогательствам анархистов. Наконец 11 августа 1937 года был опубликован декрет правительства республики о роспуске Арагонского Совета, а его члены по приказу правительства были арестованы бойцами 11-й дивизии.
Наш комиссар-анархист тоже доставил немало хлопот и нам, и нашему командиру майору Хименесу. Так, однажды в штабе эскадрильи раздался телефонный звонок. Я взял трубку:
— Да, да... слушаю, кто это? Товарищ майор Хименес?
— Да, я!
— Говорит Мероньо!
— Здравствуй, камарада Мероньо. Что нового у вас в эскадрилье?
— Вроде бы ничего... Все в порядке.
— Я давно хотел спросить: как там дела у вашего комиссара?
— У комиссара? Работает... — отвечаю я неопределенно.
— А ты покажи ему, что значит летать. Пусть почувствует, каково это в воздухе! Будет работать активнее!
— Вы, конечно же, правы. Жаль, конечно, что комиссар не летчик. Он говорит, что выше табуретки не поднимался. Пилоты начинают обижаться на него: слишком много командует и требует, а сам даже не летчик, и каково это — не знает.
— Ладно, мы что-нибудь придумаем. Ты тоже подумай, а потом позвони мне. До свидания.
— До свидания, товарищ майор!
— Что ему было нужно? — интересуется капитан Мартинес.
— Не знаю, почему-то спрашивал про комиссара...
Прошло несколько ожесточенных дней. Вылет за
вылетом, постоянные бои, каждый день новые потери. Висенте Бельтран попал в госпиталь — от сильного пожара обгорели лицо и руки. Блас Паредес получил серьезную травму головы; из-за плотно намотанных бинтов виден только один его глаз. Есть и еще раненые. Все это очень тревожит нас.
Мы сидим в доме летного состава и комментируем последние события. За обсуждением наболевших проблем я совсем забыл про разговор с майором Хименесом. Но вдруг в комнату входит связист и говорит мне:
— Майор Хименес просит вас.
И тут я вспомнил наш разговор о комиссаре.
— Алло! Здравствуйте, товарищ майор! Слушаю
вас.
— Ты помнишь наш разговор?..
Последовавшую беседу я закончил словами «Так точно, слушаюсь» и, повесив трубку, сразу же направился к выходу из командного пункта. В дверях я столкнулся с лейтенантом Де ла Toppe.
— Послушай, комиссар, ты пришел как раз вовремя. Только что я говорил с майором Хименесом, и он спрашивал о тебе.
— Что-нибудь случилось?
— Пока еще ничего, но кое-что может произойти в ближайшее время. Анархисты, похоже, готовят новый мятеж, как это было в мае 1937 года. Я уверен, что их восстание будет подавлено, — но думаю, что среди них есть агенты «пятой колонны», которые могут нанести много вреда... А ты-то сам к какой партии принадлежишь? — спросил я его, сделав вид, что не знаю его партийную принадлежность.
— Я? К ФАИ — Федерации анархистов Иберии, — ответил он, залившись краской.
— Понимаешь, что получается, — продолжил я. — Комиссар эскадрильи — анархист, повар — тоже, механик — социалист, начальник штаба — синдикалист. Не кажется ли тебе, что мы все начали говорить на разных языках, как при строительстве Вавилонской башни? В этой обстановке я не знаю, к кому обратиться, когда возникнет необходимость принять срочные меры... Может случиться, что ты сам подложишь мне бомбу в самолет... Вы, анархисты, называете свой анархизм освободительным, а на самом деле занимаетесь просто бандитизмом, а нас, коммунистов, считаете своими первыми врагами, хуже, чем фашистов...
— Извини, — перебивает меня Де ла Toppe. — Я ничего не знаю о том, что происходит... Сандино мне еще ничего не сказал.
— Не хватало, чтобы командир эскадры, сам коммунист, ставил бы в известность анархистов о мерах, которые нужно принять против них самих! И что можно сделать в таких условиях? Сколько труда и усилий затратил Хосе Диас, чтобы убедить Ларго Кабальеро — премьер-министра — создать в армии Институт комиссаров! Как ты знаешь, генеральным комиссаром является социалист Хулио Альварес дель Вайо, среди его заместителей Антонио Михе — единственный коммунист; Кресенсиано Бильбао — социалист, Анхель Пестанья — синдикалист, Хиль Рольдан — анархист, Претель — социалист...
— Ну ладно, давай оставим политику для руководства. Я действительно анархист, но подчиняюсь твоим приказам. Что я должен делать? — спрашивает меня обеспокоенный нашим разговором Де ла Toppe.
— Я знаю, ты хороший парень, несмотря на то, что анархист: сумел немного укрепить дисциплину, улучшилось питание, стало больше порядка с техническим персоналом... Но ты меня извини и не обижайся: с анархистами уже был один прокол, и поэтому полностью тебе трудно доверять.
— Я не обижаюсь, я в те дела не был замешан...
— Да, это так. Но знаешь... Когда я думаю о твоей работе, то вспоминаю комиссара, который был вместе с нами в летной школе в Кировабаде. Он является для меня примером, образцом настоящего комиссара.
— Что же он такого делал, чего не делаю или не могу сделать я? — спрашивает лейтенант Де ла Торре.
— Что делал? Полковник Миров успевал делать все и быть везде, где нужно. Не могу объяснить тебе, как ему это удавалось, но это истинная правда, можешь спросить у других летчиков моего курса. Мы все его очень уважали и любили. Он умел найти подход к каждому и всегда добивался железной дисциплины.
При этом он никогда не повышал голоса, — но нам всегда хотелось сделать так, чтобы он был доволен. Он для нас был примером, опытным другом и товарищем. В воздух он поднимался вместе с нами, радовался нашим успехам в учебе, был в курсе дел о том, что происходило у нас на Родине, и в то же время не забывал о мелочах: о кухне, кино, одежде... Как хотелось бы здесь, в боевой обстановке, иметь такого отличного товарища. Я знал только одного советского комиссара, товарища Мирова, но уверен, что все советские комиссары такие — дисциплинированные, высокообразованные, с высоким политическим и моральным сознанием, люди, способные на жертву ради общего дела, — вот с кого нужно брать пример!
— Он был полковником, а я всего лишь лейтенант! — прерывает меня Де ла Toppe, которому явно не нравятся мои нравоучения.
— Да, он был комиссаром большого учебного заведения с несколькими десятками самолетов и более чем пятьюстами военнослужащими, а у тебя всего десять самолетов с экипажами, один повар и две официантки. Но ты мог бы организовать беседы о положении в мире, обстановке на фронте, которая для нас, летчиков, зачастую остается загадкой, а не проводить свою анархистскую пропаганду.
— Но прежде чем это делать, я должен получить инструкции от Сандино, без них я не могу действовать...
— Зачем? Зачем тебе консультироваться с кем-то? Во всем должна быть твоя инициатива. Ты что думаешь, что комиссары в сухопутных войсках, находящиеся в окопах на линии фронта, во всех тяжелых ситуациях всегда ожидают указаний сверху?! До того как в армии был создан Комиссарский корпус, каждый коммунист на передовой был комиссаром — первым бросался в атаку и последним уходил с поля боя... Так происходит там, на передовой, где нет времени на ожидание чьей-либо помощи. Здесь же ты тоже должен проявлять инициативу. Если бы ты летал и лично чувствовал то, что происходит в воздухе, заглядывая в лица фашистов, ты бы не стал ждать инструкций...
— Давай отложим этот разговор. Какие будут распоряжения?
— Первое, — ответил я уже официальным тоном, — необходимо проверить личный состав, определить, «кто есть кто». Среди личного состава есть коммунисты, закаленные в боях, такие как Гарсия Кано, Мануэль Фернандес, Луис Каррион и другие. Достань еще несколько винтовок и ящик гранат, чтобы мы могли защититься; присмотри за поваром и врачом эскадрильи. Они, по-моему, агенты «пятой колонны». Да, постарайся еще распространить слух, что мы хорошо вооружены и способны дать отпор.
— Слушаюсь! — ответил он мне и, перед тем как уйти, спросил: — А что я буду делать потом?
— Потом доложишь о выполнении поставленной задачи. Я буду в казарме для летного состава. Да, сегодня ты остаешься ночевать с нами, и если анархисты нападут, мы с тобой — коммунист и анархист — вместе будем сражаться против них. Ты не бойся, мы тебе потом дадим рекомендации для вступления в нашу партию... если ты будешь вести себя так, как нужно. Согласен? Ну и хорошо... А сейчас позови Мартинеса.
Де ла Toppe, задумавшись, пошел по направлению к машине, где подремывал начальник штаба эскадрильи.
— Ты меня звал? — спросил его Мартинес, протирая заспанные глаза.
— Да, видишь, какое дело: только что звонил Хименес, говорит, что положение сложное — анархисты снова что-то затевают этой ночью. Тебе нужно организовать оборону аэродрома и двух домов, где живет личный состав эскадрильи. И главное — не теряй из виду членов Федерации анархистов Иберии!
— Как всегда — внутренняя борьба! — сказал Мартинес, удаляясь.
Так прошел день, затем другой. Анархисты никак себя не проявляют, но мы продолжаем держать ухо востро. Активность на фронте постоянно возрастает, и мы снова ежедневно совершаем по пять-шесть вылетов. Чувствуются перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Я заметил, что майор Хименес каждый раз, когда звонит по телефону, спрашивает о комиссаре.
— Слишком много плохих воззрений у анархистов в голове, — говорю я ему. — Парень он хороший, старательный офицер, но ему не хватает политических знаний, анархисты только портят его.
Я решил, что надо все-таки поговорить с Де ла Toppe еще раз. Тогда ощутимыми стали перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Поэтому как-то раз, когда на обед подали плохо сваренную чечевицу без всякой приправы и летчики, уставшие после шести изматывающих воздушных боев, почти не дотронулись до еды, я не выдержал и пошел искать комиссара.
— Послушай меня, комиссар. Сегодня все виновные в этом непростительном проступке получат по заслугам. Немедленно садись в машину и живо доставь мне сюда повара. Он, кажется, тоже анархист, — но дело не во взглядах, в конце-то концов. Вы можете думать себе, что хотите, но летчиков и механиков надо кормить, даже если для этого пришлось бы заставить работать всех членов ФАИ!
Я вижу, как бледный как полотно лейтенант Де ла
Toppe бегом направляется к «Форду» и с пробуксовками срывается с места. Капитан Мартинес вопросительно смотрит на меня, а я беру телефонную трубку и звоню в штаб. Трубку взял адъютант, и, представившись, я попросил дать мне поговорить с майором Хименесом.
— Да, слушаю, что у тебя стряслось? — говорит Хименес.
— Знаете, снова этот кордебалет! В конце концов, надо навести порядок, особенно с питанием.
— А ты с комиссаром говорил?
— Как же, говорил, но план, который мы с вами наметили, никак не получается осуществить, слишком много вылетов в эти дни, а с анархистами я сегодня потолкую. Сейчас комиссар привезет повара, и виновного я строго накажу — поэтому и звоню вам, чтобы предупредить.
— Ты не горячись! Потом пришли его ко мне.
— Хорошо, я доложу! Есть!
Пока я разговаривал с майором Хименесом, вернулся комиссар с поваром, и их растерянный вид заставил меня смягчиться.
— Подумай, — говорю я комиссару. — Этот день мог бы оказаться последним в вашей жизни.
— Извините, товарищ капитан, — отвечает лейтенант дрожащим голосом. — Даю слово, что этого больше не повторится.
— Хорошо! Но помните, что, если подобное случится еще хоть один раз, лучше вам оказаться в этот момент подальше от нашей эскадрильи. Ты только посмотри, — обращаюсь я к лейтенанту, — что сейчас творится в Арагоне и в Каталонии: анархисты развалили все, что попало им под руку, прекратили поставки на фронт, ввели свои законы — одинаковая оплата труда для всех. Ты думаешь, что это справедливо?
— Что справедливо?
— Да то, что инженер, врач, артист или уборщица должны получать поровну.
— Конечно, это правильно: не должно быть ни бедных, ни богатых — все одинаковы!
— Тогда почему анархисты труд женщин оплачивают ниже труда мужчин при равной работе?
— A-а!.. Женщин у нас за людей не считают, их мы тоже будем распределять поровну, как прибыль на предприятиях.
— Ну да, поэтому вы, анархисты, и взялись руководить домами терпимости. Вы только распределяете прибыль между собой, а за ваши ошибки расплачивается народ, фронт и тыл. Вы боретесь против мелких ремесленников, а дружбу держите с крупными предприятиями. Целых двести миллионов песет уже переведены в швейцарские банки вашими руководителями. Как тебе это нравится?
— Этого не может быть, — прерывает меня комиссар. — Дурутти23 бы этого не допустил!
— Дурутти, может, и не допустил бы! Но много у вас таких, как Дурутти?
— Конечно: Фелисияно Бенито, Сиприано Мера...
— А что я тебе говорил — одно, два имени и все... А у нас, у коммунистов, сколько хороших людей. Это Карлос Гарсия Фермин, Северияно Эрреро, Адольфо Лагос, Доминго Хирон, Хосе Фонтана, Леонсио Перейра — танкист 11-й бригады, который погиб под Мадридом... Знаешь, я хочу, чтобы ты избавился от всего этого анархистского бреда. Ты ведь отличный
парень и можешь стать хорошим коммунистом, хотя над этим и придется упорно потрудиться. Как только создали Комиссарский корпус в армии, анархисты начали борьбу за власть. Коммунисты сражались на передовой, а анархисты в тылу наводили «порядок». Хорошо, если бы на самом деле они навели порядок, а то ведь кругом хаос и беспорядки. Ну ладно! Мы с тобой отклонились от темы. Насчет питания тебе все понятно?
— Да. Я уже сказал, что сегодня не было машины продукты подвезти. Это больше не повторится, даю слово.
— Складно говоришь — сегодня машины не было, завтра куры не снесутся... Легко даешь слово, а выполнять забываешь. Ну что ж, последнее предупреждение, а сейчас позвони майору Хименесу, он что-то хочет тебе сказать.
— Наверное, устроит он мне «легкую жизнь» за сегодняшний день?
— Не знаю, позвони!
На этом наш разговор был окончен. Комиссар пошел звонить начальнику, а я направился к механикам, чтобы предупредить их о предстоящих полетах на самолетах УТИ-4 — двухместных тренировочных истребителях без вооружения.
Через несколько минут лейтенант Де ла Toppe возвращается ко мне. Взгляд у него потухший, а вид растерянный. Я знаю, о чем с ним говорил майор Хименес: мы уже давно условились, что надо комиссара опробовать в полете, чтобы он почувствовал, что такое наша профессия.
— Почему ты такой унылый? — спрашиваю я прежде, чем он успевает что-либо сказать.
— Знаете, что сказал мне майор Хименес?
— Что?
— Сказал, чтобы мы с вами сейчас вылетели в штаб эскадры. Будь она проклята, эта чертова чечевица! Но я не полечу: я поеду на мотоцикле, а вы прилетите на самолете.
— Ты что, спятил? Приказ командира эскадры я должен выполнить безоговорочно, — да и не только я, но и ты тоже. А вдруг что-нибудь случится с тобой по дороге? Тогда меня расстреляют! Нет уж, ты не дури, возьми у кого-нибудь шлем и очки и подходи к самолету, да побыстрее. Если не полетишь — я так и доложу: «Отказался выполнить приказ!»
— Ну ладно, полечу, только летите как можно ниже и медленнее...
Я проверил двигатель самолета, заправку, парашюты, приборы и, когда явился комиссар, показал ему место в кабине.
— Надевай парашют, — произнес я. — Лейтенант Виньяс, помоги ему.
Когда Де ла Toppe взобрался в самолет, мне стало его жаль — такой напуганный вид был у него в ту минуту, словно ему угрожала неминуемая смерть.
— Ноги поставь на пол, — говорю я ему. — Педали не трогай, ручку управления тоже, твое дело только смотреть, и больше ничего. Да! Забыл тебя предупредить: в случае чего — вот кольцо парашюта, возьмись за него правой рукой и прыгай по моему сигналу, считая: раз, два, три, четыре, — после чего дергай, понял?
— А что? Почему я должен прыгать? — спрашивает комиссар дрожащим голосом.
— Мало ли что может случиться: загоримся или крыло оторвется — это не раз происходило в воздухе. Когда летишь, надо быть готовым ко всему. Ну, как себя чувствуешь? Удобно?
— Да, ничего! Сколько времени мы должны лететь?
— Так, ерунда, десять минут — и посадка в городе Вальсе, там штаб, потом обратно. Руками держись здесь и не отпускай ни при каких обстоятельствах, пока я не дам команду. Сейчас полетим.
Я сажусь в кабину, осматриваюсь и даю команду «От винта». Ровно заработал мотор. Через переговорное устройство я спрашиваю: «Как дела?», смотрю в зеркало и вижу, как он качает головой. Напоминаю еще раз, что ничего нельзя трогать, — он снова качает головой.
Погода стоит отличная. Еще раз проверив двигатель, я даю полный газ. «Убрать колодки!» Все в порядке, и я выруливаю на край аэродрома. Небольшой разбег— и мы в воздухе. Я убираю шасси и начинаю набирать высоту. Стрелка высотомера ползет не спеша.
— Смотри, комиссар, какая красота кругом: лес, сады, голубое небо и море. Ты в своей жизни подобного не видал, правда? Сейчас пролетаем над горами... А ты никогда не мечтал стать летчиком? Нравится? — стараюсь я подбодрить его.
Он снова качает головой. Самолет набирает высоту: я хочу поднять его на четыре тысячи метров. Выше нельзя: будет чувствоваться кислородное голодание. С любопытством я наблюдаю за своим пассажиром. На горизонте уже видна серая полоса дыма и пыли, там линия фронта, Эбро. Достигнув намеченной высоты, выравниваю машину, убираю немного газ, и мотор начинает работать более плавно.
— Ну вот, комиссар, смотри, сейчас будем выполнять пилотажные фигуры — бочки: одну вправо, одну влево. Ты не бойся, это мгновение.
Я увеличиваю газ, беру ручку на себя, «даю ногу»...
— Ну, теперь понятно, что такое летать?
Голова комиссара прижалась к груди, видна только качающаяся макушка шлема; не пойму, что он там делает? Я набираю скорость и выполняю целую серию фигур... Руки Де ла Toppe крепко держатся за прорез борта в кабине. Я выхожу на переворот через крыло, опять набираю скорость и выполняю крутой боевой разворот. После выхода из него теряю скорость и ввожу самолет в штопор: два, три витка... Гляжу — руки на месте, а головы не видать.
— Ты меня слышишь? — кричу я в рупор переговорного устройства. — Покажись!
Его не видно. Он отпустил борт с левой стороны и пытается дотянуться до меня (я вижу его руку), но не достает.
— Не отпускай другую руку, слышишь? Сейчас пойдем на посадку.
Пока я пытаюсь его уговорить, самолет теряет скорость и срывается в штопор. Несколько секунд невесомости, — и в это время Де ла Торре быстро цепляется за борт. Три, четыре витка, один быстрее другого, — я вывожу самолет низко над землей, даю полный газ, и мы проходим на бреющем полете над верхушками деревьев. Перед аэродромом я делаю крутую горку и выпускаю шасси.
— Смотри, лейтенант, как приближается земля! Как же она красива!
Осуществив посадку, я заруливаю на стоянку. Механик сопровождает самолет, держась за конец крыла. Выключаю двигатель.
— Ну вот и все. Тебе понравился наш полет?
Тишина. Комиссар не отвечает. Я выхожу из кабины и глазам своим не верю: комиссар больше не похож на человека: руки судорожно цепляются за борт, голова зажата между колен.
— Ты жив? — встряхиваю я его за плечи.
— Жив!... Предатели!... Заговорщики! — бормочет он сквозь зубы.
— Боже мой, да что с тобой тут стряслось?! А кабина? За месяц не отмоешь!
— Да! — восклицает механик. — Наделали вы мне тут работки!
— Карьон, позови капитана Мартинеса и врача. Комиссару надо сделать укол, — говорю я механику.
Я пытаюсь вытащить комиссара из кабины самолета, но безрезультатно. Приходит Мартинес и врач.
— Как видите, положение тяжелое, — говорю я им. — Я не ожидал, что ему будет так плохо. Заверните его в брезент и отправьте домой — пусть помоется, отдохнет, а потом я с ним поговорю. Да, Мартинес, надо, чтобы все комиссары авиационных подразделений прошли через это. Такие люди просто обязаны летать, иначе они потеряют всякий авторитет в своих эскадрильях.
— Ты прав. Комиссары должны на своей шкуре испытать, что такое полет, и ощутить всю его сложность.
Комиссар появляется только на следующее утро. Его форма тщательно выстирана и отглажена, а на лице лучезарная улыбка.
— Вот так щеголь! Как, оправился после полета? — спрашиваю его я.
— Да, — бодрым веселым голосом отвечает комиссар. — Вы знаете, я многое понял... Все, что со мной произошло, — это с непривычки и от сильного волнения, я уверен, что следующий раз будет лучше. А насчет летного состава у меня теперь совсем иное мнение!
— Я так и знал, что сам впредь будешь напрашиваться в воздух, а то ведь и внукам нечего будет рассказать!
— Внукам уже и так есть что рассказать. Этот полет я в жизни не забуду...
Довольные сделанными выводами, мы возвращаемся к повседневной жизни — скоро очередной боевой вылет.
Наступило 27 сентября. Сквозь ветровое стекло моего самолета пробиваются яркие лучи еще теплого осеннего солнца. На небе ни облачка. Нам, как всегда, поставлена задача осуществлять охрану бомбардировщиков, направляющихся за линию фронта для нанесения авиаудара по фашистским позициям: под нашей охраной восемнадцать «Катюш». «Мессершмитты», как всегда, ожидают нас на подходе к цели. Фашисты все время кружатся вокруг нас отдельными звеньями в ожидании удобного момента для атаки. Мы отчаянно вертим головами, чтобы не потерять из виду врага. Фашисты выбирают удачный для себя момент, чтобы нанести сокрушительный удар и скрыться на большой скорости, избежав нашего преследования. Их трусливая тактика хорошо нам известна!
Перед самой целью «Мессершмитты» атакуют «Катюши» сверху и в лоб. Стремясь помешать осуществлению их планов, мы перерезаем им путь и сами попадаем под огонь их пулеметов. Завязывается ожесточенный бой. Наш самолет с бортовым номером «252» получает серьезное повреждение: весь его двигатель в огне, и летчик вынужден выпрыгнуть. Самолет Антонио Кано также подбит, сам он получил ранение. Фернандес, взбешенный везением фашистов, яростно бросается на один из самолетов противника и в считаные секунды отправляет его на землю.
Бой скоротечен. Часть вражеских самолетов
скрывается за горным хребтом в направлении Мора-де-Эбро, другие намереваются перехватить нас на большой высоте между Фальсетом и Ла Молой, когда мы будем отходить. Возвращаясь на базу, мы смыкаем строй выше «Катюш», чтобы преградить путь врагу. Из кабин бомбардировщиков нас приветствуют ребята, с которыми мы когда-то вместе учились, — Гарсия, Сепульведа, Сирухеда, Галера и другие. Сколько же времени прошло с тех пор? Похоже, что целая вечность!
На аэродроме мы узнаем, что не вернулся Фернандес Прадо: место в строю самолетов пустует. Позже нам сообщат, что его горящий самолет упал на ничейную землю, между окопами.
Запомнилось мне и 7 октября. С самого утра погода нам не благоволит: лишь изредка солнце бросает на землю свой безразличный ко всему взгляд. Низкие тяжелые тучи медленно ползут по небу со стороны Сан-Висенте-де-Кальдера в направлении к Панадесу, задевая верхушки высоких каштанов. Как только погода немного проясняется, мы поднимаемся в воздух, пролетая над городом Тарагона, — а через несколько минут и над Тортосой, раскинувшейся на берегах медленной Эбро. Постепенно мы набираем высоту и берем курс на восток. Повороты реки и изгибы горного хребта временами скрываются за облаками. На севере виднеются отблески от вращающихся пропеллеров. Они то исчезают, то появляются среди облаков. Я не знаю, «Мессершмитты» это или миражи, вызванные нехваткой кислорода?
Мы над целью. Стрелка высотомера показывает отметку шесть тысяч метров, и наши бомбардировщики начинают сбрасывать свой смертоносный груз. Порой облака закрывают им видимость, но опыт и мастерство летчиков позволяют точно поражать цели. Основная опасность, как всегда, поджидает нас во время разворота бомбардировщиков на обратный курс — как раз в это время обычно появляются «Мессершмитты». В этот раз все происходит словно по сценарию. Атака «мессеров» не застает нас врасплох, но все же вывести машины из-под обстрела нам удается с трудом.
Самолет Хуана Уэртаса сотрясается от попаданий вражеских снарядов. Несколько секунд надежды сменяются ощущением отчаяния. Уже слишком поздно что-либо предпринимать — белый купол, сливающийся с белоснежными облаками, вспыхивает словно свеча. Огонь с горящей одежды летчика моментально перекидывается на стропы. Они обрываются одна за другой, и наш товарищ камнем падает на землю...
Летчики «Катюш», похоже, не замечают происходящих событий. Величественно, в строгом строю, они направляются в сторону моря, — а немецкие истребители исчезают также стремительно, как и появляются. Мы летим уже над своей территорией и почти подходим к Салоу, когда немец на своем «Мессершмитте», как стремительно летящее копье, бросается в отвесном пике на наши бомбардировщики, осыпая их пулеметным огнём. Создавая огненную преграду, мы пытаемся помешать немцу в исполнении его плана, но фашист с легкостью проходит сквозь нашу защиту и направляет самолет прямо на бомбардировщик Миньяра. Небо озаряют два почти одновременных мощных взрыва, обломки обоих самолетов смешиваются в воздухе. Из черных клубов дыма появляются три белых купола. Это Хосе Миньян, Хуан Отеро и Луис Медина. Мы пикируем почти до самой земли, потом берем курс на аэродром. Намереваясь отомстить врагу, Ариас все еще кружит наверху со своими чупетами — «сосунками», как мы их прозвали за кислородные маски. Какое же невезучее утро!
Наконец на горизонте появляется высокая заводская труба, приветствующая нас поднимающейся в небо тонкой струйкой дыма. Она служит нам ориентиром для разворота в сторону аэродрома и захода на посадку. Чуть дальше, за густыми рощами оливковых деревьев, виднеется наше общежитие для летного состава. Настала пора ломать строй и по одному снижаться. Но я немного отстаю от остальных и делаю дополнительный круг, проносясь на бреющем полете над нашим общежитием. У дверей стоит встревоженная жена Уэртаса. На этот раз предчувствие ее не обманывает. Когда приходит Мартинес, чтобы сообщить ей о несчастье, слова здесь уже не нужны...
На следующий день, 8 октября 1938 года, на кладбище Вендреля мы устанавливаем скромный памятник, украшая его белыми и красными розами и гвоздиками. На мраморной доске мы делаем надпись: «Хуан Уэртас, наш друг и товарищ, мы сумеем отомстить за твою смерть». Но все же многие из нас завидуют такой смерти. Ведь у многих на могилах не будет ни цветов, ни надгробий.
Три дня спустя Франсиско Арройо, преследуя фашистские самолеты «Хейнкель-51», терпит крушение. Его истребитель на огромной скорости падает в море. От летчика не остается ни следа, лишь на воде расплываются два больших масляных пятна, — как два блестящих удивленных глаза, обозревающих небо.
На земле в это время наши части вынуждают противника приостановить наступление на Валенсию. На правом берегу Эбро враг сосредотачивает большое количество живой силы, танков и авиации. С воздуха хорошо видна панорама тяжелейших и упорнейших боев на земле. Мы делаем по 5—6 вылетов в день.
Сражение на Эбро началось 25 июля и продолжалось до 15 ноября 1938 года. Оно было хорошо подготовлено республиканскими войсками и имело полный успех. Это сражение стало последним для бойцов интернациональных бригад. Два года они мужественно боролись против фашизма рядом с бойцами республиканских частей. На нашей стороне сражалось около 35 тысяч бойцов-интернационалистов, а армия Франко насчитывала более 300 тысяч иностранцев, из них регулярные части итальянской армии включали 150 тысяч человек, немецкой — 50 тысяч человек, португальской — 20 тысяч человек. Кроме того, на стороне Франко сражались 90 тысяч марокканских наемников. План вывода иностранных частей из вооруженных сил противостоящих в Испании сторон был согласован в июле 1938 года в Лондоне в Комитете по невмешательству. Однако если правительство Испанской республики осуществило его на деле, то фашисты и не подумали его выполнять...
Во время сражения на Эбро, с самого его начала — 25 июля, авиация противника беспрерывно бомбила переправляющиеся через реку республиканские войска. Нашим летчикам приходилось сражаться против пятикратно превосходящего нас в численности противника. И только благодаря героизму и высокому боевому духу мы делали невозможное. Во время боев на Эбро франкисты потеряли более 100 тысяч человек убитыми и ранеными.
Наступление на Эбро было одной из важнейших военных операций Народной армии. Ее целью было остановить наступление фашистов на Сагунто и Валенсию и дать республиканским частям в зоне Центр-Юг время для подготовки к переходу в наступ-
ление. В результате этого сражения противник прекратил свое наступление в Эстремадуре и Леванте. Наступательная операция республиканских сил на Эбро и последовавшие за ней оборонительные бои на протяжении более трех с половиной месяцев на предмостном плацдарме позволили республиканским частям взять инициативу в свои руки и сохранять ее в течение всей операции.
На фронтах короткое затишье. Стрелы на картах в штабах фашистских войск нацелены на жизненно важные районы территории, оставшейся у республики. Действия фашистов хорошо скоординированы с деятельностью западных стран, успешно проводящих политику «невмешательства». У них одна цель — как можно скорее покончить с республикой в Испании, нанести ей решающий удар.
Согласно достигнутым договоренностям, из наших частей отзываются добровольцы интернациональных бригад, но это почему-то касается только наших войск: регулярные иностранные военные части, ведущие борьбу против нас, не выводятся. Это увеличивает силы фашизма и приближает час поражения республики.
Сейчас мы совершаем еще больше боевых вылетов к линии фронта. С берегов Эбро и Сегре мы летим до побережья Сан-Фелиу-де-Льобрегат и дальше до Матаро, оттуда возвращаемся, захватывая на своем пути столицу Каталонии Барселону. По ее улицам проходят колонны интернациональных частей, которые боролись вместе с нами против общего врага, фашизма. Болгары, чехи, поляки, русские, итальянцы, американцы, англичане и люди многих других нацио-
нальностей в четком строю проходят по улицам каталонской столицы. Днем мы посылаем им нашу прощальную благодарность рокотом моторов своих самолетов, вечерами прощаемся с ними лично за общим столом прощального ужина. Летчики двух советских эскадрилий также возвращаются на свою далекую родину. На всю жизнь останутся в нашей памяти подвиги в небе над Испанией талантливых мастеров своего нелегкого дела — Бориса Смирнова, Птухина, Еременко, Агальцова, Усатого, Ярошенко, Степанова, Соболевского, Плыгунова, Серова, Лакеева24, Плещенко, Ухова, Тархова, Рычагова25, Аржанухина, Сенаторова, Минаева, Петрова, Антонова, Рыбкина, Сюсикалова, Девотченко, Якушина, Рыцарева, Агафонова... Трудно вспомнить все имена, но лица друзей по оружию не забудутся никогда.
Сегодня, 28 октября 1938 года, торжественный ужин: мы прощаемся с Коробовым, Грицевцом, Гусевым, Сапроновым, Семенко — все они были рядом с нами в самые тяжелые минуты. За столом тишина. Слово берет команданте Хименес. На его лице печаль, он говорит негромко, не может сдержать волнение, и на его глазах появляются слезы. Как они понятны всем нам! Хименес говорит, а нам вспоминаются совсем недавние события, бои, товарищи, погибшие над Мадридом, Гвадалахарой, Сарагосой, Теруэлем, Левантом, Леридой, Эбро. Всех нас охватывает острое чувство горечи расставания с самыми лучшими друзьями. И это общее для нас чувство лучше всех выражает майор Сарауса. Сегодня Мануэль впервые одет в парадный мундир, и сегодня ему трудно как никогда. Обращаясь к советским летчикам, он говорит, что они завоевали наше признание и любовь, жертвуя собой и отдавая нам все, что у них есть, — свои жизни, а взамен не требуя ничего. Эти теплые слова, сказанные от чистого сердца, выдают его волнение.
— Вы уедете, но испанский народ, сколько бы лет ни прошло, никогда вас не забудет. Мы сегодня прощаемся с людьми, прибывшими в Испанию со всех концов света для защиты правого дела нашего народа. Хотя в воздушных боях на нашей стороне участвовали также пилоты других национальностей: немцы, французы, югославы, но ближе всех с нами были советские летчики, — продолжает Сарауса. — Сейчас рядом с нами нет Романова, Иванова, Минаева, Неделина, но они навсегда останутся в наших сердцах. Нельзя говорить о защите Мадрида и не вспомнить Серова и Еременко, Кузнецова и Пибкина; о сражении под Гвадалахарой — и не вспомнить Птухина, Антонова и Смирнова; о сражении за Теруэль — и не вспомнить Степанова и Штерна; о сражении на реке Эбро — и не вспомнить Ухова и Грицевца. Когда будет написана правдивая история войны в Испании — имена этих героев будут вписаны в нее золотыми буквами...
Сарауса продолжает говорить, а его голос отдаляется от меня — я невольно предаюсь воспоминаниям. В голове проносятся образы, события всего пути,
пройденного вместе с Сараусой, с советскими летчиками, — от учебного аэродрома в Эль Кармоли, где с нами был наш незабываемый «Антонио» — Петр Плыгунов, до последнего совместного боя 15 октября 1938 года над Эбро. До сих пор я помню выражение лица Антонио, когда двое наших — Пласа и Медина — рухнули в море... Не могу забыть и то, как осторожно, заботливо вел нас Антонио в первый бой над Мадридским фронтом. Потом были боевые вылеты в смешанных испанско-советских эскадрильях над Теруэлем, Валенсией и Барселоной, постепенное перенимание мастерства и опыта у советских друзей, подражание их смелости и мужеству и, наконец, — логическое завершение нашего боевого содружества — создание полностью испанских эскадрилий. Когда началось наступление на Эбро, в Испании оставалось только две эскадрильи советских летчиков — 2-я под командованием Ухова и 5-я — Грицевца. Теперь и это чисто испанские эскадрильи — 2-ю возглавил Тарасона, а 5-я переходит под командование Перейро.
За несколько дней до официального отъезда добровольцев мы посещаем аэродром в Вальсе, где базировались эскадрильи советских летчиков. Мы просим их больше не рисковать своими жизнями, не участвовать в боях, однако они решительно не соглашаются с этим. Даже вмешательство генерала Сиснероса не помогло — они настаивают на «прощальном» бое. За всех советских летчиков ответил Грицевец:
— Будем летать до последнего момента!
15 октября 1938 года — день нашего последнего полета с советскими летчиками над Эбро — встречает нас солнечной ясной погодой: таковы почти все осенние дни в Испании. Каштаны начали сбрасывать свои листья. То там, то здесь виднеются поднимающиеся ввысь струйки дыма, указывающие на те немногие
предприятия, которые упорно продолжают работать в Таррагоне и Реусе. На высоте уже чувствуется холод, и когда мы поднимаемся на пять тысяч метров, начинают мерзнуть пальцы. Выше нас, как всегда, эскадрилья «чупетов» — высотников Ариаса.
Когда мы приближаемся к линии фронта, рядом с нами пролетает 5-я эскадрилья, и ее командир Грицевец поднимает большой палец — значит, все идет отлично. Его эскадрилья поднимается на двести метров выше других, как они делают всегда. И сегодня они не изменяют своей привычке прикрывать нас, хотя хорошо знают, на что мы способны сейчас. Мы уже не те «цыплята», которыми были два года назад!
Наша задача на сегодня — осуществить прикрытие с воздуха наших войск и, в частности, линии наших окопов. На нас также возлагают ближнюю разведку, так как в эти дни здесь наблюдается повышенная активность фашистов. Все эскадрильи «москас» в воздухе. После этого вылета запланирован еще один — для сопровождения «чатос» к позициям противника. Во втором вылете наши советские «товаричи» уже не будут принимать участие, и поэтому первый имеет для нас особое значение. Главная задача — обнаружить вражеские позиции — возложена на эскадрилью Тарасоны, поэтому его самолеты летят практически над самой землей, мы же прикрываем их с высоты.
Самолеты наших семи эскадрилий образуют в небе огромный веер, рокот ста моторов сотрясает воздух. 1-я эскадрилья под командованием Редондо прикрывает правый фланг, Пуиг со своей 7-й — левый; наша 6-я — над эскадрильей Тарасоны и немного сзади. Ухов и Грицевец идут спереди: если появятся самолеты противника — они первые встретят их. Когда мы приближаемся к позициям противника, начинает работать зенитная артиллерия. Снаряды рвутся кучно —
фашисты стреляют довольно прицельно, и мы вынуждены немного изменить курс. При этом мы продолжаем следовать за нашими советскими товарищами: с траверза Тортосы идем на Ла Галеру, затем поворачиваем в сторону Пеньярройи. Внизу отчетливо видны клубы поднимающейся пыли — это взлетают «мессеры» с аэродрома Ла Сения. Мы направляемся к Вальдерроблесу, пересекаем пыльную, забитую машинами дорогу, ведущую к Каласейте, и продолжаем полет в направлении к Файону, чтобы попасть на территорию наших войск в месте слияния двух рек, Эбро и Сегре. Но не долетев еще до Нонаспе, мы видим, как на горизонте появляются две больших группы «Фиатов», — очевидно, поднятых в срочном порядке с аэродромов Альканьиса и Каспе. Приблизительно на тысячу метров выше их поблескивают своими серебристыми фюзеляжами фашистские «Мессершмитты».
Силы противника и наши примерно одинаковы. Мы прибавляем газ, чтобы подойти ближе к Ухову и Грицевцу, которые уже давно покачиванием крыльев своих самолетов сигнализируют нам о приближении противника. Однако расторопней всех оказалась эскадрилья Ариаса. Его самолеты с высоты, как огненные стрелы, изрыгая пулеметный огонь, набрасываются на немецкие истребители. И вот первый из них с высоты семь тысяч метров прочерчиваете ясном небе огненную дугу до самой земли. Самолеты 2-й и 5-й эскадрилий делают глубокий разворот, чтобы встретить врага огнем из своих пулеметов. Слева от эскадрильи Пуига уже завязался бой с «Фиатами». После первого же обмена пулеметными очередями один из итальянских истребителей переворачивается на спину, показывая нам белые кресты на крыльях, и начинает свой последний полет к земле. Гонсалес на своей «моске» с бортовым номером «175» не успевает уйти от столкно-вения и на всем ходу крылом таранит «Фиат». Потеряв крыло, его самолет, словно штопор, начинает ввинчиваться в воздух. После нескольких витков Гонсалесу удается вывалиться за борт, и через несколько секунд открывается белый купол его парашюта. Три «моски» кружат возле Гонсалеса, не давая вражеским самолетам расстрелять его в воздухе. Недалеко от места приземления нашего летчика садится «Фиат», у которого в результате столкновения разбиты рули.
Воздушное сражение приобретает еще большие масштабы и происходит на протяжении всего фронта на Эбро. С севера появляется другая группа «Фиатов» — около тридцати самолетов. Теперь у противника значительный численный перевес. Три «моски» — Сапронова, Семенко и Себриана — атакуют новую группу истребителей и, используя скорость своих машин, на боевых разворотах поднимаются к нашей 6-й эскадрилье. Сверху два самолета из эскадрильи Ариаса, преследовавших «Мессершмитт», тоже присоединяются к нашей группе, и мы все вместе продолжаем бой. Ниже нас эскадрильи Редондо и Тарасоны сбрасывают «Фиатов» с хвостов самолетов эскадрильи Пуига.
Бой идет как бы на различных этажах. На самом верхнем Ариас и его «чупеты» гоняются за «Мессершмиттами» и спускаются ниже только тогда, когда считают нужным проводить какой-либо из них на землю. Самолет с бортовым номером «270» проносится рядом со мной — это Гусев. Он подает мне знак; я отвечаю, что понял, и мы из полубочки почти в отвесном пике набрасываемся на «Фиат», находящийся впереди группы, летящей со стороны Тремпа. После первой же нашей атаки итальянский истребитель загорается, из его фюзеляжа вырывается длинный язык пламени, и самолет падает на крыло. «Этот уже готов», — думаю я.
Снова вместе с Гусевым мы поднимаемся к другим «москам», которые в огромной огненной карусели ведут бой с противником. В этот момент мы видим, как Искьердо пытается сбить пламя, охватившее правую сторону фюзеляжа его самолета. Коротков бросается к нему на помощь, пытаясь оградить от последующих вражеских атак. Самолет Короткова идет вверх почти вертикально, но в это время точки трассирующих пуль заставляют его изменить направление. Силы Короткова и Искьердо по сравнению с атакующими их самолетами противника неравны: врагов примерно впятеро больше, — и мы с Гусевым стремимся на выручку.
Кажется, что самолеты повсюду, и целое небо выглядит маленьким для такого сражения. Но все же бой постепенно затихает, фашисты начали отходить. Вот самолет Пардо, одного из группы Ариаса, вот самолет Сапронова — я вздыхаю с облегчением, мне показалось... Но нет, сегодня ни один из наших советских друзей не должен погибнуть.
Мы строимся «клином» и идем по направлению к Вальсу. Я указываю Сапронову на фюзеляж его самолета и затем показываю три пальца. Ага, он понял, что у него там три дыры: Сапронов отвечает кивком головы и поднимает большой палец вверх — все идет хорошо. В Вальсе самолеты советских пилотов идут на посадку, а мы приветствуем их и одновременно прощаемся, направляясь на аэродром Вендреля.
В этом бою мы потеряли три «моски», наш противник — три «Мессершмитта» и пять «Фиатов». Все советские пилоты приземлились благополучно. В самолетах Сапронова и Короткова несколько пробоин, и механик Перейро говорит, что заплатки на этих дырах мы не будем закрашивать — оставим как память!
В следующем полете участвуют только пилоты-испанцы. В небо с собой мы берем не только воспоминание о советских летчиках, но и их опыт, передаваемый нам, начиная с боев в небе Мадрида и заканчивая здесь, над Эбро...
24 декабря 1938 года на первый взгляд ничем не отличается от других зимних дней, когда солнце освещает своим неярким светом серые поля. Небо беспредельно ясное, видимость прекрасная. На горизонте видны скелеты оголенных деревьев; ни порыв ветра, ни пение птиц не приветствуют рассвет этого дня. Все застыло, только рокот летящих самолетов заставляет слегка вздрагивать тонкие ветви деревьев, и они сбрасывают капли росы на сухую, необработанную землю.
Наши потери с каждым днем растут, разрыв в количестве самолетов у нас и у противника увеличивается не в нашу пользу. Наши машины из-за износа теряют свои боевые качества, и нам все труднее противостоять многочисленному врагу, летающему на новых самолетах.
После значительного перерыва снова поднимаются в небо герои боев за Теруэль: «Наташи». Мы, «москас», их охраняем. К этому времени мы давно не летали к фронту с этими медлительными машинами, поэтому несколько утратили навык «ухаживания» за ними в воздухе, что усложняет нашу задачу. Из-за большой разницы в скоростях мы иногда оставляем их позади, возвращаемся — и с разгона проскакиваем. Все мы чувствовали тогда какое-то беспокойство. Мы еще не знали, что сопровождаем последних «Наташ» к месту их гибели...
Наш курс лежит на северо-запад, у нас небольшая высота и малая скорость. Впереди водохранилище Темп. Вода отражает лучи восходящего солнца. Эскадрилья «Наташ», как всегда, в строгом строю. На них летят Салуэнья, Хименес, Хосе Барта, Пелайо Родригес и другие летчики нашего выпуска летных курсов, но есть и новички.
Мы перелетаем предполагаемую линию фронта — но на этот раз нас не встречает завеса зенитного огня. Очень редкий случай со времен боев под Теруэлем! Эскадрилья Хосе Пуига летит над бомбардировщиками; еще на пятьсот метров выше — наша, 6-я эскадрилья. 5-я эскадрилья Перейры и 4-я Ариаса меняются местами: они выше бомбардировщиков на 1500 метров. Похоже, что для выполнения задачи пока все складывается благополучно. Но когда нервное напряжение после перелета линии фронта спадает, на «Наташ» вдруг обрушивается шквал пулеметного огня. На мгновение мы не понимаем, откуда и так неожиданно появилось множество вражеских «Фиатов». Это первый раз за всю войну, когда им удается столь внезапно напасть на нас. Скорее всего, здесь виной наша беспечность: мы ждали их снизу, а они напали сверху.
Вспыхивающие молнии трассирующих пуль, вспарывая воздух, входят в металлические тела низко летящих бомбардировщиков. Бой ведется на небольшом пространстве. «Наташи» начинают метаться, сбрасывая, как попало, бомбы, чтобы выйти из-под обстрела налегке. Освободившиеся от груза самолеты входят в пике с такой огромной скоростью (превышающей физические возможности машин), что от них отрываются отдельные части, которые перемешиваются в воздухе с куполами парашютов. «Москас» пытаются прорваться через атакующие «Фиаты» к своим бомбардировщикам, но это им не удается. Сумятица среди бомбардировщиков растет, путь их отступления обозначен раскрытыми парашютами наших летчиков.
В огромном колесе вертящихся в небе самолетов, мы обмениваемся с врагами взглядами, полными ненависти и злобы. Мы стреляем в упор — нет времени ни для точного прицела, ни для длительного преследования. Пальцы сами в огромном нервном напряжении нажимают на гашетки пулеметов всякий раз, как только перед глазами появляется самолет с белыми крестами...
Если бы «Наташи» смогли в какой-то степени сохранить строй, защита их смогла бы стать более эффективной, однако они поломали строй и рассыпались в разных направлениях. И это в то время, когда «москас» сражаются против истребителей врага, вдвое или втрое превосходящего их числом! В вышине долго продолжается ожесточенная борьба истребителей, а бомбардировщики, прижимаясь к земле, пытаются уйти от преследования, но тут их настигает зенитная артиллерия врага, и они один за другим падают на землю. Даже над нашей территорией уцелевшие самолеты преследуются «Фиатами», а мы ничем не можем им помочь.
Тяжелый и длительный бой понемногу затихает. Истребители рассыпаются по небу, выходя из боя. Каждый старается выйти из боя с высоко поднятой головой, не проявляя признаков трусости. В воздухе еще какое-то время продолжает висеть дым от трассирующих пуль и сбитых самолетов. Из двадцати «Наташ» потеряна почти половина, остальные, не дотянув до своего аэродрома, совершили вынужденные посадки в самых различных местах. Мы потеряли также одну «моску» — машину Анхела Гарсиа. Итальянцы потеряли семь «Фиатов». С неба спускается большое число парашютистов, ветер сносит их на территорию врага. Даже ветер был сегодня против нас!
Истекают последние, тяжелейшие дни 1938 года, отмеченные большой активностью вражеской авиации. Часто самолеты врага бомбят и обстреливают наши аэродромы. Наши потери растут. Даже ночью немецкие «утки» не оставляют в покое прибрежные дороги и незащищенные селения. Каждый день из-под обломков домов приходится откапывать изуродованные тела женщин и детей, много раненых. При этом совсем не заметно деятельности тех, кого должно беспокоить создавшееся положение. У нас совсем нет ни зенитных пушек, ни пулеметов! Единственное, что держит нас в боеспособном состоянии, — это глубокая вера в правоту дела, которое мы защищаем. Но настроение у всех подавленное. Смолкли шутки, на лицах тяжелое раздумье.
В такой обстановке раздается сигнал тревоги. В воздухе слышен знакомый гул немецких самолетов. Они летят на большой высоте в сопровождении «Мессершмиттов». «Москас» начинают взлетать, когда раздаются взрывы бомб на взлетной полосе. Антонио Гарсия Кано, чтобы избежать попадания бомбы в самолет, направляет его в сторону оливковых деревьев, и там самолет переворачивается. Взлететь удается только Мануэлю Фернандесу, Хосе Апариси, Мануэлю Морато и Рафаэлю Искьердо.
После бомбардировки истребители поливают пулеметными очередями машины, которые не смогли взлететь. Когда они пролетают над нами, раскачивая верхушки олив, мы стреляем по ним из пистолетов — это единственное оружие, которое у нас есть на земле. Враги поджигают самолет Хуана Себриана, который застрял среди поля, затем обстреливают остальные самолеты. Один из «мессеров», выходя из пики-рования, задевает хвост стоящей на аэродроме «моски» и начинает петлять в воздухе. Попытки пилота выровнять самолет ничего не дают: его машина шлепается на землю. Мы бежим к разбитому самолету, но другой истребитель несется нам навстречу, стреляя из пулеметов. Пули пролетают рядом и исчезают среди деревьев. Немец делает несколько попыток приземлиться, но ему не хватает смелости, и он уходит за высотку по направлению к Ла Сени. Вражеский летчик еще подает признаки жизни, но находится без сознания. Сарауса, у которого доброе сердце, сочувствует даже врагу. Чтобы избавить немецкого летчика от мучений, он поднимает пистолет, из дула которого все еще идет дым, — но в этом уже нет необходимости: немец мертв.
В течение нескольких последующих дней мы несем ощутимые потери. Антонио Гарсиа и Франсиско Саррато сталкиваются в воздухе: первый из них выбрасывается с парашютом, а Саррато вместе с самолетом разбивается в окрестностях Альбагеса. В наших эскадрильях много новичков; и в ходе тяжелейших боев с противником именно среди них с каждым днем растут потери. За короткий промежуток времени из полетов не возвращаются Доста, Рубен, Никасио, Беренгер, Карпи, Альдапе, Гальо, Санс, Гарсиа Саэнс, Лалойя, Сирио, Кереда, Сориа, Лангидо, Ороско, Эррера, Мануэль Чумильяс, Франсиско Чумильяс Рубио и Кортисо.
30 декабря 1938 года. Еще не рассвело, но мы в кабинах самолетов ожидаем сигнала для взлета. Сегодня мы вылетаем на прикрытие наших наземных частей в окрестностях горного хребта Прадес. В воздухе почти все эскадрильи «москас», но в каждой из них всего по пять-шесть машин. Это последние наши самолеты, — и нет никакой надежды на их замену.
Настороженные, мы приближаемся к фронту. В воздухе нас ожидают «Мессершмитты» — сегодня их гораздо больше, чем всегда. Бой начинается незамедлительно. Мы никогда не избегаем сражения, даже если преимущество не на нашей стороне. Нас атакуют со всех сторон, даже в лоб, что раньше враги боялись делать. После первого же захода машина Мануэля Фернандеса Моралеса, который поднял нос самолета, чтобы встретить врага пулеметными очередями, теряет управление, петляет в воздухе и сталкивается с самолетом Рамона Фернандеса. Обе машины рассыпаются в воздухе: Фернандес выбрасывается с парашютом, Моралес погибает. Мы возвращаемся на аэродром, чтобы подготовиться к новому полету.
Тяжелые переживания снижают наш энтузиазм. Фальшивая политика «невмешательства» капиталистических держав лишила нас поддержки со стороны добровольцев. Нам известно, что на границе с Францией скопилось много самолетов и другой военной техники, но французское правительство не спешит разрешить провести все это через свою границу. В то же время в зону фашистов каждый день во все возрастающем количестве прибывает новейшее вооружение и боеприпасы.
Вечером того же дня наши поредевшие эскадрильи снова летят к фронту. В моей 6-й — всего четыре самолета, сверху нас прикрывает 3-я эскадрилья Тарасоны, в которой шесть машин, еще выше 5-я эскадрилья Перейры, а над ним Ариас, его эскадрилья самая полная: девять машин из пятнадцати. Они наша защита от неожиданных атак врага сверху.
Солнце в закатные вечерние часы становится красным. По мере приближения к линии фронта черные клубы дыма поднимаются к нам с земли, облака застилают небо. Враг начеку. От взрывов зенитных снарядов легонько подрагивают крылья наших само-летов. 6-я эскадрилья идет рядом с длинными гроздьями плотных облаков. И вот оттуда прямо на нас выливаются тонкие, заостренные тела «Мессершмиттов»; вечернее небо освещается трассами пуль. Если бы их увидел Тарасона со своей эскадрильей, то мы могли бы взять «мессеров» под перекрестный огонь, но летчики его эскадрильи ничего не замечают.
Пламя горящего самолета Франсиско Гальярдо мелькнуло в темных провалах облаков, куда мы, оставшиеся три самолета эскадрильи, направляемся, чтобы избежать прямой атаки. Гильярдо не выбрасывается с парашютом... Мы делаем глубокие развороты и выходим из свинцовых облаков. «Мессершмитты» побоялись нырнуть за нами в облака и теперь поджидают нас со всех сторон. Их много, но летчики других наших эскадрилий уже заметили пламя горящего самолета и ввязываются в бой. Наверху, куда мы направляем тупые носы своих «москас», уже горят два «мессера»; нам удается поджечь еще один, и он падает, освещая пламенем морщинистые верхушки тяжелых облаков.
На аэродром Вендреля мы возвращаемся поздно. Столбик белого дыма, который указывает направление ветра, поднимается строго вверх, все замерло. В бою вражеские пули срезали Пальаресу два пальца; Хосе М. Апариси возвращается на землю с пулей в ягодице. Превозмогая боль, оба они благополучно посадили свои машины. Почти все самолеты с пробоинами на фюзеляже и крыльях. Мой самолет похож на решето, одна пуля попала даже в винт.
— Пако... мы проигрываем войну! — говорит мне Мартинес, отрывая взгляд от бумаги, на которой он пишет семьям погибших воинов. Я знаю об этом лучше него, но молчу, дружески похлопывая по плечу, чтобы как-то приободрить, — и оставляю его наедине
с его нелегкой работой. Механики сидят на фюзеляже самолета, ожидая те машины, которые уже никогда не вернутся. Звонит телефон. Сарауса движением пальца подзывает меня:
— Подойди, тебе звонят из эскадры!
Я подхожу и с боязнью беру трубку. Со мной хочет говорить команданте Хименес.
— Слушаю! Что случилось?
Команданте винит меня за то, что произошло в воздухе.
— Товарищ команданте, чтобы обвинять, нужно видеть вещи своими глазами.
Я вешаю трубку, не дожидаясь ответа, и, возмущенный, выхожу на улицу, чтобы подышать воздухом. Я смотрю на аэродром, и меня охватывает грусть. Теперь здесь не слышны шутки, нет пальбы Сараусы. Царит гробовая тишина, как перед ураганом.
Заканчивается 1938 год: самый кровавый и тяжелый из всех трех лет войны, принесший наибольшее число жертв. Первый выпуск курсов насчитывал около двухсот пилотов, сейчас можно по пальцам сосчитать оставшихся в живых, а война продолжается. 31 декабря 1938 года мы сопровождаем бомбардировщики, заодно проводя разведку и обстреливая вражеские окопы и дороги. «Чатос» несколько дней не летали к фронту, прикрывали отход иностранных добровольцев, — но сегодня мы летим вместе, осуществляя патрулирование. Впереди двадцати «москас» и тридцати «чатос» летит наше звено, три самолета — это все, что осталось от 6-й эскадрильи. Мы летим прямо. Облака находятся на высоте две тысячи пятьсот метров, и мы входим в них, чтобы нас не заметили внизу, но облака
похожи на рваные длинные покрывала, и с земли нас, несомненно, засекают.
Пролетая над горами Прадеса, мы лицом к лицу сталкиваемся с вражеским самолетом «Дорнье-17». Его пилот от испуга делает в воздухе полубочку, и на выходе самолет разламывается пополам. Летчик с парашютом не выбрасывается.
Мы продолжаем полет в направлении Лериды, как будто ничего не случилось. Недалеко от Арбеке зенитки врага образуют плотную завесу огня. Мы забираемся поглубже в молочную массу облаков, почти потеряв землю из вида. От эскадрильи Хосе Мора отделяются два «чатос» и начинают дуэль с зенитками, заставляя их замолчать. Дорога из Лериды в Хунеду черна от множества грузовиков и военных машин, которые спускаются по ней вниз, в долину. Туда мы и направляем наши самолеты. Все тридцать «чатос», как рой ос, набрасываются на моторизованную колонну противника. На дороге бушуют огненные вихри. В небе «москас» образуют стальное кольцо, обеспечивая прикрытие «чатос», пока они не закончат свою работу, израсходовав все боеприпасы.
На траверзе Борхас-Бланкас все самолеты собираются для возвращения. Над Винаиксом же мы обнаруживаем одинокий самолет, делающий развороты. Мы, как передовой патруль, бросаемся на разведку. Кто это: враг или наш? Оказывается, это «чатос» команданте Хименеса. Я горд за своего командира, который встречает своих летчиков в воздухе над линией вражеского огня.
Январь 1939 года. Треск мотоциклетного мотора врывается в тишину холодного вечера. Мотоциклист привозит срочный приказ для меня — о передаче командования эскадрильей своему заместителю
Франсиско Ортеге; такой же приказ получает Франсиско Тарасона, и мы вместе выезжаем в Барселону.
Нас принимает подполковник Арсега. На следующий день на рассвете вдвоем вылетаем на учебной авиетке в Центральную зону — нам предоставлен месяц отдыха. Над спокойными водами Средиземного моря медленно движется маленькая тень нашего легкого аппарата. Высота — пять-шесть метров, горючего только чтобы долететь до Валенсии, и ни капли больше. На траверзе Кастельон-де-ла-Плана перед нами встают высокие борта фашистских кораблей. Наш самолетик, как ни в чем не бывало, у самой поверхности воды направляется между носом одного корабля и кормой другого. С мостика одного из них нам подают сигналы флажками, но видимость плохая, и противник различает лишь очертания нашей машины. Мы продолжаем путь по прямой между кораблями затаив дыхание, ожидая выстрелов, — но их нет. Наконец за хвостом нашего самолета пропадают силуэты ночных «морских привидений», и мы приближаемся к Валенсии, которая встречает нас сильным зенитным огнем. Пули зенитных пулеметов проносятся прямо перед нашими защитными очками. Чтобы уйти от зениток, мы снижаемся, пока от работающего винта не начинает вихриться пыль на земле.
Приземлившись в Лирии, мы испытываем неловкость и стыд — мы в отпуск, а товарищи продолжают воевать. Немного успокаивает нас то, что, как сказал подполковник Арсега, ожидается прибытие большого количества новых современных самолетов, и они хотят сформировать новые группы истребителей и бомбардировщиков. Из Лирии мы выезжаем в Кампорроблес, где находится наземный персонал нашей прежней эскадрильи. Здесь в дружеской, товарищеской обстановке боль расставания с боевыми друзьями по 6-й эскадрилье притупляется. Среди друзей мы скоро забываем о фронте, однако новость о наступлении врага в Каталонии нас расстраивает. Вскоре по приказу подполковника Арсеги нас собирают в Альбасете, в поместье Лос-Льянос. Здесь Тарасона, Вилатела, Конеса и другие летчики — нам предстоит снова отправиться на Каталонский фронт. На площадке лестницы из белого мрамора, которая ведет в комнаты штаба, служившие раньше спальнями бывшим хозяевам, мы сталкиваемся с команданте Антонио Камачо Бенитесом и уступаем ему дорогу, отдавая воинское приветствие. Команданте быстро спускается по лестнице, не замечая и не узнавая нас. Естественно, что многие из высшего авиационного командования не знают в лицо тех, кто постоянно сражается на фронте. Однако спустившись немного, он останавливается, поднимается на несколько ступенек и спрашивает нас:
— Как вас зовут?
Мы представляемся.
— К какой партии принадлежите?
— К коммунистической!
— Хорошо, хорошо!..
Он уходит, не сказав больше ни слова.
В поместье Лос-Льянос ничего не изменилось с тех пор, как я служил здесь солдатом. Чучела зайцев и головы оленей своими искусственными глазами-пуговками по-прежнему безучастно взирают на все, что происходит вокруг, и только общая атмосфера стала более нервной, напряженной.
Мы выезжаем в Валенсию на автомобилях, самолеты зарезервированы для высшего командования. Положение в Валенсии очень тяжелое, до нас никому нет дела; уже стало известно, что в Каталонии враг захватил ее столицу — Барселону. Сопротивление наших наземных частей почти сломлено, но дорога к границе пока свободна. Повсюду видны признаки беспорядка и деморализации. Притаившаяся до поры до времени «пятая колонна» начинает поднимать голову и с каждым часом наглеет все больше и больше.
Несколько транспортных и учебных самолетов на аэродроме Манисес находятся под усиленной охраной, с них сняли даже винты, чтобы никто не смог ими завладеть. С нами никто не хочет даже разговаривать. К счастью, мы встречаем Рохелио Санса Гандиа, пилота нашего выпуска, который летает на старом трехмоторном «Юнкерсе» — это единственный самолет, с которого пока еще не сняли винты. С ним мы договариваемся о вылете в Каталонию. Нас восемь летчиков и один комиссар.
Вечером начинают выть сирены, люди разбегаются по убежищам, но мы не поддаемся панике — похоже, что это ложная тревога. Ночью мы выдвигаемся на аэродром Манисес. Санс предъявляет сержанту — начальнику охраны пропуск, и нас пропускают за ограду. Торопясь, мы заходим в ангар, забираемся в самолет и запускаем двигатели, чтобы прогреть их. Через несколько минут мы уже выруливаем для взлета. Самолет еще бежит по взлетной полосе, когда раздаются выстрелы в нашу сторону — понятно, что поднялась тревога. Однако через мгновение мы взлетаем и скрываемся в низких серых облаках. Выстрелы стихают — слышен лишь рокот моторов. Внизу два моря: одно — из облаков, другое — из воды. Впереди — темный, тревожный горизонт. Мы долго летим в открытое море, потом меняем курс на северо-запад и летим до Барселоны, которая вся залита огнями. Затем мы поворачиваем на север. Нас не беспокоит ни вражеская авиация, ни зенитки. Через некоторое время солнце прогоняет облака на восток, туман, покрывающий
дороги, становится прозрачным, и мы видим, что они забиты машинами, военной техникой и повозками с лошадьми — все движутся в том же направлении, что и мы: на север, к границе.
Аэродром Фигерас только что подвергся бомбардировке. Стелющийся по земле дым от еще горящих самолетов указывает нам направление ветра. Мы приземляемся... Некоторые самолеты горят, три изувеченные «Катюши» валяются на самом краю летного поля. Два латаных-перелатаных «москас» несут дежурство. Снова звучит сигнал тревоги, и они поднимаются в воздух, — а мы бежим в траншею. Здесь находятся другие летчики, которые залезли сюда во время предыдущей бомбардировки и еще не успели выбраться наружу. Мы обнимаемся, а в это время появляются «Хейнкели», которые сбрасывают бомбы на расположенный рядом населенный пункт, переполненный машинами и людьми. Много убитых и раненых. О мертвых никто не заботится, а раненых негде положить...
Идут первые дни февраля 1939 года. На аэродром приземляются два «москас», которые вылетели на сигнал тревоги. Летчик Торрас плохо рассчитал посадочную траекторию, и его самолет при приземлении попадает под брюхо «Юнкерсу», на котором мы прилетели сюда. Загораются два самолета — вместе с ними горит и летчик. Сгорает и наша надежда покинуть Испанию на самолете.
— Вчера сбили самолет Кортисо — последний из истребителей 6-й эскадрильи, — говорит Ариас.
Фашистские танки находятся в нескольких километрах от Фигераса. Мы предаем огню все, что пред-
ставляет хотя бы какую-то ценность: самолеты, поломанные автомобили, ящики с боеприпасами...
Немецкие самолеты сбрасывают бомбы повсюду. Люди бегают из стороны в сторону. Вот слышится очередная серия взрывов бомб, — и снова начинается паника.
Утром прекращается дождь, и небо проясняется, предоставляя немецким самолетам возможность действовать. Наши силы на исходе, их хватает только на то, чтобы волочить ноги по дороге из грязи и крови, которую нам осталось преодолеть. Чтобы добраться до Франции, нам надо подняться и спуститься с Пиреней.
Голодные, нервные, мы начинаем хоронить мертвых. Гробов нет, и нет времени их делать, кладбище расположено далеко, а танки врага близко, артиллерия врага обстреливает дороги. В тех же самых траншеях, где мы прятались от фашистских бомб, мы укладываем трупы погибших: сначала кладем один ряд, присыпаем его землей, затем второй, и так далее. Старуха с поникшей розой в руке считает: два, четыре, шесть... Женщины и дети плачут молча.
Траншеи все использованы — в них мы захоронили тридцать шесть трупов, в деревне их сотни. В твердой земле мы долбим новые ямы, и в одной из них хороним тех, кого никто из местного населения не признал в качестве родственников. На свежей земле мы не оставляем ничего — ни крестов, ни цветов. Если бы было лето, мы собрали бы цветы в поле, но сейчас все мертво.
Все, кто может, помогают нам в нашей печальной работе. Небольшого роста женщина стоит рядом со мною на коленях и подгребает руками мягкую землю, отбрасывая в сторону крупные камни, затем поднимает взгляд к небу, скрещивает руки и молится. К ней подходит Морато и спрашивает:
— Здесь ваши родственники?
— Нет, — отвечает женщина. — Своих я так и не смогла найти.
— А в поселке искали?
— Искала, там много убитых, изувеченных так, что невозможно распознать... Когда начали падать бомбы, я бежала за водой к колодцу, а когда я вернулась, нашла только воронку от бомбы, все еще дымящуюся... Зачем я только туда пошла? Лучше бы я погибла со всеми...
— Сколько вас было?
— Мой муж и две дочери, пятнадцати и тринадцати лет. Мы оставили все: дом, землю, мебель. У нас было немного, но муж не хотел жить с фашистами, он боялся за дочерей, говорил, что фашисты насилуют всех бедных молодых девушек, поэтому мы уехали...
Оставшиеся в живых по пыльным проселочным дорогам пытаются пробиться к Пиренеям. На выезде из поселка висит большой плакат, написанный чьей-то дрожащей рукой: «Путь к границе — путь к рабству». Мы молча обмениваемся взглядами и следуем дальше. И все-таки находятся люди, которые, прочитав плакат, поворачивают обратно, как будто им не хватало только этого ничтожного толчка.
Мы идем пешком — дороги забиты брошенными легковыми автомашинами, грузовиками, военной техникой; в пыли валяются чемоданы, корзинки с домашним скарбом. Нас преследует марокканская кавалерия; иногда отдельные ее группы подходят близко, и мы отбиваемся гранатами. Так мы достигаем местечка Эмполья, где дорога заканчивается. Здесь собралось много военнослужащих республиканской авиации. Среди людского круговорота выделяется высокая фигура нашего старого знакомого — подполковника Урсаиса («красавчика») с огромной палкой в руке. Похоже, что он не расставался с ней с тех пор, как разгонял наш ход ряженых в монастыре Херонимос. Его седые волосы сверкают на солнце, он, как и прежде, полон энергии: приказывает и распоряжается, но теперь его никто не слушает. Некоторые фразы достигают и наших ушей: «...Вы молоды, и у вас еще, может быть, все впереди...»
Марокканская кавалерия ведет преследование по следам, которые мы оставляем, — машины, грузовики, чемоданы, мертвые, раненые и изнуренные, которые уже не могут продолжать путь. Марокканцы издеваются над всеми, их злобный хохот долетает до наших ушей.
Мы начинаем свой поход через Пиренеи. С нами молодая беременная женщина, которую мы не можем оставить. Мой друг Фернандо и Рамона, с вещами в руках, ожидают решения других. Он смотрит на нее сочувствующими глазами и спрашивает:
— Тебе холодно? Хочешь есть? Устала?
По бледным щекам Рамоны медленно катятся слезы...
Они познакомились друг с другом случайно, в один из нелетных дней, когда с утра до вечера, а потом и всю ночь идет дождь. Сильный ветер дует со стороны моря, где находится деревенька Олива де Пенедес. В такие дни полеты отменены, а летное поле становится похоже на озеро: земля больше не в состоянии впитывать воду. Самолеты плотно закрыты брезентом, а летчики не знают, чем заняться. Именно в один из таких дней я, Фернандо и Мариано возвращались на машине из Барселоны. За очередным поворотом дороги мы увидели девушку, идущую в том же направлении.
— Останови! — прошу Мариана. — Надо ее подвезти.
Когда мы уже остановились, за стволом оливы раздался женский смех. Это была сестра девушки, которую мы увидели на дороге. У них щеки, как алая роза, сверкающие глаза, как спелые черешни, фиолетовые от холода губы, с длинных прядей черных волос ручейками стекает вода, которая исчезает в складках платьев из дешевого материала. Мокрые платья прилипли к телу, на ногах альпаргаты — сандалии, сплетенные из веревок. Перед тем как посадить их в машину, мы с любопытством рассматриваем их, а они нас.
— Девушки, куда вы направляетесь?
— В Олива-де-Панадес! — отвечают они почти одновременно.
— Садитесь, подвезем! — предлагает им наш шофер Мариано.
На сиденье машины под девушками сразу же образуются небольшие лужицы от стекающей с них воды, и мы предлагаем им свои кожаные куртки.
— Как тебя зовут? — спрашивает Фернандо старшую, которой, по всей видимости, лет восемнадцать.
— Рамона, а тебя?
— Меня Фернандо, просто Фернандо. А это твоя сестра? Как ее зовут?
— А меня зовут Финна, от Хосефина! — не давая и рта открыть Рамоне, отвечает ее сестра.
После знакомства завязывается оживленный и непринужденный разговор. Когда мы прибываем в селение, Фернандо первый выскакивает из машины, чтобы проводить девушек.
— До завтра, хорошо?
— До завтра! — отвечает Рамона и стыдливо опускает глаза.
С первого же дня встречи Фернандо и Рамона стали почти неразлучны. В любую свободную минуту Фернандо рядом с Рамоной. Когда он отправляется в полет и пролетает над коричневой крышей низенького дома, находящегося на самом краю селения, из его окна высовывается тонкая девичья рука с белым платком. Дружба Фернандо и Рамоны переросла в настоящую юношескую любовь. Вскоре их отношения перестали быть секретом для всех, их часто видели вместе — они никогда не прятали свою любовь от других. Однажды они поцеловались, движимые одним порывом, но в следующий момент она, испуганная и дрожащая, отскочила от него: «Нет! Мы не можем этого себе позволить, и так кругом много горя... К тому же мы очень молоды...Только когда окончится война!» Фернандо начал смеяться, а она была глубоко возмущена: плача, Рамона так сильно обнимала его за шею, что ему было не повернуться.
Я вспоминаю, как однажды вечером в дождливый осенний день мы возвращаемся на автомобиле из Барселоны. На одном из поворотов машина скользит, падает в кювет и перевертывается вверх колесами. У Рамоны, которая ехала с нами, течет из колена кровь, и она жалуется на сильную боль. На следующий день Фернандо, возвращаясь из полета, пролетает над крышей дома, где живет Рамона, и не видит ее белого платочка. Вечером Фернандо идет в поселок. Темный осенний вечер. Идет дождь. Фернандо сворачивает с асфальтированного шоссе, пересекает небольшую темную площадь — нигде не видно и проблеска света, кругом пустынно, только глаза кошек виднеются в темноте. На стук выходит отец Рамоны, он стар, но не от прожитых лет, а от тяжелого крестьянского труда и лишений. Как все каталонские крестьяне, он одет бедно — в изношенный пиджак, брюки, давно потерявшие свой первоначальный цвет, и сандалии, сделанные из куска старой автомобильной покрышки. В его потухших глазах — большое удивление. Некоторое время они молчат, рассматривая друг друга.
— Здесь живет Рамона?
— Да, проходите, я ее отец.
Фернандо входит в дом и осматривает большую и пустую комнату. Печь, в которой разложен огонь, на железной решетке стоит чугунок с кипящей водой, два стула, придвинутые к стене.
— Курите?
— Да, я курю трубку! Сигареты из этого желтого табака я никогда не пробовал, они для меня дороги.
— Возьмите, попробуйте их, у меня дома еще есть, я их тоже принесу — сам я курю мало.
Из глаз отца Рамоны потекли слезы. Фернандо подумал, что это от горя, а может быть, от усталости, голода или холода.
— Что с Рамоной? Больна? Что-нибудь серьезное?
— Да нет же... Дочки не хотят работать и из-за этого по любой причине готовы притвориться больными. Нужно привести в порядок огород, окопать деревья... еще много работы. Мне не повезло: если бы вместо дочек у меня были сыновья, то они бы работали, а с этими женщинами всегда много проблем. Посмотрите на мою жену — она делает все домашние дела да еще помогает мне в поле... похоже, что ей все шестьдесят лет, а ей исполнилось только сорок — мы поженились молодыми, ей было тогда всего восемнадцать лет.
Отец достает из кармана платок, вытирает слезы, затем закуривает сигарету, открывает дверь в соседнюю комнату и кричит:
— Хуана!.. Хуана!.. Пойди сюда... какой-то сеньор спрашивает Рамону.
Входит женщина, от удивления она не может сказать ни слова.
— Добрый вечер! — здоровается Фернандо и спрашивает: — Что случилось с Рамоной? Может, нужен врач?
— О-о... нет... нет! Поднимайтесь наверх, она там, с ней ничего серьезного, — наконец преодолев свое смущение, говорит мать. — Для нее вы самый лучший врач...
Результат встреч влюбленных первыми заметили родители. Отец пришел на аэродром. Мы с ним долго беседовали, много курили и договорились, что я сам поговорю с Фернандо. Тогда как раз наступила зима: дни стали короткими и холодными. Фашисты прорвали фронт на Эбро, и мы должны эвакуировать аэродром. Все уже подготовлено, и мне нужно поговорить с Фернандо.
— Послушай! — говорю я ему. — Это последний день нашего пребывания здесь. Прежде чем уехать, сходи и попрощайся с Рамоной. Я считаю, что будет лучше, если ты возьмешь ее с собой и поедешь на новое место с нашими техниками и механиками по земле. Ты знаешь фашистов — если они узнают, что она должна скоро родить от красного пилота, то ее расстреляют.
Фернандо обрадовался моему предложению, — и так они остались вдвоем.
...День склоняется к вечеру. Низкие облака цепляют верхушки деревьев, все теряет свои очертания: небо, земля, окрестности, люди, которые маленькими группками ищут место для ночлега. Мы разго-вариваем шепотом: так всегда говорят, когда нет ни хлеба, ни молока, ни какой-нибудь другой еды, ни крыши над головой.
Утром колонна снова трогается в путь. Северо-восточный ветер разгоняет облака, и в небе можно видеть тысячи звезд. Мы стараемся идти как можно ближе друг к другу.
— Вчера в эти часы, — говорит, клацая зубами от холода, Ортега, — мы летали на бомбежку.
— Да?.. Разве это было вчера?.. А кажется, что с тех пор прошла целая вечность!
Голодные и съежившиеся от холода, мы продолжаем путь. Под ногами нет ни дороги, ни тропинки — приходится карабкаться вверх по каменистым крутым склонам. Медленно, обходя валуны, расщелины, обдирая руки и лицо о колючий кустарник, мы продвигаемся вперед. Фернандо все время пропускает Рамону вперед — боится потерять ее в этом лесу. Силы девушки на исходе, потом она начинает кричать от боли: начались роды. Эхо крика разносится от одного куста или дерева к другому, отражается от скал, мечется по дну ущелий. Рамона закрывает глаза и кусает губы до крови...
После короткого перерыва мы продолжаем подъем. Новорожденного ребенка несет Фернандо. Чемодан взял Мариан, корзинку — Себриан. По лесу разносится вой голодных волков, а снизу доносится смех мавров. Сарауса выпускает автоматные очереди в обоих направлениях, и лес наполняется стонами, от которых волосы встают дыбом.
К следующей ночи мы заканчиваем подъем. Мы еще в Испании — на маленьком клочке пограничной земли, на которой растут несколько сосен. Но мы решаем провести эту ночь здесь, в Испании, и зажигаем среди валунов яркие костры. Некоторые плачут, но
Сарауса и Ариас уверяют нас, что это дым ест их глаза. На костре мы поджариваем кур, которые принес Фернандо. Хлеба нет ни кусочка, но все же прощальный ужин мы проводим в Испании, на нашей земле...
Утром начинается спуск с горы. Холодный ветер обжигает лица, пронизывая нас до костей. В памяти всплывают и грустные дни, и дни радости во время сражений. Мы летали и сражались в воздухе над Испанией, выполняя долг перед Родиной. Нам не стыдно перед нашими предками, потому что мы храбро сражались против фашистской гиены, располагавшей силой, в несколько раз превышавшей нашу. Мы перешли границу с высоко поднятыми головами. Завтра мы рассеемся по всему миру и, может быть, никогда больше не встретимся. Но никогда мы не забудем наших друзей и товарищей по оружию, героически погибших в борьбе за наше правое дело!
...У подножия горы нас ожидают сенегальские солдаты, вооруженные винтовками и саблями. Они нас подгоняют:
— Але!.. Але!...
На уступе скалы стоит Рамона, держась рукой за ствол сосны, — еще испанской. Ветер развевает ее длинные черные волосы, большие глаза смотрят на все с удивлением. Рядом с ней Фернандо с ребенком на руках. Они ждут своей очереди, чтобы войти в узкий проход между двумя большими камнями, ведущий на землю Франции. Мы пьем воду из местного источника, чтобы одновременно утолить и голод, и жажду. Оружие мы оставляем у ног французских солдат. Ортега, бросая свой «Вальтер», говорит одному из солдат:
— Сохрани его, так как скоро он вам понадобится!
По другую сторону склона нас снова встречает цепь солдат. На этот раз здесь и французские жандармы. В своих черных коротких накидках они похожи на длинноногих жуков. У нас перетряхивают чемоданы, мешки, корзины, выворачивают карманы...
Вот мы и в первом французском селении. Склон горы напоминает разоренный муравейник.
— Сколько здесь народу!
Французы смотрят на нас удивленно и сочувственно. Какая разница с нашей Испанией, которую мы покинули! Теперь Рамона и Фернандо идут по дороге вместе со всеми. Мы идем, останавливаемся, ожидаем, затем снова идем или отдыхаем на обочине дороги. Сербиан покупает большой свежий хлеб за один дуро — старинную монету выпуска 1870 года, которую он хранил как память. Когда Сербиан делит хлеб на небольшие кусочки, Рамоне достается больше всех. Хлеба так мало, что он лишь возбуждает голод.
Все молчат, лишь слышно позвякивание сбруи лошадей, на которых сидят солдаты охраны.
— Але!.. Але!..
Приближается вечер. Мы идем пешком целый день, оставляя позади дома, деревья, реку. Проходим еще одно селение, и колонна сворачивает на каменистую проселочную дорогу. Потом мы попадаем на песчаное поле. Ноги вязнут в песке. Колонна проходит между двумя большими грузовиками — это вход, который охраняют несколько солдат и жандармов.
— Женщины налево, мужчины направо! — говорит жандарм.
— Она идет со мной, это моя жена! — пытается убедить стражу Фернандо.
— Это запрещено!.. Але!.. Але!..
Солдаты и жандармы начинают подпихивать нас прикладами. На нас наступают лошади, черные и белые солдаты, жандармы с саблями. Все перемешалось: море, небо, дети, больные, женщины, раненые. Крики, жалобы, стоны, плач. Дети остаются без отца, мать без сына, жена без мужа...
— Сволочи! Вы нас обманули, это тюрьма на открытом воздухе!
— Рамона!
— Фернандо!
— Але!.. Але!..
Холодный ветер дует с высоких Пиренеев, дует со стороны Испании, резкими порывами проносится над песчаным полем, поднимает серую пыль и бросает ее на больные, раненые, измученные тела испанцев. Там, куда нас гонят, нет ни хлеба, ни лекарств, ни воды. За рядами колючей проволоки стоят солдаты с винтовками в руках...
В Каталонии меньшая часть армии республики в течение шести с половиной месяцев сражалась против основных сил франкистской армии, в то время как главные силы республиканцев бездействовали в зоне Центр-Юг. Некоторые командиры, занимавшие высшие командные посты в этой зоне, уже готовили измену и поэтому были заинтересованы в разгроме республиканских войск в Каталонии.
Непосредственно сражение за Каталонию началось 23 декабря 1938 года и закончилось 10 февраля 1939 года. В этом сражении противник имел огромное превосходство в живой силе и технике. Республиканские части сражались героически, но их потери были очень велики. Никакой помощи из зоны Центр-Юг не было. 26 января противник занял Барселону, 4 февраля — Херону, 8 февраля — Фигерас, а в ночь на 10 февраля французскую границу перешли последние республиканские войска — части V корпуса.
В боях за Каталонию в республиканских частях сражалось вдвое меньше солдат, чем у фашистов, бросивших сюда половину своей армии — 30 дивизий. У республиканцев было в 6 раз меньше самолетов, в 3 раза меньше танков, но не было случая, чтобы бойцы Каталонского фронта поддались панике — до последнего дня они героически сопротивлялись противнику и контратаковали его.
В марте 1939 года командующий армией Центра полковник Касадо с генералом Миахой, командующим республиканской зоной, подняли мятеж, предав республику. Правительство Хуана Негрина вылетело во Францию. Война в Испании закончилась 1 апреля 1939 года.