Все люди неизбежно безумны, так что не быть безумцем означает только страдать другим видом безумия.

ТВОРЧЕСТВО МАРКИЗА

«Я бунтую, следовательно, мы существуем» («Je me rе́volte, donc nous sommes»), — утверждал французский писатель Альбер Камю.

Вслед за Камю индивидуальным бунтарем следует назвать и маркиза Донасьена Альфонса Франсуа де Сада.

Жорж Батай писал о маркизе: «Об этом человеке я могу сказать так, как Вольтер сказал о Боге: „Если бы его не было, его следовало бы придумать“».

Де Сад был адептом Свободы без запретов. Без Бога.

«Свобода, — писал он, — не терпит никаких границ. Она либо является преступлением, либо перестает быть свободой».

Многие годы этот персонаж воспринимался как исчадие ада. Был символом пороков — протагонистом сексуальных извращений, садизма и убийств.

В детстве автор этих строк думал, что маркиз де Сад и Синяя Борода — одно лицо.

Различные режимы отвергали одиозного аристократа, представляли его как самую мрачную личность из знаменитостей и как самого знаменитого из мрачных личностей.

Бонапарт считал нашего героя монстром и упрятал навеки в сумасшедший дом. Всего маркиз провел в местах лишения свободы около тридцати лет.

Затем автор «Жюстины» был забыт на многие годы. И лишь в ХХ веке его слава была реанимирована сюрреалистами, для которых де Сад, наряду с графом Лотреамоном, превратился в символ свободы. Предвосхитившим новый опыт: фрейдизм и сексуальную революцию 60-х годов прошлого века.

Так был ли «учитель пороков» преступником?

Вот какой ответ дает сам де Сад в одном из писем жене из заключения: «Да, я распутник и признаюсь в этом. Я постиг все, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю никогда. Я распутник, но я не преступник и не убийца…»

Жена поверила.

А поверит ли наш друг-читатель?

Камю писал об узнике Республики: «Он поставил превыше всего нравственное преступление, совершаемое при помощи пера и бумаги».

ЗДЕСЬ РЕЖУТ УЗНИКОВ!

Де Сад принимал активное участие во Французской революции и был сподвижником лидера якобинцев Жан-Поля Марата.

Любил ли маркиз полуголую тетку по имени Марианна?

Нет, не любил.

О революции 1789 года писал: «…вся толпа революционеров участвовала в преступлении, каждый революционер был соучастником другого… Общество преступников должно было предаваться преступлениям, каждый гражданин мог испытать высшее наслаждение, убивая и мучая других…»

Несмотря на то что первым де Сада посадил король, писатель был роялистом.

Считал, что в лице короля революция убила Бога.

Тем не менее про окруженного мифами маркиза рассказывают, что 14 июля 1789 года, во время штурма Бастилии, он кричал из окна своей камеры на втором этаже Башни Свободы в трубу для слива нечистот: «Народ Парижа, здесь режут узников!», тем самым подстрекая бунтарей к штурму.

На самом же деле нашего героя не было в узилище на момент штурма. Знаменитого француза еще 4 июля перевели в приют для умалишенных.

Да если бы и кричал, его никто бы не услышал. Так как ширина рва вокруг Бастилии, заполненного водой, составляла 25 метров.

УМАЛИШЕННЫЙ?

Маркиз окончил свои дни в психушке города Шарантон. В доме скорби де Сад раз в месяц силами душевнобольных ставил пьесы собственного сочинения. Руководство больницы поощряло до поры до времени творчество писателя, признавая терапевтическую пользу сценического искусства для пациентов. Но очередной директор приюта, пришедший на смену старому, запретил театральные представления.

Был ли странный пациент с манерами аристократа в старомодной одежде, украшенной бантами, умалишенным?

Отнюдь нет.

В то время не существовало понятия «психиатрическая клиника» в нынешнем смысле слова. В сумасшедшие дома помещались парии. Все те, кто по той или иной причине был вне границ социума. Нормы, пределы которой обозначали государство и общественная мораль: бродяги, попрошайки, проститутки, алхимики, насильники, буйнопомешанные, тихопомешанные, венерики, безработные, авторы безнравственных произведений, как наш маркиз, и политические (последнее уж совсем как у нас в Совке).

УРОК ЖИЗНИ И СМЕРТИ

В тюрьме де Сад стал писателем.

В «Истории безумия» Мишель Фуко говорит о творчестве маркиза как об ироническом и рациональном. Называет поэтическим самооправданием. Грандиозной пародией на Руссо. Утверждает, что автор «Жюстины» и «Жюльетты» показал несостоятельность современной ему философии со всей ее болтовней о человеке и природе и довел это дело до абсурда.

«На первый взгляд кажется, что в замке, где запирается герой Сада, в монастырях, лесах и подземельях, где длится бесконечная агония его жертв, природа может развернуться во всей своей полноте и нестесненной свободе.

Здесь человек обретает забытую, хоть и вполне очевидную истину: нет желаний противоестественных, ибо все они заложены в человеке самой природой и она же внушила их ему на великом уроке жизни и смерти, который без устали твердит мир.

Безумное желание, бессмысленные убийства, самые неразумные страсти — все это мудрость и разум, поскольку все они принадлежат природе.

В замке убийств оживает все то, что было подавлено в человеке дурным устройством общества. Здесь человек наконец-то предоставлен своей природе; или, вернее, человек здесь, следуя этическим нормам этой странной изоляции, должен неукоснительно хранить верность природе: перед ним стоит четкая и неисчерпаемая задача — объять ее всю. Не познав все, ты не познаешь ничего; и если робость помешает тебе идти до конца, природа ускользнет от тебя навеки.

И наоборот: если человек уязвит или извратит природу, то именно человеку дано поправить зло в расчетливой, всепобеждающей мести. Природа повелела, чтобы все мы рождались равными; и если судьбе угодно расстроить план общих ее законов, то именно мы должны исправить прихотливые ее ошибки и умело покончить с узурпацией прав сильнейшими».

ШТУРМ СОЛНЦА

Философ-бунтарь де Сад признается, что ненавидит природу: «Я хотел бы расстроить ее планы, преградить ей путь, остановить движения светил, сотрясти планеты, плавающие в космических пространствах, уничтожить все, что служит природе».

Далее мы с удивлением читаем продолжение, под которым мог бы подписаться будетлянин Алексей Крученых, автор либретто оперы «Победа над солнцем»: «Быть может, мы смогли бы взять штурмом солнце, отобрать его у Вселенной или же воспользоваться им и устроить мировой пожар…» Так и подмывает дополнить текст знакомой заумью из «Победы над солнцем»: «…л л л кр кр тлп тлмт кр вд т р кр вубр ду ду ра л к б и жр вида диба».

Вопрос: могли ли вышеприведенные строки де Сада вдохновить Крученых написать футуристический шедевр?

Ответ: все может быть.

Так не поленимся. И направим юного, полного сил искусствоведа в архивы и библиотеки с заданием: разобраться.

Любой творец мечтает о бессмертии. «Воздвигнуть памятник себе нерукотворный». Де Сад хотел уйти, не оставив следа. Казалось, даже Каинова слава не грозила писателю: его книги, напечатанные в суматохе революции, запрещались и уничтожались властями. Сын после смерти отца со страху сжег оставшиеся крамольные рукописи. Перед кончиной маркиз распорядился, чтобы на могильном камне не обозначили его имени…

Но кудесник Истории распорядился иначе.

ЭЙ, ВЫХОДИТЕ ИЗ ВСЕХ ПОДВАЛОВ!

Творчество маркиза в сумасшедшем доме послужило сюжетом для немецкого писателя Петера Ульриха Вайса. В 1964 году Вайс написал пьесу «Преследование и убийство Жан-Поля Марата, представленное актерской труппой психиатрической лечебницы в Шарантоне под руководством господина де Сада».

Марианну, названную в пьесе певицей Соловей (которая «считалась последней из потаскух, а здесь обнаружила голос и слух»), сыграла одна из пациенток.

Контрреволюция в лице убийцы Марата Шарлотты Корде унаследовала обнаженные перси Свободы Эжена Делакруа и Антуан-Жана Гро.

Певица «Соловей» в пьесе призывает: «Эй, выходите из всех подвалов! Попов громите и феодалов! Швыряйте смело на дно колодцев. Их лизоблюдов и полководцев. Вздымайте вверх топоры и косы! Мы уничтожим вас, кровососы! Смерть угнетателям! Смерть вампирам! Отныне равенство правит миром!»[84]

УБЬЕМ ЛУННЫЙ СВЕТ!

Спятившая Свобода Вайса как будто завершает призыв Маринетти, в 1909 году выпустившего сумасшедших на улицы в своем футуристическом манифесте «Убьем лунный свет!»: «О сумасшедшие, о мои возлюбленные братья, следуйте за мной! Живо!.. вырывайте статуи и громоотводы!.. Опорожним сундуки с золотом!.. Слитки и монеты!..»

Над произведениями Маринетти, будь то «Мафарка-футурист» или же «Убьем лунный свет!», витают привидения Фридриха Ницше, графа Лотреамона. И конечно же, Донасьена Альфонса Франсуа де Сада.

МЕТАФОРА ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ

Вернемся же к временно оставленному, но отнюдь не забытому драгоценному Борису Александровичу Голополосову.

Парижские повстанцы в 1789 году освободили узников психиатрических больниц. И те устремились в революцию.

Голополосов вслед за Маринетти и де Садом написал сценарий перформанса под названием «Борьба за знамя».

Отправился на Канатчикову дачу.

Опоил для пущего куража буйнопомешанных шизофреников амфетаминами и галлюциногенами.

Подразнил их полуголой теткой Свободой.

Сорвал смирительные рубашки.

Порепетировал немного пьеску.

Затем дал в руки пистолеты. И выпустил «свеженьких» жмуриков на баррикады.

Тем самым подарив нам замечательную метафору Великого Октября.

Будем же благодарны творцу.

ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ БРАТЬЯ

Кстати, каковы были настроения «возлюбленных братьев» Маринетти в канун Великого октября? Перед тем как их выпустил на волю Борис Александрович Голополосов?

В 1909 году в Психоневрологическом институте в Петербурге открылась выставка «Охранение душевного здоровья», на которой было представлено литературное, изобразительное и прочее творчество душевнобольных.

Некоторые объекты выглядели точь-в-точь как нынешнее искусство.

В комментарии к одному из выставленных экспонатов чувствуется почерк художников Виталия Комара и Александра Меламида.

«Священник Кусмаров изобрел сапоги, которые должны были облегчить ему жизненный путь. По его объяснению, жить ему осталось немного, а ходить проповедовать христианство нужно было по большому пространству земли. Он решил одолеть это пространство — заказать побольше сапоги, — тогда цель будет достигнута. Эти сапоги с голенищами обычного размера, но с гигантскими ступнями и были представлены на обсуждаемой выставке».

Журналист, посетивший экспозицию, отмечал: «Все почти авторы психиатрических лечебниц люди ярко прогрессивные, свободолюбивые, смелые в исканиях духа». «Можно сказать больше, — добавляет он, — осуществление мечты о свободе слова в России имеет место только в сумасшедшем доме! Разве это не трагическая ирония?..»

Он приводит стихи из рукописи больного: «Наконец-то и Россию Пожалел суровый Рок, И пронесся по отчизне Революции поток. Посмотри куда не кинешь Ты хотя б случайно взгляд, Всюду пред тобой предстанет Прогрессист иль демократ».

«Кидал случайные взгляды» наш жмурик на собратьев по несчастью, пораженных, как и он, «недугом души», — революционно настроенных насельников психушки[85].

ГРАНИЦЫ НОРМЫ

То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. «Какой прикажете материи? — говорит купец. — Вы возьмите жены, это самая модная материя! Очень добротная! Из нее все теперь шьют себе сюртуки». Купец меряет и режет жену.

— Гоголь. Иван Федорович Шпонька и его тетушка

Рассуждая о границе между безумием и творчеством, Фуко анализирует исключительно западную литературу и изобразительное искусство.

А ведь сколько у нас дивных сумасшедших! Один гениальный Николай Васильевич Гоголь чего стоит! Даст фору всем западным безумцам, вместе взятым!

Вот как описывает одну из своих встреч с Гоголем писатель Сергей Тимофеевич Аксаков: «Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог длинные шерстяные русские чулки выше колен; вместо сюртука, сверх фланелевого камзола, бархатный спензер; шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове бархатный малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок. Гоголь писал и был углублен в свое дело, и мы, очевидно, ему помешали. Он долго, не зря, смотрел на нас, по выражению Жуковского, но костюмом своим нисколько не стеснялся»[86].

НА ПРАВАХ ХОЗЯИНА

В 1834 году Гоголь публикует «Записки сумасшедшего».

Вспомним конец этого поистине удивительного произведения.

«Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! Что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Что хотят от меня, бедного. Что могу дать им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится передо мною. Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего. Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой синеет вдали? Матушка! Пожалей о своем больном дитятке!.. А знаете ли, что у алжирского дея под носом шишка?»

Если в момент работы над «Записками» сумасшедший литературный герой Гоголя проживал бок о бок со своим создателем, то в 1852 году, перед смертью писателя, безумец окончательно вселился в его тело на правах хозяина. И Николай Васильевич повторил точь-в-точь судьбу придуманного им персонажа.

КТО ЗНАЕТ?

Приведем отрывок из воспоминаний лечащего врача Гоголя — Алексея Терентьевича Тарасенкова, бывшего рядом с Гоголем в последние дни его жизни: «Все врачи вошли к больному, стали его осматривать и расспрашивать… Наконец, при продолжительном повторном исследовании, он проговорил с напряжением: „Не тревожьте меня, ради бога!“ Овер препоручил Клименкову… сделать холодное обливание головы в теплой ванне… в шесть часов вечера уже ванна была сделана, у ноздрей висели восемь крупных пиявок; к голове приложена примочка. Рассказывают, что когда его раздевали и сажали в ванну, он сильно стонал, кричал, говорил, что это делают напрасно; после того как его положили опять в постель без белья, он проговорил: „Покройте плечо, закройте спину!“; а когда ставили пиявки, он повторил: „Не надо“; когда они были поставлены, твердил: „Снимите пиявки“, „Поднимите ото рта“ (пиявки); при мне они висели еще долго, его руку держали с силою, чтобы он до них не касался… Обращение их было неумолимое; они распоряжались, как с сумасшедшим, кричали перед ним, как перед трупом… Клименков приставал к нему, мял, ворочал, поливал на голову какой-то едкий спирт, и когда больной от этого стонал, доктор спрашивал, продолжая поливать: „Что болит, Николай Васильевич? А? Говорите же!“ Но тот стонал и не отвечал»[87].

Сердце не выдерживает.

«Как это возможно!» — негодует читатель. Средневековая пытка в век Просвещения! Наш чувствительный друг сокрушается, будучи бессилен что-либо изменить в Истории. Почему нам запрещено вернуться в Прошлое? Защитить любимого несчастного гения от живодеров. Наказать убийц в белых халатах и восстановить Справедливость!

Совпадение литературы и жизни поражает своей точностью.

СОВМЕСТИМЫ ЛИ ИСКУССТВО И БЕЗУМИЕ?

«Где есть творчество, там нет места безумию», — утверждает Мишель Фуко. Возразим замечательному мыслителю: это вопрос философский.

Даниил Хармс в рассказе «Машкин убил Кошкина»[88] — наблюдатель безумия. То же можно сказать и о Борисе Голополосове в его картине «Борьба за знамя». В вышеупомянутых произведениях «Я» художника-поэта не совпадает с изображаемым миром.

Бывает же, что психическая болезнь автора переплетена с произведением и предметом описания настолько, что не поймешь, где заканчивается художник и начинается больной. Последнее полностью относится к работе Голополосова «Человек стукается о стену»[89].

КАРТИНА-ПЫТКА

Такое не придумаешь.

Можно лишь прожить.

И, по случайности, не умереть.

Не картина-отчаяние.

Картина-пытка.

Картина перманентного кошмара.

Человек-косиножка с движениями слепого сомнамбулы бьется в судорогах о стены галлюциноторного коридора.

Из-за угла льется яркий свет.

Оттуда Косиножка слышит злорадный голос врача: «Что болит, Борис Александрович? А? Говорите же!»

И тихие стенания: «Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится передо мною.

Спасите меня!

Возьмите меня!»

Борис Голополосов. Человек стукается о стену, 1938

ВОТ!

Ближайшим родственником картины «Человек стукается о стену» является герой стихотворения поэта Тихона Чурилина «На ночь защита» (1914)[90].

«В подушку-теплушку кладу игрушку — из мыла грушку.

Образ Нины святой…

Мамы портрет, дорогой…

Другой…

Ой —

Артюхин лежит — глаза все видят.

Ночью меня обидят.

Подойдет.

Тихо.

Ножик в живот воткнет.

Спи, Тихон.

Не хочу!

Не хочу — кричу палачу:

— Искариот!

— Ах — мама другая, рыгая, ругая, в белом халате, несет подушку.

Ногой мне в живот.

— Вот!»