Кончена верета.

Вытерся одеялом. Она здесь, на полу.

Рука в воду, в тазу.

Холодная.

Краснеет. Кровь моя.

ВЛАСТЬ: ВЫСШЕ НЕБА

Полы под щекой теплые.

Пыль и песок. На усах. На бороде. На груди по волосам. Во рту.

Лежу на мокром.

Дышу как после горячки.

На мгновение, кажется, я сам в комнате.

Поднимаю голову.

Шея ноет.

Глаза пекут. Вижу его.

Черные сапоги. Симон.

Зажег свечу. Взял на подоконнике.

Упражняет край рубашки.

Шатается немного.

Рука…

Разодрана вдоль тыльной стороны.

Кровь остановилась, но рваная линия темнеет, края красные.

Сполоснул ее в тазу. Вижу, вода немного мутная от крови.

Теперь высыхает сама.

Эта рука... Была на мне или во мне.

Не знаю.

Сунул ее в рукав.

Ему больно.

Видно после того, как лицо дернулось — одно мгновение, и все.

Снова камень.

Шинель он накидывает грубо, трясет плечами, чтобы расправилось.

Целой рукой поправляет воротник.

Волосы сырые, облились.

Молчит.

И я молчу.

Его спина.

А если это в последний раз?

А если выйдет и это навсегда?

Дурак пафосный.

Балерина с хуем.

Остается под шары.

Он возвращается.

— Не дай Бог тебе что-нибудь придумать. Ничего между нами нет.

Тихо.

Ровно.

Как будто подытожил заседание.

Поднимает свои ключи с пола.

Берет баночку, ту самую, прячет в карман, где темнеет пятно от крови.

Возвращается к двери.

Открывает.

Выходит.

Без взгляда назад.

Клатц.

Замок.

Я остаюсь на полу.

Пыль под скулой.

Дыхание рвано.

Меня до сих пор ведет.

Внутри. Всегда да.

Под костью внизу коротко дёргает.

Раз.

Пауза.

Еще раз.

Напоминание о "ничем нет".

Во дворе кричат ​​"Стражу!".

Под хребтом трясет мелко, отрывисто.

Одно колотится в голове:

ничего не было – а чего крутит так, будто было все?

СИМОН: КАК НИКОГДА

Выхожу во двор.

Воздух сжимает легкие.

Свет фонаря бьет в лоб.

Сигарету имею. Кто-то сунул в коридоре.

С руки капает.

Сажусь на бревно у стены.

Оперся. Молчу.

Две минуты. Может, пять. Не считаю.

И здесь начинается.

Сначала колет.

Затем жжет.

Выть на луну.

Или.

Снять штаны и тереться задом о кору.

Блин.

Проклятые клещи. Проклятая пыль.

Я туда голым задом.

Слишком нежный.

Вот и имею.

Подпрыгиваю из бревна, как подстреленный.

Жжет под колени.

Постой. Так легче.

Смотрю в темноту.

В снег, на черное небо.

Тащусь в карман за сигаретой. Надо еще.

Лизу.

Не в тот карман.

Пальцы нащупывают что-нибудь мягкое, завернутое.

Газета.

Достаю.

Подхожу под фонарь.

Разворачиваю.

Много сливочного масла.

Немного теплый.

Размазался по газете.

Стою.

Снег в волосах.

Жопа горит огнем.

Рука изорвана.

и держу кусок масла.

Тот долбень сунул его мне в шинель.

Самое ценное.

Знал, что я из тюрьмы вышел — неделю бреду.

Хлеб. Рыхлый.

с маслом. Соленым.

Смеяться хочется.

И материться.

Сесть на снег.

А лучше – лечь.

Высалываю язык, проглатываю снег.

Ад в ногах падает.

Завтра сражение.

Завтра шаг, уже никто, сука, не отменит.

Я чист.

Я новый.

Я готов.

Виват, Боже.

Прости меня, грешного.

## #38. Никита

I. НИКОЛАЙ

Июль 1895 г.

Замок Барона Штейнгеля

Киев, ул. Бульварно-Кудрявская, 27

(Институт травматологии и ортопедии)

Запах пожилого Кудрявца. Сугробы липового цвета, раскаленные камни и перезрелые вишни.

Когда-то давно эти края назвали в честь облепивших гору кудрявых лип.

Сад при замке.

Розы.

Николай почувствовал.

Обонянием. Кожей. Памятью.

Не те, что на Бессарабке у торговок тоньше. Как в саду отца. Нежные. Росяные. Бархатные.

Барону. Ухоженные.

Николай мог часами ухаживать за цветами.

Уже привык.

Ему 23.

Всюду обращал на себя внимание. Мужчины обращались на его телосложение. Женщины… они видели в нем потенциального мужчину. Для себя. Для дочери. Как не в церковь, так хотя бы в постель. Николай не был против. Любил это дело.

Пользовался тем, что имел: два метра роста, синие глаза, офицерская осанка и лицо, которое художники просили "одолжить Мазепу". Николай смеялся. С него рисовали. Гетмана.

И несколько раз Черта.

Но сейчас было дело.

Замок барона Штейнгеля выглядел вырезанным из сказки. Неоготика.

Стрелчатые окна.

Черепические шпили.

Флюгеры с котами.

Бордовый флаг с золотой герб.

Под сводами арок брусчатка зеркалом.

Розы повсюду.

Фонтан распилил их запах.

Николай знал каждый сорт: барон явно заказывал во Франции.

Кареты.

Лампы.

Прислуга.

Николай – помощник адвоката, активный член кружков. Его пригласили.

Вошел.

Мраморный холод под ногами.

Ворс ковров.

Синеглазые святые с витражами.

Снова розы. Но уже мертвые.

Один букет наклонился.

Николай стал.

Выровнял стебель.

Перевязал атласную ленту.

Багровые четки на руке мигнули. Ониксовый крест блеснул и погас.

Потом поднял голову.

Все уже были:

Ольга Петровна Косач (aka Елена Пчилка) — лихая, резкая, в модной вышиванке, косы бубликом;

Евгений Харлампиевич Чикаленко, 32 года. Ногти полированные, вложенные усы. Прямо из Одессы. Скоро будет жить рядом в новом имении. Красный от жары.

Шеметы (братья) – бодрые, шумные.

Плюс киевская интеллигенция, смешанная с мелкими честолюбцами, филологами, социалистами, этнографическими романтиками.

Николай встал к стене.

Оценивал: кто кому кланяется, кто избегает чьей точки зрения, кто боится, а кто здесь ради показухи.

Взгляд по витражам, по розам...

Все мелочное.

Неправильно живут.

Теперь.

Что-то.

Будет.

Очень скоро.

******

Барон тоже был.

Ходил по залу. Владелец охотничьих собак.

Украинский совсем не знал.

Время от времени останавливался и вежливо просил:

— Пожалуйста, переведите.

(нем. переведите, пожалуйста)

Пчелка раздражалась.

Чикаленко вздыхал: надоел.

Николай курил и смотрел.

Дымом хотел перебить сладкую вонь роз. Но и это не могло скрыть лицемерие вокруг.

Евгений Харлампиевич председательствует.

Занимает центр.

Зевает артистически, с открытым ртом, чтобы все видели. Достают серебряные часы на цепочке.

Улыбается:

— Господа, скорее, дела на Паньковской…

По залу смешок.

Все знают его "дела"

На Паньковской – бордель.

Чикаленко разводит руками.

– Сбросимся на подарок. Графу Толстому. До сентября успеем.

Что-то крымское… как ветерана войны. Может… корабль? Или бочонок коньяка?

Барон улыбается: о имениннике Толстом он слышал.

Пчелка (Ольга Петровна) срывается сразу:

– Не будет никакого поклонения Толстому!

Своих нужно поддерживать! Вместо подарков соберем деньги на украинский альманах во Львове. Франко пригласим. Я Грушевского подключу.

Точно.

Ни Каменщик, ни Профессор не откажут сестре Драгомагова.

Николай стоит бревно. Неподвижно.

Фальшь.

Как запах подгнивших листьев в теплице.

"Она же сама Пушкина переводит для малороссов."

Чикаленко переключился в режим наставления:

— Постепенность, госпожа Ольга.

Культура. Эволюция.

Не надо… этих… резких движений.

Вы лучше тотво… женский альманах выдавайте с Франкой, тоже Ольгой, как и Вы. А большие дела — это для мужчин.

В зале криво усмехаются.

Пчелка хватает воздуха ртом.

Чикаленко добивает:

— Я вот своего Шевченко скоро найду.

Молодой. Настоящего. Без плачей и этих… любовных приключений. Чтобы писал о народе. А не млел от хити.

Возвращается ко всем, громче:

— Значит, господа. По сколько сбрасываемся графу Толстому?

Взгляд скользит по залу, ища предателя, который пожалеет денег.

Так.

Этот.

Усатый.

Молодой поручик. Николай.

Тот молчит. Крутит сигарету.

Но внутри белый огонь.

Кажется, он усмехается.

Николай признал: это общество — дешевый театр.

******

Момент произошел внезапно.

Пчелка критиковала "поклонение Толстому", Чикаленко зевал, барон просил перевода.

И здесь Николай просто, четко, ровно, без повышения голоса:

— Так вы, госпожа Косач, против Толстого…

но переводите Пушкина?

Тишина.

Ольга вспыхнула. Чикаленко нахмурился:

— Это не твой уровень разговор, парень.

Не лезь, где старшие говорят.

"Мальчик" стал триггером.

Николай стоял секунду.

Затем резко удар.

По Чикаленко.

Глухо как по кости.

Стул подвинулся. Кто-то вскрикнул.

Чикаленко его за лацкан.

Николай ответил: двумя кулаками.

Драка. До крови.

Шеметы бросились растягивать.

Пара стульев опрокинулась.

Барон сорвался с места:

— Вы что, с ума сошли, маленькие русские?!

(нем. Вы сошли с ума, малороссы?!)

И вдруг остановка.

******

Чикаленко, красный как вареный рак, в сторону Ольги:

— Чего вытаращилась, глупая юбка? Тебе никогда не понять мужского разговора!

Все взгляды на Николая.

Вот сейчас он поддастся. Молодой, горячий. Настоящий мужчина.

Николай даже не оглянулся.

Вытер кровь с губы.

Спокойно сказал:

— Ольга Ольга Петровна ничем от вас не отличается, Евгений Харлампиевич.

Тишина.

Ровно.

Слипа.

Пчелка что рыба на берегу.

Чикаленко дернулся.

А Николай продолжил:

— Хотя переводить Пушкина на украинский — цирк.

Пчелка выдохнула воздух, не зная, ее обидели или поддержали.

Второй удар, у Харлампиевича:

— Вы Толстом сосете, а она Пушкина вылизывает. Забыли, что украинского языка не существует?

Рабы.

Кто-то перекрестился.

Николай набрал воздух.

— Ольга Петровна, доченьке привет от меня. Цветочки. Хотя одна не станет подстилкой под русский канон.

Все знали, что Леся – единственная, кто не кланяется империи.

Единственная чистая.

Ольга знала, что Николай друг ее Леси.

Никто не дышал.

******

Михновский поднялся, поправил мундир, смахнул пыль с манжетов.

Бросил:

— Барахтаетесь в дерьме. Так ничего не добьетесь.

Вернулся.

Вышел.

Дверь хлопнула.

Шеметы смотрели, не моргали.

Пчелка бледнела.

Чикаленко кипел, но молчал.

******

Публика шептала:

- Кто он?

Николай. Михновский.

Вышел под витражи.

Остановился.

Уперся ладонями в камень.

Дышал глубоко.

«Сделаю сам, без вас.

Закрыли эту дверь — я пойду через другую.

Черные. Но свои.”

С этой публикой дела не будет.

“Просите разрешения жить.

Я не буду спрашивать”.

Взглянул на Чикаленко в дверях.

Мелькнула искра:

“А тебе, Харлампиевич…

Я найду такого Шевченко без хити... — что будет писать хером.

Не будешь знать, как обойти цензуру.

И редакцией твоей буду управлять, даже если ты этого не узнаешь.

Вот увидишь”.

Плечи распрямились.

Родился Николай.

Он.

ВОЗ.

Не будет просить.

> МОНОГРАФИЯ. М. Михновский обожал садоводство, культивировал розы.

Знал с Франко.

Дружил, переписывался и поддерживал Л. Украинку и А. Кобылянскую.

Шеметы были самыми близкими друзьями.

Выступал за:

создание армии,

автокефалию украинской церкви. Но прежде всего, за признание украинским отдельным языком.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Брат Николая Юрий, архиепископ Черниговский, настоятель Св. Софии. Расстрелян 1937 год.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Имение Штейнгеля 1901г. купил врач Лапинский. С другой стороны того же участка возвел "Замок врача". В нем 3 года жил С. Петлюра.

II. ОЛЯ

14 ноября 1918 г.

Киев, Маловладимирская, 60.

Замок врача,

Квартира #3

Оля собиралась. Ехать. Пока можно.

Симон сказал. Вчера заскочил Максим:

— Ольцю, будь готова.

Два дня в этой квартире:

как получила ордер об увольнении мужчины.

Летняя пыль.

С конца июля здесь никого.

Все замерло со дня ареста.

Симон всюду. В каждом штрихе.

Сигареты в чашках.

Учебники английского языка с ложечками, воткнутыми вместо закладок.

Рубашка с незаконченным шевроном.

Кровать.

Смотрит долго.

Закрывает глаза.

Когда в последний раз?

Память всплывает. Печерск. Военная школа. Одеяло натянуто.

У них было время. Им не мешали.

Подкатанное разделение платья. Закрытые глаза. Горячее дыхание между ее бедер.

Язык чертит узелки.

Каким-то ритмом. С повторами.

Ее обе руки ему в чубе. Вокруг холод, а у них под одеялом тепло.

Поднял голову. Провел губами по ее талии и поднялся к поцелую. Уловила его рот сразу.

Руки скользнули ему под ворот на спине.

Той шрам.

Провела пальцами – он тихо выдохнул и снова опустился между колен.

— Żyj… — сказала она сперва тихо.

А потом ближе к уху, резко, как приказ:

— Żyj. (поль. живи)

И снова вцепилась в чуб, пальцы ног сжались в колючих носках.

А здесь? Дома? На кровати?

Было?

Пустота.

Как будто кто-то выпотрошил часть жизни.

Сюда в эти стены уже не вернется. Симон или станет главным.

И тогда будет новое жилье.

Или… она станет вдовой…

Ничего хорошего.

Сколько раз убегала, но сейчас невыносимо.

Выдохнула.