Все понимают: у Гетьмана конница, где-то рядом сердюки.

В Киеве – белая офицерня. А еще немцы. До сих пор есть.

Симон проходит молча, спокоен как камень. Говорит стрелкам.

Переключается на галицкую.

Воины проглатывают его каждое слово.

Евгений ловит себя: мысль об вероятной смерти Петлюры жжет огнем.

Смотрит на Атамана.

Худой.

Уставший. В шинеле.

Слишком ровный.

Вроде бы уже все решено.

Никита это тоже не видит.

Черник криво шутит: и не такое пережили.

В штабе Володя сидит над картами.

Один.

Печка греет душно.

Линии плывут. Бесполезно.

Идет к себе.

6. ОНОНЕБИБ

В углу штаба шкафчик с выпивкой. На защелке. Частично из Никиной коллекции, подарок Симону. Год собирал. Припер сюда.

Евгений следит: боится, что Симон сорвется.

Морфий в Арсенале. В настоящее время бутылка. Как знать, что в этой пепельной голове.

Симон открывает дверцу.

Прицеливается.

Хватает коньяк. Ребристое стекло.

Спокойно:

— Ты сам видел. Он дурак, как сало без хлеба.

– А бутылка зачем?

— Ему… расслабиться. Завтра я его не увижу.

Уходит.

******

Комната Евгения/Симона, два часа спустя

Евгений бодрствует. Сидит на кровати.

Спина голая. Укороченные нижние брюки. Над развернутым блокнотом.

Пишет о движении войск, о Фасте, о завтрашнем дне.

О страхе. Об ответственности.

Дверь скрипит.

Симон возвращается. За ним легкий шлейф коньячного запаха.

С улицы. Где-то гулял.

Опилки по краю шинели.

Припорошенный, холодный — но ровный, чистый, словно из колодца.

Сбрасывает шинель медленно, стряхивает снег.

Трезвый.

Евгений замечает: одна ладонь в крови. Рассеченная сверху.

Расстегивает все пуговицы на кители и галифе.

Остается в нижнем.

Никаких следов пьянства.

Евгений поднимает глаза.

— Что-то ты слишком ровно ходишь... А с рукой что, бутылку гвоздями открывал?

Симон пожимает плечами, садится на свою кровать.

– Я не пью перед боем. Никогда.

Показывает порезанную ладонь, тыльную сторону:

- Гвозди... Неудобно и опасно.

Тишина.

— Молись, Жолнир, — тихо говорит Симон. – За бой. За ребят.

Евгений замирает.

Складывает руки.

Начинает молитву тонко, ровно, с привычным ритмом, возвращающим дыхание.

Симон сидит, повернувшись к нему, смотрит, не моргая. Будто слышит Бога.

Евгений заканчивает.

Вздыхает.

– Теперь твоя очередь, – говорит.

Симон легонько улыбается.

– Да я уже, – отвечает. – На улице. Под звездами.

Евгений проглатывает.

Снова мозг жжет яд.

Завтра.

Петлюры может не быть.

Симон расправляется, закрывает глаза.

Будто знает будущее.

Евгений гасит свечу.

Сидит в темноте, слушает его дыхание.

Уснуть с Симоном в одной комнате труднее, чем уходить завтра в бой.

II. КРОВ/БИТВА

Мотовиловка

70 км до Киева

22 км до Фастова

18.11.1918 р.

Вечер

Стреляй

Симон выходит из здания станции.

Стук по противне. С неба отвратительная каша.

Он находится под крышей.

Ему сухо.

Никого рядом.

Фонарь скрипит от ветра.

Ладонь перебинтована. В нем лист. Уже читаем.

Мысль садится тяжелым камнем:

“Федь… Как…

Я тебя сегодня видел живого.”

Короткий выдох.

Он сжимает зубы, щеки напрягаются.

Утром.

"Отаман, мы вас поддержим. Устоим",

Федь. Его смех в казарме.

Движения сегодня на рассвете — живые, резкие.

Теперь – отчет.

Теодор Черник. Погиб героем.

Господи.

Перечитывает, будто впервые.

******

РЕМНИ

Зал. ст. Мотовиловка. 18 падолиста 1918 года.

- В 7:00 противник [*гетманские сердюки, русские офицеры, части 3-го Киевского конного полка] открыл пулеметный и пушечный огонь по позициям С. Стрельцов.

— Стрельцы перешли в контратаку.

Фланг сотника Федя Черника продержался 40 минут под плотным огнем.

— Теодор Черник убит в бою.

Последний приказ из-за хорунжего:

"Не отходить. Держать до последнего."

- Потери стрелков:

22 убитых, более 60 раненых.

— Потери противника — значительные, преимущественно расстрелянные из поезда (до нескольких сотен, включая конницу).

Противник отступил.

Войска гетмана разбежались. Белые офицеры не вступили в бой.

— Станция и железнодорожная линия удержана.

— Настроение личного состава устойчиво.

Просят разрешения двигаться на Киев.

Подпись:

Есть Коновалец,

сотник.

******

ПОБЕДА

Держит письмо обеими руками.

Раз. Два.

Свертывает.

Сигарета. Дым.

Затекает под ноги.

Блестят мокрые рельсы.

Мысль резкая, как хлыст:

Боже.

22 мои.

Ребята.

Стрельцы.

Но разве только это.

Сердюки тоже мои дети.

Я создал их.

Гетману отдал год назад.

И я их положил.

Всех.

Триста? Шестьсот?

Он закрывает глаза. Вспомнил ту сердитую черную парадную форму в своем шкафу.

Не отчаяние. Нет.

Горькая, животная ярость.

На себя, на всех, кто доказал.

“Павел… Гетман…

Мы вместе душили красных.

Вместе создавали армию.

Я подав руку.

Мы ведь стояли рядом.

А дальше. Все сошло на псов.

Портфель вырвали.

Из правительства вытащили.

Армию распустили.

И вот где мы сейчас.”

Снег бьет по шинели.

"Победа? Сегодня. Но дальше что?"

Красные лезут.

Немцы уезжают.

В Киеве десять тысяч офицерных.

И я с тысячей истощенных ребят…

Он вдыхает.

Глубоко.

Медленно.

Во тьму, сам к себе:

“Федю…

Я тебя не потеряю.

Не дам стереть.

Керосиновый фонарь вздрагивает, сверкает.

Желтый круг на мостовой движется.

Симон кладет бумагу в карман.

Подтягивает шинель. Растирает окурок сапогом.

И остается стоять еще минутку.

Один.

Под желтым светом.

В промерзшем воздухе.

Где-то вдали грохнула артиллерия.

> МОНОГРАФИЯ.

Чернику было 24 года.

Вместе с Петром Франко основал "Пласт".

Студент юр. ф-та Львов. у-ту.

Хорунжий Легиона УСС.

Серебряная медаль Авс.-Уг. "За храбрость".

Один из организаторов стрелкового куреня в Киеве в 1917 г. Автор фразы "Путь на Львов лежит через Киев", приписанную Е. Коновальцу.

Похоронен на Аскольдовой могиле 19.01.1919. в присутствии С. Петлюры и Правительства.

Его погибель запустила функцию Соборности. Подвиг всколыхнул Галицию (лист. 1918) и вызвал сближение двух правительств.

Ю. Клен написал поэму "Пепел империи" о подвиге Ф. Ч. на Арсенале.

> ПРИМЕЧАНИЕ.

Могила уничтожена. Когда советы взяли Киев, кладбище на Аскольдовой могиле сравняли с землей (зачищал Арсенал от красных).

Пр. В. Ющенко приложился к увековечиванию памяти о Мотовиловке и ее героях. 2008 г. на станции Боровая установлен монумент и его именем названа улица.

В Киеве до сих пор нет улицы Ф. Черника.

ЭПИЛОГ. ОЧИСТКА

Ночь 17/18.11.1918г.

Белая Церковь

Казармы Сечевых Стрельцов

Комната В. Винниченко

СИМОН: ВСТАВАЙ

Открываю дверь. Ключ есть, Евгений издал.

Стою на входе.

Проворачиваю замок позади себя. Наощупь.

Желтый луч фонаря по диагонали пронизывает комнату.

Окно высокое, узкое, от самого потолка и до кровати. Подоконник уровнем чуть выше подушки. Кровать прямо вдоль под окном.

Я вижу двух курящих под фонарем парней шагов в десяти от окна. Никаких занавесок.

На подоконнике несколько книг. ẞ (*эстет) золотом. Итак, немецкий.

Левая стена. Стул, под ним чемодан.

Таз с водой. Кривой гвоздь служит крючком. На нем вешалка.

Его черное пальто.

Он здесь единственный в штатском.

Кровать панцирная. Высокое, белое, обмазанное краской. Ржавые спайки.

Хорошо, что хоть не на колесиках.

На таких душу Богу отдают.

Снова. Семинария, ее мать.

Каркас продавлен.

Матрас ватный, простыня скомкана, подушка сбита.

И на всем этом он.

Голый. На спине.

Распластан, что та лягушка.

Одеяло на полу.

Я разозлился.

У кровати грубая потертая верета. Чтобы ноги несчастным не мерзли.

Темно.

С улицы середину комнаты не видно - только если стать под окно.

Я укупоренный: шинель, сапоги, горло застегнуто.

Бутылка охлаждает пальцы.

Пока не открывал.

Кладовая, не комната.

Два шага вдоль.

Ящик для хлама.

И мне хватит.

Спектакль начинается. Пыль ее.

Здесь тепло. Расстегиваю пуговицы шинели.

Этот запах. Злых духов выгоняют, что ли. Спиртом несет версту.

Значит. Веретка.

Лежит. Руки-ноги в разные стороны.

Все на виду.

Присматриваюсь. Не реагирует. Ничем. Никак. Спит. Или делает вид.

Надо разбудить.

Поворачиваю ключ в руке.

Ударяю им о бутылку.

День.

Не двигается. Прочь распустился.

Ключом поддеваю пробку.

Воняет сладким.

Говорят, приятно пахнет. Врут.

Задыхаюсь.

Но уже нужно начинать: стоит.

Суну указательный в стекле. Переворачиваю бутылку.

Палец мокрый, липкий. Как раз.

Провожу ему по губам. И усах.

Ну. Давай уже.

Е. Губы облизываются, пальцы вгрызлись в простыню.

Не спит глава государства.

Я слышу, меняется дыхание — на полноты.

Он лежит.

И ждет.

Я наклоняюсь над ухом.

— Просыпайся, спящая красавица.

Становлюсь ближе.

Кладу руку среди ребер.

Веду вниз. Пальцы грабли.

ШЕРСТЬ.

Пупок.

Густая дорожка.

Не готов. Полуживет.

Типичная история.

Сейчас будет.

У меня есть руки на все штуки.

Бутылку ставлю наземь, у ржавой ножки.

Раздеваюсь. Здесь тепло.

Голый.

Одежду складываю на край простыни. Друг на одно. Расправляю.

Чтобы не помять.

Нельзя.

Вижу: следит.

Не моргает.

Груди ходором.

Вижу, есть улучшение. Свет бьет прямо ему в пах. Но еще не все.

И тут во мне что-то сжимается. Коротко, как узел под сердцем.

Ничего особенного. Не в первый раз.

Я делаю паузу. Выдыхаю.

Наклоняюсь к сложенному галифе, достаю из кармана, что надо.

Ставлю у бутылки.

Прямлюсь. Я спокоен.

Шаг к нему.

Подхожу вплотную.

Ладонь ему на плечо. Не двигается.

– Молись, – говорю тихо.

Этого достаточно. Даже неверующему, как он.

Он повинуется. Всегда.

Тело под ладонью мягкое.

Садится. Сейчас он виден с улицы. Кто-то под окнами мог бы увидеть его во всей красе.

От этого внутри меня дёргает так, что зубы сжимаю. Распирает. Болит. С паха отдает в бедро.

Наклоняюсь поближе, к коже.

Это его одеколон. И пот.

Голос мой сам:

– Ну? Чего ждешь. Кто ты такой, чтобы тебе что-то делали.

Слова гладкие, ровные, тихие.

И уже поздно что-либо менять.

Он садится на край.

Идет на пол.

Колена на верету, вытоптанную, по центру совсем стертую. Грубую, колючую.

Расставил пошире колени: все знает.

Складывает ладонь в ладонь и кладет на край матраса.

Словно молится.

Голова наклонена.

Шея открыта.

Все.

Он занял позу быстрее, чем я успел вдохнуть.

Свет бьет ему по хребту, как кто-то ножом провел и оставил след.

Пара капель на затылке.

Из-под черных волос.

Он ждал.

Я уже рядом.

Встаю на колени сзади.

На той же отвратительной верете.

Ворс царапает кости.

Коленки сразу ноют, но я даже не двигаюсь.

Прикасаюсь.

Протягиваю руку вперед.

Провожу между лопаток.

Ниже.

И мне в этот момент лупит в сам низ живота – так, что дыхание срывается.

Давление, горячее, разливается кипятком.

Пульсация под корнем.

Хуже не от тела.

От него.

Он так стоит…

Так слушается…

Так подставляет шею…

что меня начинает выворачивать изнутри.

Хоть заполняет меня по самые уши.

Ненависть к себе.

Потому что сейчас я уже не остановлюсь.

Я наклоняюсь поближе.

— Вот ты, — говорю тихо.

– Это твое.

Пальцы находят старые шрамы под лопаткой. От корсета.

Три точки. Уплотнение.

Медленно. Веду вокруг каждого пальцем.

— Глотаешь…

— Я тебя в штабе… Обмазал…

Все видели… Пес ты… ничтожный…

Смотрю. Он стихает.

Едва двигает плечами.

Но не уходит.

Коленки немного оседают. Еще ближе.

И меня пробивает мыслью, от которой надо или убежать, или убить, или —

Нет.

Забыть.

Каждый шрам, как кнопку, вжимаю в его тело, как силы в руках хватает.

Чувствую: идет сиротами. Весь. Даже спина.

Другой рукой иду впереди.

Я нашла его.

Жесткий. Упрям.

Кожа натянулась, теплая.

Капля влаги. Чувствую на пальце.

Есть.

– Ты сейчас сдохнешь за то, чтобы я тебя взял, – шепчу.

Голос у меня ровный.

Слышу, как он в груди дрожит.

Однако не двигается.

Молча.

На коленях.

Руки сложены.

И ждет.

ВЛАСТЬ: КОШКА

Звон.

Металл о стекло. Узнаю этот звук, как собака миску. Всегда тянет бутылку.

Затем что-то мокрое трогает губы.

Сладкое. Тягуче. Коньяк.

Облизываю. Автоматически. Театр.

Конечно.

Вот Балерина и ждал.

Чтобы я скрипнулся, чтобы доказать, что не сплю.

Я идиот.

Еще хуже. Потому что реагирую. А не нужно было.

Шинель чиркает по мне.

Грубая шерсть дерёт.

Латунные пуговицы оставляют ледяной след.

Дым, мороз, оружие.

Коробит, и он это знает.

Тут меня и накрывает.

Сначала тупая радость: пришел.