Его предложение оседает на мне.

На волосах. На ушах.

Пахнет его одеколоном со спиртом.

Показывает пальцем на дверь:

— Прямо сразу и выйдешь. Если хорошо отработаешь.

(Пауза, смотрит на меня)

— Тебе ж нравится. Еще попросишь добавки.

Оставляет время не подумать.

******

Я не сплю уже две ночи.

Грязь заползла даже в нос.

Не исчезает.

Не могу дышать.

Я себя недооценил. Всякое было.

Думал, что ничего уже не унизит.

Вот. Есть.

Во мне словно сразу две головы:

одна брезгует, другая думает, как выжить, и согласна.

Можно написать письмо отцу.

Он вытащил бы. Но я не хочу его милосердия. Они все меня изменили, когда могли спасти.

С пятнадцати лет сам решаю свои проблемы. Отвечаю за себя. Никому не виноват.

Теперь вот думаю, высока ли это цена за свободу? Сколько я стою? Боже, прости меня.

(Пауза)

Этот в погонах вернется.

Я это знаю. Он будет уверен, что я готов.

Зараз сижу й думаю,

что значит "быть чистым",

когда тебя уже облили помоями.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Обзор тела С.Петлюры доступен. В ходе указанных исследований тогда искали остаточные следы биоридинов и повреждения слизистых. Если находили – до 5 лет каторжных работ. Характер повреждений слизистых определяли на глаз, в зависимости от предпочтений фельдшера.

2. ОТЦ. ДВА ДНЯ ПО ТОМУ

Гром ключей.

Скрип замка.

Дверь открывается. Не погони. Мой отец. Василий.

Я стою у него. Как школьник.

Седой, в шинели. Запах дыма, дороги, табака. Глаза не смотрят прямо.

Отворачивается.

– Ну вот, – говорят. — Послал Боженькую казнь. Сын. Позор.

Я молчу.

Отец снимает шапку, вытирает пот, кладет ее на колени.

– За тебя заплатил. Семь десятин. Теперь наешься свободе.

- Отец, вы продали наш лес?

— Так что, уже не нужно было? Ты уже отработал? — кривится.

Глаза в пол.

– У меня семь детей. Все еще хоть как-то. Но ты… Проклятие какое-нибудь.

(пауза)

— Мне сказали, что ты уже и с этим начальником… грешил… совокуплялся…

Я поднимаю глаза.

Он не спрашивает. Просто смотрит. Ему "все ясно".

– Не надо. Не хочу слышно. Ты сам виноват. Предлагают такое, потому что видят, какой ты есть. Гнилое. Сладострастный. Тебя тянет ко греху. Иначе бы не подходили.

Я ничего не говорю. Задыхаюсь.

Ноги ватные. Едва выдерживаю, чтобы не истощило.

Пот течет.

Отец встает.

– Приедешь домой – моли Господа, чтобы простил. Пост возьмешь. Я тебя выдеру, пусть с кровью дурь выйдет.

Одна беда...

Тебе нужно уезжать из губернии.

Подальше. Неделю есть.

Как стыдно, Господи прости.

Сын извращенец.

Мать этого не выдержит. Мы же тебя, как всех растили…

У дверей резко останавливается.

Оглядывается. Глаза темные, полные ненависти и страха.

– Женим тебя, – говорит тихо, но так, чтобы я почувствовал.

— Чтобы из плоти твоя похоть в женщину уходила. Слышишь?

Все семья должна быть в женщине!

Не в мужчине, не в руках, не в гадости!

Перейти в ребенка, как у людей.

Как Бог велел.

Иначе ты не сын мне.

Он резко открывает дверь, выходит.

Тишина. Шаги удаляются.

Я стою.

И знаю: то, что он сказал, не пройдет.

Навсегда в этой тюрьме.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Василий Петлюра умер от сердец. нападения 1909 г. Его кредо "Детей любить так, чтобы они об этом не догадываться" (воспоминания С. Скрипника). Он умер, не зная, что у Симона есть Оля.

3. Невеста. НЕДЕЛЯ ПО ТОМУ

Осень 1901 года

Полтава.

Чайно.

Зал гудит от голосов, но очень тихо. Стол лакированный, самовар расписан вульгарными петухами и цветами. Я серая мышь. Спрячусь в углу.

Я думаю о том, как пахнет лес, проданный отцом: сосна, опилки и смазка. Мне сказали: поедешь за границу губернии. Лучше чем дальше. Но куда?

Николай.

Невеселий. Не схожий на себе.

Сел, пододвинул чашку, перемешал сахар, сглотнул и начал говорить.

- Сосулька. Ты едва не запоров. Был на грани, - говорит. — Годы работы…

Он говорит, что он мой адвокат, и все знает. И о ценном предложении. И о десятинах леса. И о том, что я болван. И нужно было отдаться. Потому что земля важнее чести.

— Куда мне ехать? - спрашиваю.

– На Кубань. Там есть партийная ячейка. И Кошиц. Вот билет. — говорит Николай. — К профессору Щербине. Он песни собирает. Этнограф. Понравься ему, покори его. Будь хорошим парнем.

Музыку учи. Голос стал, это твое оружие будет. Вернешься – начнем настоящую работу. Твою миссию.

(Добавляет)

— А… забыл… Грушевский оценил, что ты сел за него. Приедешь туда – пиши статьи. А я ему передам. Он тебя опубликует. Обещал. А Франко тебя ждет. Тебя во Львове уже любят. И ждут.

Я пытаюсь представить, как музыка станет оружием и при чем здесь Кошиц, ученик Лысенко. Николай подсовывает мне бумажку с адресами, как это справочник, а не жизнь.

А дальше снова. Старая шарманка. Любимая песня. "Веселые приключения в симмоновой постели". Чем же сейчас мой член занят.

- Есть девка? – спрашивает просто.

Конечно. У такого красавца, как я, всегда. На каждом шагу по пять девок. Только на улицу выхожу, сразу на спину и бедра разводят.

Но в этот раз действительно есть. Луна уже. Нежная, теплая, кругленькая, с ямочками на щеках и кудряшками, что все никак не хотят держаться за уши. Дарил ей финики. Говорит, сладкие.

Я ее первый. Она любит меня. Делаю, чтобы ей было хорошо. Когда завершает — пищит котёнком. Живем не вместе. Дождалась ли меня из тюрьмы – вопрос.

– Бросай. Забудь, – говорит он резко, как удар ребром ладони. — И не смей жениться. Я тебя лично кастирую по самую кость. Максимум – какие-то случайные.

Я смеюсь тихо, противно. Смех — это единственное оставшееся оружие.

– А твой Володя? - спрашиваю осторожно. — Может, его не тянуть? Достаточно ему на меня дрочить. Все руки стёр в мозоли. На фотографиях он хорош. Высылает мне свои снимки. Найдет себе какую-нибудь женщину. И писателем рано или поздно станет. Он уже студент.

Николай поднимает бровь, как дед, проверяющий, жива ли курица.

- Малыш! Ты сошел с ума? – говорит.

- Und wem wirst du jetzt das Gehirn ficken? (нем. А кому ты будешь мозг трахать?)

Тебе только с ним. Он твоя невеста. Суженый.

(Крестится. Впервые за вечер улыбается)

— Письма пишите. Другого не разрешаю.

Нормальную такую ​​ты жизнь мне придумал, Николай. Даже совокупляться нельзя. Только этот больной с листьями. Отец меня считает извращенцем. Хочет вылечить браком. А наставник запрещает девок.

– Хорошо, – говорю. – Поеду.

Прощаемся. Я вижу в его глазах тревогу: боится, что стану слаб и разрушу то, что он начал строить. Что обменяю его "задачи" на свое удовольствие.

А в этого Володю мы действительно очень многое вложили. Жаль выбрасывать. Я даже повесть с ним написал. О любовниках, ревности и жестокости. Правда, Чикаленко не оценил. Писателя из меня не выйдет.

Улыбаюсь. Имею "невесту". Хорошую. Чернявую. С усами. В письмах. Дожил.

Интересно, что за миссию мне Николай придумал. И от чего она зависит от моего удовольствия.

> МОНОГРАФИЯ. На Кубани Петлюра получил первый журналистский опыт. Написал статью "О состоянии народного образования и медицины в Полтавской губернии". Ее издал М. Грушевский в годовщине НТШ за 1902 г., а редактировал И. Франко.

ЭПИЛОГ. ОРУЖИЕ

(ВОЛОДЯ)

Белая Церковь.

Казармы Сечевых стрелков.

НОЧЬ 15.11 / 16.11

Ночь. Я уже больше ничего не вижу

Ничего не слышу, и я уже не я.

Кончился еще один день…

Вхожу в свой амбар. Перецепляюсь. Комнатка как большой шкаф. Бывший медпункт, ныне спальня главы Директории. Спирт и камфора. Ветхий пол, стул. Кровать, миску с водой.

Бросаю чемодан, расстегиваю свой маскарадный костюм железнодорожника.

Воздух горький, как от старого яда.

Кашляю, сажусь.

В голове шумит, как в разбитом улье: Гетман, война, свои против своих. Как избежать. Что делать?

Вхожу сюда, как пес в буду. Холод в костях. Тоска в брюхе. Сажусь на кровать. Хочу провалиться, хоть на несколько часов. Но я не могу.

Мнение сверлит: опасно. Всё не туда.

Симон не настоящий социалист.

Умеренный. Ситуативный. Он ближе к Гетману по духу.

Безыдейный приспособленец.

Ставит национальное выше социального.

А что такое нация?

Толчет то же, что Михновский.

Бред.

Примитив.

К нему идут все. Мусолят его имя. Без программы, без цели. Всё хаос.

Не революция. А церковь. Поклонение Симону.

Улыбаюсь. Некоторые думают, что женщина Петлюра. Так и говорят: "Вот сейчас она победит, и как улупит господ". Смешно. Потому что этот господин точно ничего не сделает.

Сжимаю голову руками. Тишина клокочет в ушах. Ночь за окном сырая, липкая, как болезнь.

Я лежу.

Простынь сырая, недосушена.

Одеяло тяжелое. Давит. Душит.

Коля.

Переворачиваюсь на другую сторону.

Не помогает.

Все тело живет собственной жизнью — пульсирует, ищет чего-нибудь.

Уснуть не выходит.

Под веками мигает.

Печка трещит, словно дышит.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Некоторые регионы считали Петлюру женщиной. Этим спекулирует Булгаков в "Белой гварии". Также это у Винниченко.

ДЕНЬ 16.11

Столовая.

Стол из досок. На нем хлеб, каша, погнутые ложки. Симон и Евгений вместе.

На столе пистолет, жестянка правит за пепельницу.

Евгений что-то шепчет, Симон слушает, улыбается, кивает.

Подсовывает ему глазурованную миску. Добавляет кусок мяса. Беспокоится.

Как старший брат.

Я смотрю на это.

Во рту металл.

Каша дымится, но от запаха подкатывается тошнота. Соль кажется горькой. Желудок сжимается, как от удара.

Смотрю на этих двоих. Они вместе воевали. Прошли Арсенал. Брали Киев.

Эту связь не разрубишь.

Готовятся побеждать.

Во дворе Симон толкает ящик с патронами.

Краткое движение головой:

– С дороги.

Мне кажется, что под ногами хрустнула гордость.

Вечер. Позднее время как пересохшая резина. Я сам. Он у Коновальца.

НОЧЬ 16.11 / 17.11

Писать.

В комнате стола нет, иду в библиотеку.

Темно, холодно, окна заколочены фанерой.

Одна лампа – желтое пятно света посреди мрака.

Тишина в предвкушении боя.

Сажусь, протираю глаза.

Я пишу.

Слова сами лезут, бессмысленно, без контроля.

Строки дышат, словно живые.

Я вижу: все слова о нем.

О его плечах, голосе.

Рука не слушается.

Я смотрю на написанное.

Читаю – и не верю.

Это мое.

Я рву простыню.

Второй.

Третий.

Чернила размазываются пальцами, как кровь.

В коридоре смех.

Голос Симона. Затем Евгения.

Что-то грохочет, дальше шорох.

Стихает.

А я тут.

ДЕНЬ 17.11

Атаман весь в делах. С Евгением.

У них сращение: один говорит – другой все понимает.

Нерозлучники.

Я смотрю и улыбаюсь.

Пусть бегает, командует, играет своего героя.

все одно ж приповзе.

Симон в движении: орудие, приказы, люди.

Пишет десятки обращений, каждому городу по-своему.

Публичный почерк. Без крестов.

Говорит на их языке, будто знает, что они хотят слышать.

(* от авт. адаптация контента под целевую аудиторию).

Я это знаю. Отсчет пошел на часы.

НОЧЬ 17.11 / 18.11

Кто-то на радостях, занявших власть в городе, раскочегарил печку.

Жар, как летом.

Я стягиваю все. Полностью. Голый.

Все.

Зачиняюсь.

Гашу лампу.

Ключ под подушку.

Не хочу видеть никого.

Меня все мозолит, давит, раздражает.

Щеки колючие чешутся.

Даже простыня впивается в кожу.

Одеяло воняет чужим телом.

Выбросил ее на пол. И так дышать нечем.

Лежу не покрыт. Раскинулся.

Левая ладонь чешется. Сверху.

Невыносимо.

Но пройдет.

Хочу уснуть.

Не выходит.

Темнота дышит мне в спину.

Я лежу как камень.

Каждый нерв напряжен, но снаружи – тишина.

Он входит без звука. Воздух меняется.

Шинель трогает грудь, скользит по коже, оставляет тепло.

Я знаю это движение — короткое, точное, как шаг в бою.

Останавливается у головы.

Между нами несколько сантиметров.

Дышит медленно, уверенно.

От шерсти пахнет холодом и дымом.

Потом – металл по стеклу.

Раз.

Еще раз.

День.

Глухой, короткий звук прямо над головой. Легкий запах коньяка.

Ключом по бутылке.

Воздух стоит.

Мне не надо смотреть, я чувствую его.

Каждая моя мышца гудит, как струна.

Он наклоняется еще ниже.

Голос тихий, но в нем железо:

— Покидайся, спящая красавица.

(выдыхаю)

Утром будет сражение. Я слыхал.

А сейчас

Будет.

Они.

Всегда.

## #37. Масло

ПРОЛОГ. СОФИЯ

Зима 1900/1901, Полтава

1. ТОЙ ДЕНЬ

Улица в белых объятиях. Сухая манка летит прямо в глаза. Снег тает на шерстяном платье, на ушах, на носу. Скрипит полозьями на дороге, которые тянут за собой черные залысины на мостовой.

София Русова-Линдфорс кутается в пуховый платок, несет чемоданчик с бумагами.

Кучер предупреждал: не стоит идти через всю Полтаву пешком, но конь уперся, не трогается.

Вдруг. Полозы. Останавливается экипаж.

Спрыгивает парень: темное пальто, черные сапоги, варежки. Из-под шапки пепельная челка.

Голубые глаза. Красные щеки.

Улыбается во все зубы.

- Садитесь, госпожа Софья!

Она замирает:

— Божечки… да это тот же Симон! Семинарист, грызущий книги! И еще немного – карандаши.

Он легко кланяется.

Берет ее чемодан, открывает дверцу, подставляет руку — уверенно, как кавалер.