Большинство отказались. Все стали при Симоне.

> ПРИМЕЧАНИЕ. С октября Габсбургская империя умирала. Власть взяли украинцы. Во Львове создано

Украинский Национальный Совет. Провозглашено национальное государство ЗУНР, которому объявила войну Польша.

6.11.1918г. было опубликовано обращение ко всем галичанам на Приднепровье: "Возвращайтесь, защищайте ЗУНР!"

Белая офицерня была в восторге. Их мечта, чтобы галичане очистили Киев от себя и не мешали союзу с Россией.

> КОНОВАЛЕЦ Е. "Причинки":

Когда я был там [в резиденции], Гетман призвал Рогозу [мин. войска], министра закорд. дел Палтова и министра труда Славинского. Советовались, как помочь Галиции. И выслать из Украины Стрельцов.

II. ПАДЕНИЕ (СИМОН)

Москва, 1911–1914

Оли 26-28

Саймон 32-34

II-I. ЛЕСИА

1911-1912 р.

Ее звали Лариса. Леся. Бельская.

Нет документов. Нет брака. Нет фамилии. Я отец без ребенка.

Сам его принял. Допишу себе еще одну профессию: акушер-любитель. Сразу после актера. Всё обошлось. Ребенок родился здоров.

А я после этого работал еще больше. На двух работах. Зарабатывал.

Деньги, которые мы откладывали годами, таяли быстрее лед на ладони.

Оля кормила грудью, и я любил смотреть. Как свидетель чуда.

Это было как свидание с Богом, только без храма.

Жили бедно.

Я ходил голодный, похудел.

Она жила в режиме: спать, кормить, стирать пеленки. Все в этих мокрых тряпках.

Ночью Леся пищала, а Оля плакала. Я не знал, куда себя девать.

Носил малышку на руках. Помогало не всегда. Вечно хотел спать.

Мы ждали, когда Лесе будет пол года: отдать в ясли, чтобы Оля снова работала.

Так и вышло.

А на работе ее доставали вопросами. О мужчине, о ребенке.

— И как же это… не расписаны?

Она улыбалась — как только она умела: если не хотела врать, но и правду не могла сказать.

А я каждый раз учил новые шляхетские проклятия. Потом мы мирились в постели. Все было. Просто с ребёнком все не так.

Мне нужно выдать антологию польских мата на все случаи жизни.

II-II. РАБОТА БЕЗ ГОНОРАРА

1912-1913 р.

По будням мы оба работали. Я до ночи.

Оля, как все. Вечером забирала Лесю из яслей. Вела домой.

По выходным Олюньца шла репетиторкой. А я сидел с малышкой.

Леся спала, а я за столом. Крутил в руках ее бутылочку. Маленькое, прозрачное стекло в цветочках с резиновой соской, подарок от Максима.

Бутылочки, коляски, игрушки – все от него. Собирал по всей Европе. Хорошо.

Единственный ребенок из всего нашего круга. Больше ни у кого не родилось.

Максим когда узнал, что ее зовут Леся, все понял. Она стала его любимицей. С каждого приезда игрушек и маленьких платьев становилось все больше.

Кстати, той же Леси-Ларисе, Максим тоже нашептал. О нашей. Говорит, смеялась долго.

А меня поглотила политика.

Догнала на кухне с пеленками и горькой кашей.

Готовить я не умею.

В день родов я писал Грушевскому: просил денег на украинское издание.

Он дал.

И еще подключил всех, кого он знал.

Максим тоже собирал.

Средства нашлись.

Единое издание об Украине. Во всю Империю. Я руководил. Делал все.

Тогда я понял: не убегу.

Ни женщина, ни ребенок не скроют.

Я могу писать так, что люди отдают последнее.

И выступать тоже могу. Актерство пригодилось.

А за себя упрашивать не умею.

Работал бесплатно.

Когда начал, уже не мог бросить.

Так мои трехлетние каникулы от Украины закончились.

II-III. ВНЕ ПЛАНА

Конец 1913 г.

Сначала показалось, что просто усталость.

Оля бледнела, спала сидя, есть не желала.

Леся уже ходила.

Мы думали, что это зима, холод, усталость. Нет. Снова ребенок.

Неожиданно.

Всё пошло не по плану.

Я не поверил.

Я же был осторожен.

Выходил. Ни разу не ошибся.

Она молчала.

И я тоже.

Что еще сказать, когда уже произошло. Я не Володя. Никаких абортов.

Думал: ну и что. Может, это знак.

Может быть, теперь сын.

Опыт уже есть, помнят руки.

Шутил, что теперь я акушер с практикой. Только уже без иллюзий.

Бог, видимо, хочет, чтобы я учился принимать и детей и наказания.

II-IV. ЧТО ТАМ

Март 1914 г.

На боку с ней всегда было лучше.

Она прижималась, дышала ровно, тело теплое, знакомое, круглое. Кожа бархатная, гладкая.

Оля спокойна.

Она всегда пахнет своим земляничным мылом. Брокар или как-нибудь так.

Целую ее.

Будто хочу съесть. Так вкусно. Теплая.

Если уже беременна — то чего бояться.

Я всегда шутил, кладя руку на живот:

- Ты не против, малыш?

И она смеялась, выворачивала шею, шептала что-то нежное своим польским.

Иногда называла меня Głupek (поль. дураком).

Я не обижался.

Принимал ее за грудь. Они стали больше. Это было заметно. Руки у меня малы, не вмещали.

Я уже мостился к ней. Но что-то не то.

Обнял. Взял грудь. Но там, где раньше не влезало в ладонь, сейчас в два раза меньше.

Живот тронул – глухо.

Рука замерла.

Ждал привычного толчка. Изнутри.

Ничего.

Тишина.

– Когда ты его в последний раз чувствовала? – спросил Олю.

Сперва она молчала. Потом нерешительно:

— Не знаю… может, неделю.

Я сел. Она уже знала.

Мы оба знали.

Тело еще дышало жизнью, а внутри уже нет.

II-V. ВОПРОС

Меня не пустили.

“Ожидайте за дверями”, — сказали.

Я мог бы развалить дверь плечом, но стоял. Руки в стене, лб в холодное стекло.

Изнутри ни одного крика. Только голос врача: ровный, безразличный, словно читает отчет.

Я слышал, как он сказал:

— Будем вызывать роды. Ребенок уже мертв.

И все.

Я стоял и думал только одно: Леся дома, у соседки. Главное, чтобы она не плакала, где мама.

А Оля внутри кричала. Я это слышал даже через стену, хотя кроме меня, кажется, больше никто.

Меня упустили через час с тех пор, как вышел ребенок.

В коридоре воняло хлоркой и спиртом.

На полу следы, темные круги, словно кто-то разливал жизнь ведрами.

Оля лежала, но это уже не она.

Без лица.

Пустая оболочка, где вчера было все.

Я стоял и не мог взять за руку.

Врач подошел, вытер лоб и сказал спокойно, как о погоде:

— Пацан.

Хотел ударить. Не его мир.

Но не вышло.

Я только кивнул.

Лучше бы я не знал.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Роды стимулировали примитивными методами. Женщина проходила полноценные схватки и потуги, зная, что ребенка не будет.

II-VI. ПАДЕНИЕ

Я сидел прямо у двери.

Ждал.

Даже не помню, как очутился там.

На полу, спиной к холодной стене.

Мимо проходили люди — врачи, сестры, посетители.

Я пустое место. Пятно на обоях.

Услышал:

“Вы мешаете доктору, уйдите”.

И все.

Никто не спросил, кто я, зачем здесь, почему держусь за голову, почему не встаю.

Олю увезли в другую палату. Мне не позволено.

Папам без детей место не предусмотрено.

Мы же должны быть счастливы. Как Володя.

Лишились хлама.

Тогда я вспомнил о своем отце.

Он не пьянствовал.

Но как-то тоже сидел так, на скамейке под домом, молчал, пока выносили завернутый мёртвый младенец.

Затем шел в конец улицы в кабак.

Чтобы не слышно, как мать в доме кричат.

Я думал: слабак.

Теперь все понял.

******

Вышел во двор. В лицо ударила мартовская сырость.

Дым. Грязь. Конский пот.

Крик чужого города.

Поздний вечер. Темно.

Брусчатка в слизи, тротуары в черной каше.

Под ногами хлюпало, с крыш текли ручьи, капало за шиворот.

Оно стекало по моему лбу.

Я стоял на лестнице, смотрел во двор.

Все утопало в грязи.

Лечь лицом в это месиво, чтобы не вставать.

Напиться.

До отрыжки.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Проблемы мужчин, потерявших ребенка, начали интересовать специалистов только с конца 20 в. Во всем мире каждая 8-я беременность замирает.

II-VII. ПЕРВЫЙ

Вечер.

Потрепанная дверь вела вниз.

Полуподвал.

“Рюмочная”.

Запах дешевого вина и табака. На стенах влага, пятна, зеркало в темной копоти.

Кельнер – молодой, усталый. Поднос с выпивкой. Поставил стопку.

Меня трясло от холода.

Первая.

– Еще, – сказал я.

Запекло горло, как чистый спирт. Хорошо. Пусть печет.

Вторая. Третья.

Пот по хребту. Тепло поднялось вверх. Во рту размазан металл.

Парень стоял рядом, ждал, пока я допью.

Глаза темные, тихие. Задержался на мгновение. Не отводил взгляда.

Меня еще трясло от боли, а внутри шевельнулось другое.

Ни с того, ни с сего.

Тепло пошло вниз, тело спутало направление.

Я почувствовал, как твердеет, и меня охватил ужас.

Несвоевременно. К чему.

После такого не должно быть.

Поднял глаза — парень стоял напротив, держал поднос со штофом, ждал.

Свет из-под лампы резал ему лицо, молодое, ровные усы, но под глазами темные полосы, как у ночного зверя.

Он смотрел на меня прямо, не хлопал.

Взгляд держал как вызов.

Я попытался отвести глаза. Не смог.

В голове зашумело, будто кто-то свернул мне шею.

Он насмехался надо мной. Услышал, что мне плохо.

И это меня разозлило и потянуло одновременно.

Тишина между нами стала тяжелой, как удар.

Я кивнул: "ушли".

Он знал, что я хочу. И не опасался.

Указал мне рукой.

К служебному выходу.

Я встал.

Мы вышли в проход. Узкий, сырой, дальше лестница еще вниз, в подвал.

Он шел впереди.

Я видел его спину, лампу над головой, пару изо рта.

И не выдержал.

На второй строчке толкнул в лопатки. Резко как удар.

Он качнулся, но устоял, не обернулся.

Подсобка была тесная, низкая. Лампа на черной цепи закачалась. Я задел плечом. Свет метался по стенам.

Он стал. Смотрел на меня.

За стеной шумели посудомойки. Звон стекла, лязг мисок, хлюпот воды. Отрывки разговоров. Другой мир. Там, где смеются.

Толкнул его к стене. Резко.

Он ударился спиной, но ничего не сказал.

Почему?

Разозлил меня.

Хванул его за плечи.

Развернул спиной.

Он стал. Как следует.

Молча.

Воздух был горький, влажный. Запах собачьего мыла, табака и грязи.

Я не размышлял. Уже все плыло.

Вечером я всегда плохо вижу.

Видимо, плюнул на руку. Просто чтоб не рвать кожу. Рефлекс. Вошел.

Он повернул голову. Хотел посмотреть, что я делаю.

Я схватил его за подбородок, резко развернул и закрыл рот ладонью.

Я не хотел видеть.

Дальше – провал. Крик воды в трубах. Металлический грохот.

Затылок.

Шея.

Белый воротник.

Черные веревки его жилет.

Какая-нибудь доска, чтобы держаться.

Ударился об нее.

Движение – толчок – забвение.

И где-то там, среди того грохота, я кончил - внезапно, почти из ярости.

В голове шумело, лампа качалась над нами, как маятник.

Хотел, чтобы застыла. Чтобы хоть что-то остановилось.

Тишина. Как под водой.

Как после взрыва.

Я облокотился на тумбу, меня шатало. Нехорошо. Во рту горечь.

Я пытался сказать что-то, выплюнуть слово, но только проглотил воздух.

Все. Застегнулся.

И вылез во двор.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Барьер. латексн. контрацептивов еще не существовало, как и мирамистина. Лубрикантами служили вещества, которые могли вызвать хим., Терм. и аллерг. реакции (живот. жир, мыльный концентрат и т.п.), не были распространены.

II-VIII. ВТОРОЙ

Московская улица.

Дурная ночь. Мжичка из самого нутра гнилого города.

Манжет моего пальто темный от грязи.

Розтискаю кулак.

Смотрю.

Таблетка. Серая, крошечная, соленая.

Бром.

Максим дал. "Помогает тушить лишнее."

Я смеялся, что глуп.

Ну кто сам себе такое сделает.

Теперь знаю кто.

Хватит смотреть.

Ковтаю.

Водка вышла.

Стоит без причины, как у больного.

Тело мстит.

Понять бы только за что.

Стою у стены, жду.

Воздух холодный, мокрый, режет нос.

Десять минут? Больше? Не знаю.

Не помогает.

Становится еще хуже.

******

Туман густеет, что кисель.

Мелкий дождь шипит по жести крыши.

Изо рта пар. Пальцы сводит. Гудок где-то далеко, эхо в железе.

Колеи узлами.

Внутри левиафана. Пахнет водкой.

Здесь собираются такие, как я. Без имен. Без лиц.

Свет. Зеркалит в лужах.

Открытая дверь ржавого вагона.

Черви двуногие. Бутылка по кругу, хохот.

Они стонут за повозкой.

Я все чую.

Я все знаю.

Сейчас кто-нибудь найдется и на мой зуд.

Смазка, пар, дым.

Рельсы блестят.

Дождь режет лицо.

Тень идет ближе.

******

Обхожу вагон с другой стороны. Там еще одно железное движение.

Узкий проход между ними.

Какие-то трубы.

Железье с дырками вместо окон.

Фонарь просвечивает вагоны везде.

А дождь смывает остатки стыда.

Двое уже здесь.

Скоро завершать.

Тишина.

Пар.

Потом шаги.

Тень подходит.

— Сколько дашь? — тихо.

Выворачиваю карман. Монеты блестят в пятне фонаря.

Он кивает. Придерживает шляпу, чтобы не взлетел. Пожалуй, ворованный.

Опираюсь на ржавую стену. Пальто будет грязным.

Поднимаю воротник.

Расстегиваю пояс.

Дождь режет лицо, из носа поднимается теплый пар.

Он опускается на колени.

Делает. Как заплачено, ртом.

Хлюпение воды и дыхания.

Смотрю вверх.

Нити дождя.

Пусть вода хлещет.

Чтобы текло повсюду – в нос, в глаза, под рубашку.

Быстрее.

Не планировал.

Он поднялся. Развернулся.

А меня уже ничего не остановило.

Зуд нужно было унять любой.