Сейчас или некогда. Она посмотрела. Выразительно. Оценила.

Подвел фуражку. Двинулся.

- Добрый день, - просто становясь рядом.

Взглянула:

– Неужели хотите поцеловать?

Он не улыбался. Смотрел нагло, будто имел право.

– Я Владимир. Учусь. Художник. Да, хочу.

Брызнула, но не отвернулась.

- Олеся, - сказала. – А что вы курите?

– Сам кручу. Хотите?

Поморщилась. Не убежала.

Володя, это твой шанс.

******

"Сейчас. Ко мне. Здесь рядом." - и улыбнулась.

Дверь осталась приоткрытой. Стукнули от сквозняка. Она зашла вперед, не оглядываясь. Пальто на вешалку. Шапка в кармане. Сапоги под скамейку.

Володя собирался что-нибудь о себе рассказывать. Не нужно было.

– У меня есть портвейн. Здесь, - протянул, как ученик.

Она обернулась, уже без корсета.

- Ты дурак? Нельзя!

– Почему?

Не ответила. Сбросила все. К остальным.

Босиком. Залезла на кровать. Коленки, локти. Голова в подушку. Все, как он мечтал. Хоть. Страсть. Влюбилась?

Стоял. Думал, надо будет уговаривать. Крючки ковырять. Кружево. Но нет. Она без одежды. Уже. Можно.

Стянул лахи. Впервые не один, а с женщиной. Вошел. Неглубоко. Она все умеет. Он сейчас тоже. Замер. Тепло.

— Ну, ты еще долго это?

Володя услышал. Хорошо. Глубже. Уехали.

Она молчит. Не возвращается. Так должно быть? Володя не знал.

– Господи. Давай скорей. Кончи!

Поднялась. Подушка под бедра. На спину. Коленки в стороны. Так тоже бывает? Ускорился. Пара толчков. Все. У нее.

Отвернулась.

— Чего уставился? Умывальник там.

Вода холодная. Судорожно. Она так и лежала на подушке. Ноги к стене. Так все поступают?

Завтра и еще три раза точно так же.

******

(Володя, письмо к S,

Конец марта 1899 г.)

Увидел ее через две недели.

Шла с подругой веселая, румяная, в новой шапке. Обрадовался. Подбежал. Улыбнулся.

- Олесю…

Она остановилась. Подруга молча посмотрела на меня. Скривила губы:

– Господи. Снова этот потрясенный.

Подруга:

– Это он?

- Да. Тот… извращенец. Художник. Думает, я его люблю. Аж тошнит.

Я стоял. Как подстреленный. Они ушли. Слышал:

"Господи, которые бывают наивны". "Презренный". "Больной".

Я не сдвинулся с места. Думал, что уже мужчина. Что сделал как надо. Или тело у меня какое-то… не такое? Или с ним (ну ты в курсе) не умею, как надо.

Как дальше будет – не знаю.

А еще через месяц встретил ее снова на рынке. Ее истощало. Стояла зеленая. С мужем. Он молод. Куда-то отошел.

Она. Губы сжаты. С горечью.

- Не подходи.

- Но…

— Сомкнулись.

И тогда ее голос, как рубанок по коже:

– Я беременна. Ты похож на него. Ты подошел. Я не бесплодна. Это была его вина. Но я его люблю. Без ребенка меня бы выгнали. Все. Ты больше не нужен.

И еще. Знай. Даже не думай заявиться. Научись с женщинами. Ничтожно. Ничего не можешь.

Так и сказала.

Так и пишу сейчас.

Нечего скрывать от тебя.

Я стоял и молчал.

Она удалилась.

******

Поплелся домой. Ноги ныли. Вспомнил твой подарок. Тот. Я уже стал мужчиной.

Думал, какая-то мелочь. Оказалось, что меня изменило. Горько и больно.

Открыл.

Твой корсет. Для сцены. Каркас. Серебристо-серый. Металлические ребра крестами заострены, как лезвия. Сколько на нем крючков? Сотня? А эти бечевки. Вдоль спины. И между бедрами.

Я такого, конечно, не видел.

Часть тебя. Ты прислал. Твои объятия. Твой запах.

Какой ты?

Не пойму. Как дышишь? Как двигаешься? Живой человек разве поместится в этой оболочке?

Решил: надену. Буду тобой. Но он меня не хотел. Привык к тебе.

Я тянул. Руки выворачивали.

Наконец-то он заперся.

Штыри врезались в меня. Один под лопатку. Другой между ребрами. Еще один в живот.

Кровь проступила. Но я стоял. Стоял. Вдруг пошло накатывать.

Очень удивительно. Я стал тобой. В твоей коже. С твоим запахом.

И я кончил. Без рук. Без женщины. Стоя в крови. Я не знаю, нормально ли это.

Было стыдно. И приятно.

Это ты был. На мне.

Интересная игра у нас. Присылаю тебе платок с моей кровью. Чтоб ты видел.

Пиши, что делать дальше.

Твой В.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Такой корсет – стандартная актерская вещь того времени для коррекции осанки и создания нереалистичной талии. Шили такие изделия индивидуально. Стирали изредка. Чтобы скрыть запах тела, использовали стойкие парфюмы. Застегивались на крючки и веревки, вдоль и дополнительно по внутренней стороне бедер.

VII. СЕМЧИК: ПРОЩЕНИЕ

1895 г., Полтава.

Семену (в семинарии Семчик, дома Семко) Петлюре 15 г.

Часть VII-I. ПЛАТЬЕ

[За месяц до событий в главе “JULIET”, а также во время и после нее]

Епископ Сильвестр, в мире Устим, дядя Семчика (дома его звали Семко), отодвинул парня в семинарию в середине года.

Поет, как ангел. Вид тоже. Тихий ребенок, смиренный. На бумаге пятнадцать, с виду разве тринадцать.

Шпиндик. Кожа чистая. Голос чистый. Глаза синие, большие. Ресницы длинные. Челка белокурая. Уста полные, мягкие. Парень стеснялся. Не нужно ему их. Он не девка.

Сильвестр это видел.

Он как раз подал на "повышение". Хотел новую кафедру. Пригласил в Полтаву самого митрополита. Из столицы, из Питера. Театрала, эстета и мецената. Любился в искусстве.

«Наш край вас удивит», — писав Сильвестр, — «готовим представление. Про силу русского духа. Наш театр не отстает от столичных».

С митрополитом Сильвестр – на русском. Прогибался.

За месяц до приезда его вызвали в Киев. Как раз был митрополит, проездом. Сильвестра провели. Владыка вышел к нему.

Указал перстом на картонку. Поднял бровь.

— Вот. Платье Джульетты. Я согласен только на нее. Никаких убогих мучеников. Я люблю классику. Красоту. Стиль. Понимаете?

Платье было белое. С жемчугом. Шелковая. Дорогая. Венчальная.

Сильвестр кивнул. Послушно. А потом написал для закрепления:

******

Высокопреосвященнейший Владыка!

Склоняюсь пред Вашим Архипастырским Милосердием и смиренно жду великой милости: Вашего визита в нашу сирую обитель.

Ваше Высокопреосвященство всенепременно озарит наш малороссийский край, даст отрокам надежду на спасение и утвердит веру ихнюю.

Смею обратить Ваше внимание на одного из питомцев в составе труппы.

******

Платье сшито на очень миниатюрную женщину. Таких даже среди девушек немного. Не то что среди ребят из семинарии. Здесь крепкие парни от коровы и поля. Устим нервничал.

А если не подойдет. Вдруг Семко уже вырос? И тут Сильвестра озарилось. Это же детское платье. Либо сестры, либо…. Господи. Нет. Не его это дело.

Привез. Примеряли. Подошла. Еще и в талии вшили. А плечи чуть-чуть расширили. Парень как ни крути.

Слухи расползались: митрополит алчет. Чтоб как девочка, только мальчик. Но Сильвестр не мог обмануть святого человека.

День выступления. Скромную Полтаву озарил своей милостью Высокопреосвященный Владыка.

Семчик на сцене как свет. Легкий, гибкий, открытый. Каждое движение, жест, оборот, как дуновение весны. Целует Ромео. Поет. Танцует без обуви, будто не касается пола.

Дядя знал, что это чистый ребенок. Однажды после репетиции уточнил у малыша, или он уже целовался. Семко догрыз яблоко и уточнил: "С девушками? На сцене ли с Ромео?" Маленький котенок.

После выступления.

Семчик уносится в гримерку, белый, как мел. Не ел два дня. Трусится.

– Я не могу. Я – не она.

Дядя ждал. Докурил.

– Не переодевайся.

Пауза.

– Ушли. Тебя ждет Владыка. Говори с ним по-москальски. Целуй перста. Он для нас все. Для тебя.

Даже не похвалил.

Часть VII-II. ШАПКА

[Семчик и Семко]

Дядя меня вел по коридорам, молча, только сапоги скребли по каминному полу. Я думал: будут бить. Резками. Или водой облить и на мороз. Не будут давать спать. Привяжут, засыпят солью, не дадут кричать. У нас так ко всем поступают.

За непослушание.

Мне тоже доставалось.

Было, что ногти слезли после гвоздей.

Может быть, я плохо сыграл.

Митрополит скажет: не Джульетта, а позорище.

И усыпит.

Вошел. Я сам. Дядя остался.

А он был… Не то. Не стар.

Клетчатый костюм модный. Туфли блеск. Не злой.

Пальти тонкий. Кольца. Без колец. Я приложился.

Запястье чистое, тонкое. Кожа нежная.

Волосы, мягкие, вложенные. Пахнул духами. Не как у дяди. Легко, без удушья. Дым дорог. Какая-то тонкая штука для курения.

Шея выбритая, чистая, креста не видно. Голос тихий. Сказал:

— Ты был неотразим.

Похвалил. Не будет бить. Это было приятно.

Улыбнулся. Протянул книгу.

Шекспир. Кожа. На английском.

— Заслужил. Учи иностранный, Дориан Грей. Будешь читать в оригинале.

Я взял.

Поклонился.

— Иди, мальчик.

Я вышел.

Дядя вошел. Закрылись.

Утром дядя скомандовал:

– Собирайся. Поживешь у меня, пока я здесь.

Везет меня в собор. Служба длинная, устал. Колокола. Ладан. Я в своей черной потертой рясе. Нужно новое. Куца. Рукава короткие.

После службы дядя ведет меня вверх. Каменная лестница. Келья. Мягкий свет. Ковры. Киот без пустой иконы. Дерево черное. Бархат. Канаты. Кисточки.

кресло.

Столичный.

В золотом облачении.

Улыбается.

— Поди сюда, дитя.

Я уже не боюсь. Не будет бить. Спокойный. Красивый. Щедрый.

— Готов служить своему Владыке, Семён?

Молчу.

— Не кормят вас там, одни кости. Но так лучше. Для театра.

Подсунул стол на колесах.

Сыр, масло, хрустящая булка. Орехи. Груши. Вино как кровь. Бокалы медные с камнями.

Он наливает меня.

— За искусство. За красоту.

Им как зверь. Рот полон. Смотрит на меня.

Вино я уже пил, к Рождеству. Пробовал.

Никто не знает, но уже курил.

Улыбнулся. Говорит мне:

— И смирял тебя, и томил тебя голодом, и питал тебя манною, которой не знал ты….

А дальше все поплыло. Смешалось. Какие-то реплики. Темно.

— Мерзость! Я не могу ждать!

Наклоняется. Руки на мои плечи. Больно. Трясет. Ключицы как поломанные.

Свет из окон растягивается прядями.

Все. Дальше ничего.

Оклигиваю. Я голый. Руки разведены в раму. Киот. Привязан. Плечи ноют. Что это. Я не понимаю. Больно. Дико больно. Там. Боже. Чем я провинился? Что делать? Толчки. Стучит меня. Тумба с резьбой.

Стогне.

Его руки у меня на шее, веревку с моим крестиком затягивают.

Раз

Раз

Я задыхаюсь, кашляю. Как его вытащить из меня. Я не могу убежать. Привязан. Рот не слушается. Крикнуть не выходит. Как онемел.

Останавливается.

Дергает. Веревки падают.

— Не могу так. Он меня доконает. Слазь давай. Понравилось? На пол. На колени!

Чего замер, рыбка?

Я стою. Бьет по голове. Палкой. Валюсь. На пол. Поднимает меня за шею.

Нет. Я не желаю. Не буду.

Снова бьет меня. Во рту кровь.

Губа рассечена.

Боже. Прости меня.

Я не желаю. Его естество в крови.

Смеется.

Показывает по сторонам.

— Это твоя кровь, выродок. Слижешь. Сейчас уже получится.

Не могу дышать. Зачем во рту.

В горле. Что ему нужно?

Захлебываюсь.

Мне тяжело.

Снова по голове.

За волосы.

Меня выворачивает. На ковер.

Дальше не знаю.

Высокопреосвященный Владыка так и не дошел до благодати. Того дня.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Киот – большая резная тумба сверху со сквозной рамой под икону.

Часть VII-III. АД

[Саймон]

Его не выпустили.

На следующий день.

И снова.

Это повторилось. И еще. И еще.

Со следующих раз Его Высокопреосвященство уже изливало свою милость на ребенка.

Выходило.

Малыша перед каждым визитом подкармливали — чтобы румяные щечки.

Свои боялись вздохнуть.

Беспокоились.

Чтобы Владыка не засмущался.

Снимали жар, промывали, смазывали губы и гематомы, как совсем препараты.

Он скрывался. Находили. Возвращались.

Пытался убежать.

В город.

На вокзал.

В лес.

Ловили. Возвращались.

Резал вены.

Вешался.

Травился.

Откачивали. Возвращались.

Угрожали, что будет хуже.

А что могло быть ужаснее?

Он мог неделю не есть.

Не было выхода.

Пекло. Тихе, беззвучне.

Пахло пряниками, конфетами и марципанами.

После первой травмы он стал называть себя Симоном.

Как был записан. Как в святцах.

К тому же стыдился, говорил: Семен.

А теперь Симон. Как апостол. Кого избивали, но не сломали.

Учил иностранные языки.

Должен был выжить в клетке. С книгами, которые палач обожал.

Учился хорошо. Оставили на второй год. Чтобы радовал светлый взгляд. И меньше шороха.

Друзей не было. Сами приятели. Никто не знал. Но отворачивались.

Один Василий.

Не убежал. А когда вырос, стал писать сказки. Для детей. А плакали взрослые.

Потому что что-то сжимало горло.

Стал лучшим детским писателем.

Без биографии. Без имен.

Только голос — теплый, но такой одинокий.

Симон не читал эти сказки.

Не мог. В сказках можно спасти.

Но не всех. Не всегда.

И больше ничего.

> ПРИМЕЧАНИЕ: Николай Михновский в 1890-х был адвокатом и имел собственную юридическую библиотеку. Описания преступлений, связанных с сексуальным насилием в отношении несовершеннолетних, были подшиты в тома для дальнейшего использования в судебной практике. С Петлюрой был знаком с 1897 года.

> ВАСИЛИЙ КОРОЛЕЙ-СТАРЫЙ, "Потерчатая":

На болоте засветился второй огонек, потом третий, десятый, двадцатый... То Потерчата (*души потерянных невинных детей) бежали по дороге, чтобы указать благодарности Оверку путь домой. Потерчатка была маленькая, совсем голая, с большими, блестящими глазами и торчащими синенькими хохолками на головках. Бежали они живо, только их маленькие ножки не могли широко ступать, а потому они продвигались вперед очень медленно.