Леон Дюкасс, чья наблюдательность обострялась по мере усиления страданий, не преувеличивал; действительно, нельзя было не заметить, с каким вниманием графиня, когда не обращалась к отцу, устремляла взгляд на Герхарда. Она рассматривала его как охотница. Возможно, поняла, что видела молодого человека, и пыталась вспомнить где, но не исключено, интерес, по предположению Дюкасса, отличался пристрастностью.

Дюкасс, которого юный гость уже почти раздражал, продолжал беседу, прикидывая возможные комбинации. Если удастся свести молодого идиота с этой полусумасшедшей – а они явно потянулись друг к другу, – неизбежным следствием будет скандал. Дюкасс почувствовал, как при мысли о госпоже фон Циммерн ему стало несколько лучше; он думал о ней с удовольствием художника, набрасывающего композицию. Даже несмотря на неприязнь к супруге посла, его захватил сам сюжет, захватил, как устроителя фейерверков, колдующего у себя в каморке над пиротехническим составом, каким он поразит и одновременно напугает избалованную публику.

Он раздумывал. Написать графине письмо? В отношении ее он ничем не рисковал. Мадам Каргане известна своей эксцентричностью. Всякий приближавшийся к ней чувствовал, что она не особо щепетильна и выход за рамки ее скорее забавляет. При всем аристократизме в графине явственно проступала некая двусмысленность, сочетавшаяся с возможностью неожиданных вспышек. В шахматах такие фигуры ходят конем. С упадком общества они стали многочисленнее и раскованнее – удирали с капельмейстерами или в кратчайшие сроки губили себя другими способами. Спустя десятилетия, когда они навечно закрывали глаза в мансарде или лазарете, имя их еще раз появлялось в газетах. Раньше таких отправляли в монастырь.

На красном диване Ирен напоминала Дюкассу картину его друга Лотрека[9] – одну из его благородных натурщиц рядом с богатым любовником. Разумеется, смелостью ее не оскорбить. Но Каргане юмора не понимал. Это придавало остроты, однако держаться полагалось вне игры. Забыв об осторожности, вы рисковали обжечься.

У Дюкасса возникло слабое ощущение, будто возвращаются жизненные силы, здоровье. Испытав новый прилив благожелательности, он обратился к Герхарду и велел налить ему вина.

– Мне бы ваши годы да вашу внешность, – повторил Дюкасс, – я бы Париж за пояс заткнул.

Он вспомнил свою молодость. Леон Дюкасс имел возможность выбирать и выбрал самую богатую. Ее богатство затмевало все остальное, однако смысл приобрело лишь благодаря захватившей его иллюзии. Дюкасс поставил деньги на службу своему предназначению, и Дейзи сразу поняла, что он настоящий, законный управляющий. Он очаровывал тогда не только происхождением, воспитанием, но и особым шармом. Как и Герхард, Леон обладал хрупкой наружностью, однако ж в облаках не витал. Прежде Дейзи знала только цену вещам; он же обучил ее новой науке, открыл более глубокий мир. Благодаря ему она познала собственную значимость, цену себе.

Дюкасс влил в нее душу. В походке, осанке, выборе украшений и гардероба она стала его творением. Дейзи говорила, чувствовала и думала, как муж. Блистательный педагог, он сперва одарил ее сознанием этой ценности, напитал им ее существо, дабы затем воплотить его в образе. Основой их любви стал вкус, а тем самым она оказалась крепче любой страсти. Удовлетворяя тщеславие людей, в особенности женщин, вы не подвергаетесь никакому риску. И женщина на красном диване доступна, как любая другая. Дюкасс опять положил исхудалую руку на локоть Герхарда:

– Видите ли, дорогой друг, вы слишком робки, часто без повода краснеете и живете в мечтах. Оставьте. Вам необходимо проснуться и спуститься в мир – тогда все мечты станут явью.