Герхард был среднего роста и хрупкого, почти мальчишеского сложения. Легкая походка, мягкие волосы, узкое, почти не тронутое загаром лицо производили впечатление человека одновременно сильного и беззащитного, человека, обладающего силой, но не средствами, чтобы ее применить. Так, существуют сокровища, которые невозможно использовать. К этому добавлялось ощущение противоречия – эдакий скованный актер. В осознанной, полностью раскрытой жизни такая грация отталкивала; на картинах, даже кисти современников, она изумляла менее.

Мимо него прошли две девушки с папками под мышкой – возможно, возвращались с урока музыки. Одна подтолкнула другую и спросила:

– Тебе не стыдно оборачиваться вслед мужчинам на улице?

Подружка рассмеялась:

– Это ведь не мужчина, а сказочный принц.

Герхард не понимал значения обращенных на него взглядов. В них сквозило мимолетное удивление, и они мечтательно опускались. Проходя мимо, некоторые женщины касались пояса или быстро проводили рукой по волосам. Ему их взгляды казались далекими, загадочными; он чувствовал в них угрозу.

Идти по затененной стороне бульвара было приятно; Герхард очутился на площади Анвер – узком прямоугольнике, окаймленном деревьями. Подошло время обеда. На углу, откуда отходила узкая улица Жерандо, располагался ресторан «У герцогов Бургундских». Его вывеска представляла собой одну из тех плошек, какие дегустаторы на знаменитых виноградниках носят на шее как орден.

Перед входом стоял покрытый белой скатертью стол. На льняной поверхности расставили морепродукты, еще дымящиеся, с пылу с жару.

Распяленными клешнями манили ярко-красные омары, рядом в окружении венков из крабов и норвежских омаров роскошной ржой поблескивали лангусты; нож успел разрезать их пополам. Раскрытые нараспашку розовые ребристые раковины гребешков демонстрировали белую мякоть. На земле у стола стояли плоские корзины с первыми устрицами, укутанными во влажный морской мох. Улов будто высыпался из рога изобилия. Картина свидетельствовала о том, что кухня наилучшим образом подготовилась к приему воскресных посетителей. В стеклянную дверь уже заходили первые.

Мимо, скользнув взглядом по Герхарду, прошел немолодой господин. Сделав несколько шагов, он, кажется, сообразил и, вернувшись, вежливо приподнял шляпу:

– Глядите-ка, господин цум Буше… Что привело вас нынче в мой квартал?

Герхард вспомнил темные глаза под дугой узких бровей, рассматривавшие его с холодным любопытством. Бдительные глаза были вставлены в бледное, болезненное лицо. Их обладателю, пожалуй, перевалило за шестьдесят; звали его Дюкасс. Хоть и отпрыск старинного рода, он обитал на обочине общества – играл, бывал на скачках, на завтраках. Чаще всего его видели в компании регулярно наведывающихся в город богатых иностранцев; он слыл знатоком изысканных удовольствий. В таковом качестве, как друг власть имущих, роскошествующих перед потопом, он больше пришелся бы под стать прошлому столетию. А теперь, в пору утраченных иллюзий, когда огрубели и наслаждения, ему достались только их внуки. Видимо, это поддерживало легкое отвращение, а заодно и нотку страдания, ведь повар всегда должен знать больше, чем его гости.

В жизни господина Дюкасса произошел слом, с которым безвозвратно улетучился антураж богатства, а то, что пришло на смену, для поддержания реноме никак не годилось. Вельможные ценители принимали Дюкасса, отдавая дань скорее моде, нежели его репутации. Леона Дюкасса можно было встретить в посольстве, но никогда в комнатах, где гостеприимно распоряжалась тетушка Герхарда. Вполне возможно, данное обстоятельство сыграло свою роль в развитии описываемых здесь событий. В этом отношении господин Дюкасс остался весьма чувствителен. Сейчас он, казалось, пришел прямо-таки в восторг от случайной встречи и, как бы желая дружески удержать Герхарда, прикоснулся к его локтю:

– Разумно с вашей стороны остаться в городе. Тут не обязательно скучать по воскресеньям. Это предрассудок. – Затем, указав набалдашником трости на витрину: – Натюрморт, не правда ли? Заведение хорошее, винные погреба знамениты. – И он сузил оценку: – По меньшей мере, в отношении бургундского. Вижу, вы в раздумьях, будто собрались позавтракать. Вам непременно надо побывать у Вуазена. Там вы найдете лучшее, что только может предложить море. Вы доставите мне удовольствие, позволив вас туда пригласить… – Дюкасс немного помедлил. – Если только не предпочитаете побыть в одиночестве.

Герхард в самом деле намеревался провести воскресенье один, подальше от центра города, где постоянно встречались знакомые. Однако приглашение затронуло отличавшую его детскость. Люди годами постарше всегда оставались для него взрослыми; их мир отстоял далеко от его собственного. Их движения, мысли, поступки были непостижимы и исполнены тайн. Взрослые заменили неопределенность уверенностью. Герхард всегда испытывал прилив счастья, когда кто-либо из них к нему обращался. А потому поспешил принять приглашение, тут же извинившись:

– …Хотя боюсь, мое общество покажется вам скучным.

– Прошу вас, не беспокойтесь, – успокоил его Дюкасс, махнув медленно проезжавшему мимо кучеру.

Экипаж знавал лучшие времена, рессоры не пружинили. Отслужившая свое соловая лошадь, похоже, заставшая еще Вторую империю, шагом тащила коляску в гору. Солнце палило, отчего Дюкасс сильно морщился и моргал. Лицо его было больным, опустошенным; в глазах, однако, еще проблескивала несломленная воля, придававшая некоторую властность, сообщавшая некий магнетизм.

Мечтатель Герхард не слышал анекдотов, следующих за Леоном Дюкассом по пятам. А потому не мог знать, что такая поза – поза денди, в своем высокомерии не обращающего внимания, что везет его жалкая повозка, – для него типична. Она намекала на судьбу, которую ему приходилось нести на своих плечах, преодолевать подобно Браммелу в Кале[2]. Острословие мировой метрополии опробовало на ней свои зубы, чтобы потом, когда она стала стилем, примириться с нею. Это требовало выдержки.

После знаменитого «Возвращения Лоншана[3]» минул целый десяток лет. Так называлась карикатура, повеселившая город в день краха Дюкасса. На ней был изображен Леон, царственно восседавший в фиакре с открытым верхом посреди сутолоки возвращавшихся со скачек дорогих лошадей и экипажей. Небрежно оперев подбородок на трость, с белой хризантемой в петлице, он с прежней непринужденностью выставлял себя на обозрение. В несчастье обнажаются источники доходов, вот и тогда выяснилось, что значимость Дюкасса зиждилась не на крупном состоянии, не на миллионах, растраченных им на дома, праздники и произведения искусства. Деньги притекли к нему в результате сказочной женитьбы и миражем испарились вместе с женой. Остался лишь безупречный вкус – последний цвет старинного рода, знание изысканных вещей этого мира. А поскольку сила вкуса в суждении, он в общем-то не нуждается в средствах. Одна улыбка может сокрушить или подкрепить притязания. И в данном отношении Дюкасс вызывал как восторг, так и ужас.