1

Над Лидайне мирно сняло солнце бабьего лета, заливая мягким золотистым светом улицы и площадь, на которой громкоговоритель чуть хриплым, но зычным голосом передавал о ходе уборки урожая в районе.

Из кооператива вышли две тетушки с кошелками, потолковали о погоде — продержится ли сухая осень или опять начнутся обложные дожди, как в прошлом году, — и разошлись. Каждая засеменила в свою сторону. По главной улице, подпрыгивая на ухабистой мостовой, проехал синий «Москвич»; мальчишки, гонявшие в парке мяч, закричали;

— Доктор!

И снова наступила тишина.

За рекой, около белого здания школы, трое парней лет семнадцати — восемнадцати подпирали спинами стену дровяного сарайчика. Паренек с коротко подстриженными рыжеватыми волосами, низенький, коренастый, в серых суконных штанах и клетчатой красно-коричневой рубашке, по имени Арвид Топинь, прозванный с первых дней в школе Тапинем[1], грыз зеленое, явно неспелое яблоко. Другой юноша, Инт Жидав, в совсем новом летнем костюме, нервно вертел в руке прутик, отламывая от него кусочек за кусочком. Третий, самый высокий и с виду самый взрослый из всех, Валдис Абелит, то и дело посматривал на ручные часы.

— Сорок пять минут, — сказал он скорее самому себе, чем товарищам, слегка сдвинув темные, почти сросшиеся брови.

— Зарежет. Вот увидишь, зарежет! — махнул Топинь рукой.

— Роланд ведь учил, — попробовал возразить Инт.

Но паренек с яблоком остался при своем:

— Да что с того, что учил? Если Суна рассердится, то любого профессора завалит. Такие биномы спросит…

Валдис Абелит пристально посмотрел на Топиня:

— Суна тебе враг, что ли?

— Не друг он мне, конечно.

— Ты не виляй, говори прямо: враг?

Топинь тем временем уже догрыз яблоко и вытер платком руку.

— Если ты по комсомольской линии спрашиваешь, то, конечно, любой учитель, даже Суна, нам все равно что отец родной: учит нас, ну, и вообще просвещает. А теперь я тебя как друга спрошу: соображает Супа, что это значит, если лучший волейболист останется на второй год в девятом классе? Подумаешь, биномов не знает! На кой черт Роланду биномы? Ведь он пойдет в Институт физкультуры!

— А ты, Топинь, собираешься стать лесоводом. Так, по-твоему, средняя школа тебе тоже ни к чему? Будешь себе зайцев по рощам гонять да деревья в лесу считать! — загорячился Инт.

— Речь не обо мне, — ответил Топинь так миролюбиво, словно не понял насмешки. — И вообще-то я не против ученья, только пускай не придирается из-за пустяков и не донимает парня переэкзаменовками.

И Топинь опустил руку в свой широкий, бездонный карман и достал другое яблоко, еще меньше прежнего.

— Ты бы и нам дал! — сказал Инт и отшвырнул прутик.

— Если хотите — пожалуйста. Только они мелкие, как орехи, и очень кислые, прямо скулы сводит.

— Ничего, давай. Займемся хоть чем-нибудь, пока Роланд там воюет, — сказал Валдис.

2

Ожесточенная борьба происходит не только там, где противники, напрягая в схватке мышцы и сверкая глазами, пытаются положить друг друга на лопатки.

Экзаменатор Петер Суна и экзаменуемый Роланд Пурвинь смотрели друг на друга хотя и настороженно, но все же так спокойно, что посторонний мог бы принять их за вполне дружелюбно расположенных друг к другу людей, встретившихся поговорить о знакомых и хорошо понятных обоим вещах.

И все-таки между ними шла борьба. И если учитель Суна участвовал в ней только косвенно, то Роланд Пурвинь изо всех сил боролся за право перейти в следующий класс.

К переэкзаменовке Роланд готовился не слишком усердно, заранее зная, что Супа его все равно провалит. Именно сознание того, что терять ему нечего, придавало сейчас юноше глубокое спокойствие.

Немного в стороне, за партой, сидела классная руководительница Роланда, Бирута Валодзе, молодая преподавательница естествознания, не так давно окончившая университет. Сначала она рассеянно следила за экзаменом. но вскоре почувствовала скрытую борьбу и забеспокоилась.

Роланд Пурвинь отвечал медленно и сбивчиво. Он все еще не решил своей судьбы и словно балансировал на лезвии меча, по одну сторону которого был девятый, а по другую — десятый класс. Так продолжалось около получаса.

— Ну, довольно, — проворчал Суна, и трудно было понять, считает ли он ответ ученика удовлетворительным или неудовлетворительным.

— Может быть, спросите еще?… — неожиданно предложила Валодзе, сама не зная, как закончить фразу, но чувствуя, что именно теперь надо что-то сказать и тем самым не дать экзаменатору произнести свое слово, после которого уже трудно будет что-нибудь изменить.

— Ладно.

Учитель Суна, заложив руки за спину, в упор посмотрел на Пурвиня:

— Решите еще один пример.

И он неторопливо, наизусть продиктовал алгебраическое выражение с неизвестными, коэффициентами, корнями и степенями.

Роланд Пурвинь принялся за решение. Суна, сняв очки, вытер слегка запотевшие стекла и посмотрел на доску. Алгебраическое выражение изменялось медленно, словно нехотя, а на лбу Роланда уже блестели маленькие росинки пота.

И вдруг Суне вспомнилось одно летнее воскресенье, когда этот же Пурвинь в желто-синем спортивном костюме прыгал у волейбольной сетки перед восхищенными девочками и с молниеносной быстротой посылал мяч на площадку противника. И на лбу у него блестели точно такие же, едва заметные капельки пота. После игры маленькая резвушка Вера Ирбите подала Роланду полотенце. Юноша вытерся и начал одеваться. Стройный, рослый, мускулистый…

Петер Суна никогда не был таким стройным. Трудное детство быстро согнуло его еще неокрепшую фигуру, и уже в ту пору, когда Суна только перебрался в город и на собственные гроши начал учиться в гимназии, его называли Крючком. Так мальчика называли и учителя и ученики-сынки богатых родителей. Петер Суна не сдавался. Он не отвечал на насмешки, не протестовал, не возмущался, а замкнулся, стал строптивым. Чем труднее была жизнь, тем сильнее росло желание выбиться в люди. Первая половина дня проходила в гимназии, после обеда он грузил на товарной станции вагоны, а по ночам сидел над книгами. В восемнадцать лет ему уже пришлось носить очки.

Прошли годы. Согнутый, жилистый, как хорошо высушенный можжевеловый корень, Суна окончил университет к после нескольких лет скитаний получил место учителя в Лидайне. Дальше жизнь пошла проще, теперь уже не надо было за кусок хлеба таскать на себе мешки и бревна, но где-то в глубине души он затаил обиду.

И вот перед его глазами опять Роланд Пурвинь — стройный, здоровый, широкоплечий, с мелкими капельками пота на лбу. Такой, каким учителю Суне всегда хотелось быть и каким он никогда не был.

Роланду Пурвиню не приходилось тяжело работать. Родители заботились о нем, мальчик мог спокойно учиться. Мог… по нс учился.

С примером па доске опять получилась заминка.

У Суны передернулось лицо. Совсем простой пример, а Пурвинь не мог решить. Ну что ж, пусть посидит второй год, пусть подумает, почему…

Учитель на минуту прикрыл глаза. Когда он снова открыл их, в его глазах был уже другой, более спокойный блеск.

Суна подошел к доске, взял мел и написал нужную степень.

— Ладно, Пурвинь, — сказал он невыразительным, будничным тоном. — Знаний у вас немного. Посмотрим, как пойдет дело в десятом классе.

Напряжение сразу спало. Суна долго и тщательно вытирал носовым платком руки. Когда глаза учителя и ученика встретились, экзаменатор не сдержался:

— Надо, Пурвинь, больше над книгами сидеть и поменьше гонять мяч!

Казалось, вот-вот произойдет взрыв. Роланд поджал губы и посмотрел па учителя почти со злостью. Но взрыва не последовало. Пурвинь едва заметно поклонился и вышел.

— Ну, что? — обратился Суна к смущенной классной руководительнице.

— Какой вы все-таки прекрасный педагог! — сказала она и протянула ему свою маленькую, мягкую, не знавшую тяжелого труда руку.

— Где уж там — прекрасный! — ответил Суна сухим, резковатым голосом. — Я же Крючок…

Взяв классный журнал, он хотел было уйти, но потом, словно что-то вспомнив, обернулся и тихо, по твердо сказал:

— Легко вам жилось, чересчур легко…

3

Когда друзья у дровяного сарайчика догрызли последние яблоки Топиня, в дверях школы появился Роланд Пурвинь.

Инт Жидав, юноша начитанный, полагал, что хорошо разбирается в людях и что уже с первого взгляда ему нетрудно определить, в каком человек настроении — хорошем или дурном. Но на этот раз, посмотрев на Роланда, своего одноклассника и соседа по парте. Инт был в недоумении. Довольно самоуверенная походка и подчеркнутая бодрость почти убеждали в том, что Роланд экзамен выдержал, но неестественный румянец на щеках и холодный, злой блеск глаз говорили о полном провале.

— Ну, как? — порывисто спросил Топинь.

Роланд небрежно махнул рукой. Только когда юноши уже прошли порядочное расстояние, он, словно нехотя, ответил:

— Экзамен-то я сдал, но жизни мне здесь все равно не будет. Надо поговорить с отцом и попробовать перейти в другую школу. Может быть, в Ригу…

— Ты что. обалдел? — испуганно сказал Топинь. — А наша волейбольная команда? А ты. Валдис, как вообще считаешь? — обратился он к Абелиту, который задумчиво покусывал метлицу.

— Я думаю, что из-за одного человека волейбольная команда не распадется. И не в волейболе тут дело. Если Роланд хочет уйти из школы, никто его силой удерживать не станет, но я не думаю, что в Риге ему не придется учить алгебру.

— Стало быть, ты считаешь, что во всем только я один виноват?

— А кто же еще?

— Разве весной у нас с Интом не были одни и те же ошибки в контрольной? Все точь-в-точь. Л отметки? У него четверка, а у меня тройка.

— Ты. наверно, списал.

— Ну, знаешь!.. — Роланд даже остановился. — Когда Суна уйдет на пенсию, иди на его место. У тебя прямо талант…

— Если нужно будет, пойду. — Валлис Абелит бросил метлицу и положил руку Роланду на плечо: — Ты не думай, что Суна хочет тебе напакостить. Конечно, можно поговорить и о Суне, но на комсомольском бюро или на педсовете, а не за его спиной.

Роланд едва заметно усмехнулся, по так никто и не понял, что означала эта усмешка: согласие или безмолвный протест.

Неподалеку от речки он опять остановился, достал сигарету и. повернувшись спиной к ветру, закурил.

Мальчики переглянулись. Коробка из-под сигарет была более чем наполовину пуста.

— Опять дурака валяешь? — не стерпел Инт.

Сделав несколько затяжек, Роланд бросил сигарету, неторопливо разделся, немного постоял, поднялся на носки и прыгнул в воду. Широкими, сильными взмахами он переплыл речку, нырнул и немного погодя вышел из воды.

— Ну что, останешься в Лидайне? — спросил Топинь.

— Конечно, — ответил Роланд так просто и спокойно, словно ничего не случилось, потом улыбнулся, подмигнул товарищам — все, мол, образуется — и стал одеваться.

4

В то время как друзья беседовали у реки, к Лидайне быстро приближался рижский поезд.

Во втором вагоне, у открытого окна, стоял высокий, широкоплечий человек в свободном темно-синем костюме. Ветер с силой налетал на окно, трепал светлые, коротко подстриженные волосы пассажира, приятным холодком обдавал его сухощавое, загорелое лицо.

Человек с волнением смотрел на скользившие мимо телеграфные столбы, на луга и кустарник вдоль железнодорожного полотна. Вот за ольховником мелькнула излучина реки, и на холме за ней — белый, пыльный большак.

Все это человек у окна вплел уже не раз, и вместе со знакомыми картинами у него возникало странное, нс то грустное, не то радостное чувство. Раз или два в голу он ездил этой дорогой. Давно знакомые места, но сегодня они казались совсем другими — более близкими: так обычно бывает с человеком, когда он возвращается к себе домой не погостить, а на долгое время, быть может, даже навсегда.

За окном опять блеснула река, а потом, чуть тронутая желтизной, показалась осиновая роща. До Лидайне уже недалеко…

Еще десять минут назад пассажир был доволен жизнью, которая складывалась, правда, немного неожиданно, но не так уж плохо. И вот несколько сказанных за его спиной слов разбередили старую рапу, закружили в его голове мысли, заставили подняться и стать у окна на ветру.

Когда до Лидайне осталась одна остановка, двое подростков из соседнего купе стали пробираться к выходу.

— Смотри, это Клав Калнынь из сборной баскетбольной команды, — тихонько сказал один другому.

— Не может быть! — Второй повернул голову и оглядел человека в темно-синем костюме: — И правда похож. — Но, подумав немного, улыбнулся и сказал: — Калнынь ездит в Москву и Тбилиси, а этот, — паренек кивнул головой. — в Лидайне.

— Оно и верно, — согласился его приятель. — И вообще-то — что Калныню делать в Лидайне?

«Что Кал-ныню де-лать в Ли-дайне?…» — выстукивали колеса, ритмично покачивая вагон.

И все же Клав Калнынь ехал в Лидайне. Если бы год назад кто-нибудь спросил у него о планах на будущее, то Клав, не задумываясь, ответил бы, что после окончания института останется в Риге, будет работать где-нибудь тренером или преподавателем и, конечно, будет играть в баскетбол. Он тогда не представлял себе свою жизнь без баскетбола — стремительных рывков, молниеносных пасовок и точных ударов. Но вдруг все обернулось по-другому…

Клав Калнынь, один из лучших баскетболистов республики, в составе рижской команды в декабре поехал в Киев, на турнир десяти городов. В первый день соревнований рижане сравнительно легко одержали верх над ереванцами. Потом рижской сборной пришлось играть с грузинскими баскетболистами. Тбилисцы бурно атаковали их и к концу первой половины матча были впереди на двенадцать очков. Поражение рижан казалось неминуемым.

Латыши обычно играют уравновешенно, спокойно, стараясь использовать каждую, даже незначительную ошибку противника.

Быстрота и акробатическая ловкость грузин расстроили тактику латышей. Любой ценой надо было добиться перелома.

И первым его добился Клав Калнынь. Получив мяч, он не передал его, как ожидал этого противник, на край, а стремительно бросил вперед. Ему преградил дорогу тбилисский защитник, но Калнынь нагнулся и с дьявольской быстротой рванулся вперед. В момент броска его кто-то толкнул, но мяч уже был в корзине.

Баскетбол — коллективная игра, но иногда исход борьбы решает удача пли неудача отдельного игрока. Калнынь в тот день играл замечательно. Он увлек за собой и остальную четверку, рижане забрасывали в корзину один мяч за другим, а грузины все время получали замечания.

За две минуты до конца, когда счет был уже в пользу латышских баскетболистов. Клав упал и… не поднялся. Что-то случилось с правой ногой.

Калныня унесли в раздевальню, вызвали врача. Клав стискивал зубы, чтобы не стонать. Нога была сломана у самой щиколотки.

В следующих играх рижане добились победы и заняли в турнире первое место. Через месяц всем игрокам сборной присвоили звание мастеров спорта. Всем, кроме Клава Калныня, который из девяти игр участвовал только в двух.

С тех пор Клав затаил обиду. Разве не благодаря ему латыши победили сильнейшего противника — грузинских баскетболистов?

Да, слава спортсмена мимолетна. Сегодня тысячи зрителей рукоплещут тебе, а завтра будут рукоплескать другому, который прыгнет выше, пробежит быстрее, закинет больше мячей, чем ты.

Калнынь ждал своей очереди. Не славы ждал, нет! Самое главное для него — это выйти на площадку вместе с товарищами, бороться за каждый мяч, играть все лучше и лучше, одерживать победу за победой.

Незадолго до окончания института врач сказал, что Клав уже не нуждается в медицинском наблюдении.

— Значит, я совсем здоров? — лицо Клава просияло.

— Еще не совсем. Но через месяц вы сможете даже танцевать. Только… остерегайтесь слишком резких движений.

— А когда я смогу бегать?

— С этим надо поосторожнее. Немного побегать, конечно, можно, но в меру.

Тут Клав Калнынь потерял самообладание:

— Если мне нельзя бегать то зачем вы возитесь со мной? Чтобы сделать меня полукалекой? Это просто…

— Это просто неприлично, молодой человек, — перебил его врач. — Вы вообще-то понимаете, что могло случиться с вашей ногой?

Нет. Клав не понимал. Специалист назвал его болезнь сложным латинским словом.

— Так вот! А теперь вы опять совершенно здоровы.

Это был страшный день.

Отрежьте орлу крылья и скажите ему, что он свободен; лишите баскетболиста стремительных движений и скажите. что он здоров!

Подошли выпускные экзамены. Клав получил хорошие, но не отличные оценки — он все еще не мог справиться с собой. С полным безразличием шел он на комиссию по распределению. Какой смысл оставаться в Риге, если ему все равно уже не играть? Может быть, смотреть, как играют другие, сделаться постоянным болельщиком? Нет, тогда уж лучше уехать куда-нибудь далеко от всего этого и спокойно заниматься своим делом.

Комиссия предложила Клаву место помощника тренера в одном из рижских спортивных обществ, но он воспринял это как подачку и отказался.

Остались только места преподавателей в сельских средних школах. Быстро посмотрев список школ Калнынь увидел Лидайне. В этом небольшом далеком городке в северной Латвии Клав провел свое детство, и недолго думая он попросился туда.

Летом Клав еще продолжал лечиться, ходил к разным специалистам, втайне надеясь, что случится чудо. Но чуда не случилось, и, когда наступила осень, он собрал в два чемодана свои вещи и поехал в Лидайне.

На вокзале его провожали друзья. Они помогли ему устроиться в вагоне, пожимали руку, улыбались, желали всего лучшего, по настоящей теплоты не чувствовалось, что-то было не так, как раньше. У каждого жизнь повернула в свою сторону, каждый думал о своем будущем, а не о чужих радостях и горестях.

… Равномерно постукивая, вагоны мчатся и мчатся. Но вот поезд замедляет ход, паровоз заливается протяжным пронзительным гудком, словно приветствует городок, красные кровли которого сверкают под лучами заходящего осеннего солнца.

Тяжело пыхтя, паровоз останавливается у перрона.

5

Каждый вечер, уединившись в своей небольшой квартирке на первом этаже школы, Петер Суна играл в шахматы. Он играл без противника, сам с собой. Супа сидел над белыми, затем пересаживался к черным и думал, как ответить на свою собственную атаку.

Старый учитель математики не любил общества. Единственным близким ему человеком был племянник, сын сестры, учившийся в Риге и раза два в год приезжавший на несколько дней в Лидайне навестить дядю. После смерти матери племянник жил с дядей, окончил среднюю школу. Дядя, конечно, хотел, чтобы племянник окончил институт, и помог бы ему, но тут они поссорились из-за выбора специальности.

Учитель Суна считал, что племянник должен изучать математику, чтобы стать, как он говорил, порядочным человеком, но мальчик заявил, что пойдет в Институт физкультуры. Дядя обозвал племянника бездельником, пытался его переубедить, но, когда из этого ничего не получилось, сказал, что не даст ему больше ни гроша. Юноша не сдавался, уехал в Ригу и через некоторое время, когда гнев дяди утих, написал, что ни в какой помощи не нуждается, так как получает стипендию и немного еще подрабатывает.

Так Суна остался совсем один. Правда, примерно год назад у пего появился почти друг. Сыровар с молочного пункта через день приходил к нему по вечерам играть в шахматы, и противники, схватившись по на шутку, просиживали иногда до рассвета. Вначале борьба была острая, по через несколько месяцев, раскусив противника, учитель математики уже без особого труда побеждал его, и играть с ним стало неинтересно.

Дружба их прекратилась, когда гость однажды обвинил о своем проигрыше неразвитые фигуры в этим совсем рассердил своего партнера.

Суна заявил:

— Неразвитые фигуры — это еще полбеды. Куда хуже, когда сам игрок мало развит.

Сыровар, считавший себя важной персоной в Лидайне, обиделся и перестал ходить.

С тех пор Суна делал мат самому себе. Пешки были его лучшими друзьями, ферзь — самым страшным оружием.

В тот вечер, покончив с переэкзаменовками и изучив несколько партий гроссмейстеров, Суна опять уселся за шахматную доску. Он уже успел создать затруднительное положение черным, когда кто-то постучался в дверь. Сердясь, что ему помешали, учитель поднялся и. шаркая домашними туфлями, пошел открывать.

За порогом стоял его племянник Клав Калнынь.

Суна сдвинул очки на лоб и пошире открыл дверь:

— Раз уж приехал, заходи. Давненько не виделись. Дай-ка я хорошенько посмотрю на тебя, ты ли это. Писем от тебя нет. и в газетах о тебе тоже ничего не пишут. Думал, остался в Москве или у эстонцев.

Это показалось даже немного смешно — Суна раскинул руки, словно собирался обнять племянника.

Клав поставил чемодан и, взяв дядю за плечи, повернул его к свету.

— Еще больше поседел, дядя, а привязанности все те же. — Он улыбнулся и кивнул на шахматную доску.

— Да, все те же. Вы носитесь с мячом, а я играю в шахматы.

— Вот именно, — сказал Клав и склонился над чемоданом. — Поэтому я купил тебе в Москве книжку Котова о Ботвиннике. В Лидайне ее. наверно, не достанешь.

В Лидайне ее действительно нельзя было достать, и довольный старик про себя отметил, что племянник у него вовсе не такой уж никудышный.

Увидев в чемодане какую-то невиданную им доселе обувь, Суна спросил;

— Это что такое?

— Кеды.

— Кеды или киды, я в этих вещах ничего не смыслю. Но что ты собираешься делать с этими башмаками в Лидайне?

— Да ничего, дядя, взял на память…

Клав опустил крышку чемодана и сел на диван. Суна кое о чем уже догадался.

— Думаешь остаться здесь надолго?

— Видимо, надолго. — Клав закрыл глаза и, чуть помедлив, сказал: — Может быть, дядя, тебе это не понравится, но мы с тобой теперь почти коллеги. С баскетболом покопчено. В Лидайне я приехал на работу.

— Стало быть, ты новый учитель гимнастики, о котором тут все говорят?

— Да.

Хорошее настроение Суны сразу испортилось.

— Послушай, — сказал он низким, немного осипшим голосом, словно стараясь проглотить застрявший в горле сухой кусок, — ты еще больше с ума сведешь наших молодцов. Опи и так только о мячах и думают.

— Вот и хорошо! — оживился Клав.

— Чего уж хорошего! Сегодня я одного спортсмена за волосы перетащил в десятый класс. Все лето прыгал, как кузнечик, а вот что любое число в нулевой степени равно единице — не знает.

Клав Калнынь развел руками:

— Значит, у вас в Лидайне, как в плохих книжках: хороший спортсмен — так непременно отстающий ученик.

— Это всюду так! — сердито проворчал Суна.

— Совсем не всюду, и этого не должно быть и в Лидайне. И не будет.

— Что же ты собираешься делать? Обучать их алгебре и геометрии?

Дядя разгорячился не на шутку, и Клав невольно улыбнулся.

— Математика — это, дядя, твое дело, но неужели я ничему нс смогу их научить?

Суна некоторое время молча смотрел на племянника, затем заговорил сварливым тоном:

— В прошлое воскресенье в Народном доме гастролировал цирк. Какой-то фокусник совал себе в горло шпагу и глотал бритвенные лезвия. Может быть, ты тоже собираешься проделывать такие чудеса?

Клав слишком хорошо знал дядю, чтобы обижаться на него.

— Лезвия я глотать не стану, — спокойно сказал он и опять едва заметно улыбнулся. — Ты мне позволишь на эту ночь остаться у тебя, дядя?

— Оставайся, — проворчал Суна. — Не на дворе же тебе ночевать! Еще чахотку схватишь.

Разговор не ладился, и дядя с племянником стали укладываться спать.

Улегшись на диванчике. Клав долго лежал с открытыми глазами. Учитель… Да, так его теперь будут называть в классе и на спортивной площадке, где он будет обучать лидайнскую молодежь, как надо обращаться с мячом. Иным это будет даваться легко, иным труднее, а учитель будет стоять в стороне и наблюдать. Что же ему еще остается? Внимательно наблюдать.

Э, глупости! Ничего страшного не случилось! Одним баскетболистом больше или меньше — от этого мир не погибнет… Дядя, может быть, посмеется, а кто-нибудь другой попытается даже помешать, но что из этого?

«Собаки лают, а караван идет вперед», — говорит восточная поговорка. Как бы там ни было. Клав будет делать свое дело.

Устало, монотонно пробили стенные часы.

«Как это странно, — подумал Клав, — еще сегодня я был в Риге, а теперь уже в Лидайне. Завтра придется налаживать свою самостоятельную жизнь».