«Тот, кто сеет смерть, обречет себя на муки вечные и молитвой не искупит преступления своего, не перебьет голос совести»,

Лирой не раскаивался. Хотя чего, если не раскаянья, больше всего ждешь от преступника, запертого наедине со своими мыслями? Лирой не был обременен муками совести, но и заключению не сопротивлялся. Он сидел, стесненный цепями, никогда прежде не представлявшими для него препятствия, и безропотно проживал один долгий день за другим. Чтобы признать вину, ему недоставало осознания, а все, что он пока осознавал, – только свое поражение.

Овевающий кожу холод и мрак камеры одолевали и душу Лироя. Пахло мелкой каменной пылью и плесенью. Изредка монотонные тюремные будни разбавляли подслушанные через дверное окошко разговоры стражей. Так удалось узнать о не сходивших в городе рукоплесканиях огненосному Клайду-спасителю. И о том, что войска Фриоса высадились на территории Аклэртона. Долго сдерживаемая война начала набирать обороты, захлестнув берега империи кровью.

В один из таких дней, когда слух Лироя был особенно навострен, он услышал раздающийся по коридору неровный шаг, и вскоре в дверном окошке, обнесенном железными прутьями, возникло лицо Клайда. Оттого шаг показался таким странным: брат ходил тяжело, опираясь на трость.

Некоторое время Клайд молчал, похоже, не зная, с чего начать разговор, и после раздумий негромко промолвил:

– Надеюсь, ты уже понимаешь, что совершил.

Лирой отвел в сторону взгляд. Даже если бы каждый день своего заточения он размышлял лишь о нравственности, то не признался бы Клайду в этом, не дал бы повода думать о себе хорошо.

– Как Амари? – осведомился в ответ Лирой, не проявляя признаков интереса. Хотя глупо лгать себе, что судьба девушки не беспокоила его больше собственной.

– Увы, не ищет с тобой встречи.

Разумеется.

– А Рю?

Клайд затих. Не успел он озвучить ответ, как Лирой сделал это вместо него:

– Не говори. Неверное, рад, что я на своем месте. И ждет законного возмездия.

Услышанное из своих уст не пробудило злобы. «Да, – смиренно повторил Лирой в мыслях, – все на своем месте».

– Ты можешь исповедаться мне. Я стою перед тобой не только как служитель бога, но и как брат. Я выслушаю тебя.

Лирой отрицательно покачал головой. Не вспыхнула еще искра, что разверзла бы тьму его сердца. Побудила бы открыть душу Клайду. Даже несмотря на то, что пастор Моретт все еще был способен называть его своим братом.

– Я пока не готов.

– Хорошо, – не стал настаивать Клайд, – мы всегда сможем вернуться к этому разговору позже.

В какой-то момент Лирой потерял счет пустым дням и утратил всякое представление о продолжительности своего заключения. Все, что ему оставалось, – внимательно слушать.

И однажды слух уловил новые голоса.

Из разговора Лирой понял, что в Окриддей с непредвиденным визитом прибыл агент императора по поручению из Атроса и теперь в беседе со своим помощником скрашивал ожидание начальника крепости.

– …А вы слышали, что люди говорят? Город пережил битву с вампирами.

– Неужели? – с насмешкой переспросил агент.

– На юге восстанавливают ворота заставы.

Агент глубоко вздохнул:

– Не хватало еще забивать голову вампирами в такие-то времена. Я виделся с местным пастором, о нем не сказал только ленивый. Любопытная фигура – его здесь приравнивают к богу, представляешь? Наслушавшись историй, я готовил себя к встрече с коварным стариком, который знает, как добиться преданности мнимой величиной и поработить людей силой религии. Но на деле пастором оказался вполне приятный молодой человек, он даже подошел бы нам, не будь калекой… О чем это я? Верно! Он тоже толковал о вампирах.

– Составить отчет в Атрос для дальнейшего расследования?

– Не думаю, что сейчас столь неправдоподобные новости возымеют какой-то эффект. С началом войны в Атросе хватает забот…

– Добрый день, господа, – раздался резкий голос начальника Окриддейла.

– Добрый, – ответил агент и перешел сразу к делу, – у меня приказ императора набрать всех пригодных для армии в пехотный полк.

Воцарилось безмолвие, в котором Лирой представил, как начальник тюрьмы хмуро изучает предоставленный ему документ.

– У нас тут только непригодные пьянчуги, но кого-нибудь подыщем, – задумчиво проговорил он. – Следуйте за мной.

По коридору зазвучало эхо приближающихся шагов. Отчетливый стук по каменному звонкому полу становился все громче и замер возле камеры Лироя.

– Взгляните первым делом на этот экземпляр.

К окошку двери прислонилось лицо.

– А что с ним?

– Он вампир.

– Ну раз он вампир, почему еще жив? – усмехнулся агент, разглядывая притулившегося к стене Лироя, как дивную зверюшку.

– Приказ держать живым.

Лирой улыбнулся и скрестил руки на груди. Возымев в Иристэде высокое влияние, Клайд все еще умудрялся спасать брата от суда.

– И чем вы его кормите?

–Крысами. Иногда он точит сухой хлеб. Но мои люди нервничают, вдруг этот запросит больше, так и с цепей сорвется.

– А если он запросит больше на поле битвы?

– Тогда-то и убьете его. У нас таких полномочий все равно нет.

– Эй, кровосос, – прикрикнул агент, – оружие держать умеешь?

– Спрашиваете, – ухмыльнулся Лирой.

– Этот точно умеет, – подтвердил начальник крепости.

–В таком случае добро пожаловать в армию Аклэртона. И не вздумай чего-нибудь выкинуть, вампир, – лицо в окошке сморщилось неприятной улыбкой.

Вопреки тому, что Лирою выпала незавидная доля выступить во всеоружии на войну с Балисардой, он находил такое стечение обстоятельств забавным. Он словно возвратился в дни, когда был безрассудным авантюристом и искателем приключений, жаждущим острых ощущений.

Не страшащимся смерти.

Когда он был свободен.

* * *

Вновь облачившись в сутану, пастор Моретт занялся тем, в чем более всего нуждался Иристэд, миновав один темный час и приближаясь к другому, – укреплял народ проповедью. Высоким положением Клайд добился трепетного внимания к своим речам, какого прежде не знал, но и злоупотреблять новым статусом не рассчитывал. Единственное, что вынуждало его проявить себя излишне требовательным и строгим, – это суд над Лироем.

Клайд оттягивал вынесение приговора, будучи не в силах смириться с потерей еще одного брата. Он искренне уповал на разумность Лироя, на пробуждение в нем совести. Порой Клайд посещал Окриддейл, чтобы предложить Лирою исповедаться и наставить его на путь исправления; получал отказ и возвращался снова до тех пор, пока страж тюрьмы не сообщил ему:

– Господин Моретт, вампира увезли.

Клайд побледнел. Новость потрясла его так сильно, что чуть земля не потерялась из-под ног.

– Кто дал распоряжение?

– Император. Был приказ собрать по городу всех годных для военной службы.

Клайд недоуменно свел брови и потер переносицу, пытаясь оправиться.

– Где агент императора, черт возьми? – бессильно выдохнул он в угасшей надежде, что мог еще на что-то повлиять.

– Уехал утром.

Уготованная Лирою судьба не радовала Клайда. Но, возможно, пролитая во имя искупления кровь – не худшая участь. Жизнь действительно подкинула случай загладить вину, что не должно было стать поводом для печали, хотя ничего другого Клайд не испытывал в страхе за брата.

Весь путь до дома он подбирал слова, чтобы сообщить известие Амари. Сколько бы убедительно девушка ни изображала к Лирою безразличие, Клайд знал, что любовь не исчезает бесследно, и шел в твердой уверенности рассказать Амари правду.

Но у поместья Мореттов его поджидала новая неприятность.

Пересекая двор, Клайд все отчетливей различал у подножья парадной лестницы тело человека в крови. По мере приближения пастор все больше приходил в растерянность. Труп убитой женщины лежал с размозженным черепом и колотыми ранами. Лишь по одежде, подобной костюму Амари, Клайд догадался о причастности жертвы к ассасинам. Это позволило мысленно реконструировать события.

В тот день ассасины нашли Амари и обратили девушку в бегство. Дома Клайд ее не застал.

К слову, как и Рэндалла, накануне угодившего в армию добровольцем.

* * *

После того как император узнал о предательстве, герцог Ларесский, которому некогда маячило присуждение звания маршала, был отправлен в тюрьму Атроса, где дожидался суда. Однако император не торопился ни казнить его, ни смилостивиться, поэтому было принято решение отложить суд. И только когда флоты Балисарды и Фриоса одержали победу, и десять тысяч вражеских солдат под боевыми знаменами шиповника высадились на восточных берегах Аклэртона, военный совет императора не на шутку заволновался. По дворцу поползли разговоры о заключенном герцоге.

Некоторые из приближенных императора были возмущены содержанием предателя, в то время как другие лелеяли надежду, что герцог не виновен и сможет проложить лучший путь на карте военных событий. Оказавшись на стороне последних, император одобрил идею в тайне от совещательного собрания прибегнуть к помощи плененного герцога, а в случае подозрений на измену – немедленно казнить.

Положение изменилось в лучшую сторону. Аклэртон вновь перенял инициативу в войне, согнал со своих берегов неприятеля, перешел в ожесточенное наступление и смог с громким успехом подавить атаку союзных королевств Балисарды. Герцог Ларесский был помилован.

Далее вследствие одних решений, сменяющих другие, был взят под контроль Блэкпорт. Это случилось в окончании первого года противостояния Аклэртона и Балисарды, и, когда гильдия ассасинов прекратила свое существование в прежнем виде (надеяться на ее полное исчезновение было бы, конечно, наивно), Амари наконец стала свободной.

При массе недостатков и достоинств она обладала умением разбираться в лекарствах столь хорошо, как и в ядах, и, присоединившись к сестрам милосердия, одинаково грамотно выполняла две вещи: оказывала медицинский уход за ранеными солдатами и способствовала безболезненному уходу в иной мир тем, к кому смерть приближалась нерасторопно, мучительно и неотвратимо.

В это время Рэндалл Моретт, сохранивший имя, данное ему своим прообразом, служил в одном полку с Лироем, исполняя свое обещание Рю. Испытания войны скоро сблизили Рэна с Лироем вновь до крепкой дружбы, и, бросаясь в бой на врага, они оба готовы были прикрыть друг другу спину.

Вместе шли умирать. Вместе смеялись, переживая одну кровавую бойню за другой. Вместе делили сигары и вспоминали былое.

Лирой возвращался в себя. Заново обретал ориентиры и смыслы. Определял ценность жизни и грезил пройти войну, чтобы получить шанс начать все сначала. Собирая себя по кускам, Лирой часто обращался к кресту Клайда: мысль о сочувствии и любви брата стала самой сильной поддержкой в трудные времена.

– Не потеряешь? – кивнул на крест Рэндалл.

Над лагерем сгущалась весенняя синева сумерек, и воздух начал наполняться свежестью. Лес задумчиво покачивался и засыпал в залегающем мраке. На небе робко подрагивали первые искорки звезд.

– Всякое может случиться, – улыбнулся Лирой, пряча цепочку на груди.

Рэндалл загадочно притих. Лирой выжидательно не сводил с него глаз, молчаливо вынуждая озвучить то, что так крепко охватило мысли Рэна.

– Я не говорил тебе, но, находясь в плену ведьмовских зеркал, я стучался в те, что были мне закрыты.

– И что же ты видел в них? – Лирой подался ближе к Рэндаллу в любопытстве.

– Сына Рю и Изабель. Мы обожали ребенка всей душой, как собственного, и эта любовь окончательно стерла наши с Рю распри, – Рэн вдруг осекся, когда голос его зазвучал с волнительным дребезжанием, но после некоторой паузы он все же решился закончить рассказ. – Еще я видел Амари. Она любила нас…

– Все это похоже на вымысел, – угрюмо отрезал Лирой.

– Согласен.

Не сказать, что прежде ночи Лироя были крепки и спокойны, но после слов Рэндалла сон напрочь покинул его. Все когда-то имели шанс стать счастливыми. От досады за то, что не смог застать лучшую жизнь, на ресницах Лироя сверкали слезы.

Если Рэндалл смог все переосмыслить и пойти стезей добродетели, значит, и Лирой имел возможность измениться и сделать лучшей ту жизнь, что имел теперь. Оттого он нетерпеливо верил в исполнение своих надежд и в скорое возвращение домой, не зная, что война между Аклэртоном и Балисардой затянется на три бесконечно длившихся года.