В McKinsey было крутое окружение энтузиастов, что сильно контрастировало с теми, кто работал от выходных до выходных. Я находился под управлением руководителей, которые заботились обо мне и подталкивали к развитию. Хотя поначалу я чувствовал себя аутсайдером, постепенно стал адаптироваться под правила и желания людей вокруг. В отличие от GE, где разговоры об интересах вне работы были табу, в McKinsey все открыто делились своими амбициями. Для многих коллег эта работа стала лишь короткой остановкой на пути к другим достижениям.
Я перенял такое мышление и поверил в концепцию карьеры, которую описал философ Эндрю Таггарт: «индивидуальная история прогресса каждого человека». С этой точки зрения моя карьера была не набором разных работ, а теорией пиковых точек, и падение с них ощущалось провалом. Мы с коллегами страдали от давления постоянных размышлений о путях потенциального карьерного роста.
Спустя год я решил, что хочу попасть в лучшую бизнес-школу. Идея возникла не из воздуха. Разговоры об этом часто возникали в столовой и у кулера. Друзья поступали в элитные бизнес-школы Гарварда и Стэнфорда, и я чувствовал, что обязан попасть туда же. Это уловка престижных карьерных путей. Вместо размышлений о том, чего ты хочешь, зацикливаешься на том, к чему тяготеет твое окружение.
Описывая мощь внутреннего круга, К. С. Льюис предупреждал: «Этот магнит будет затягивать вас все сильнее, если вы не примете меры по сопротивлению. Он изменит ваши главные жизненные принципы и будет делать это с вашего первого дня в профессии до момента, когда вы будете слишком стары для переживаний об этом». Он верил, что «любой другой образ жизни вне круга – результат долгого и осознанного труда».
Логичным шагом было бы уйти из McKinsey, несмотря на любовь к работе, ведь так поступали многие. К концу второго года меня приняли в экспертную программу в Технологическом Институте Массачусетса. Если бы мне тогда показали цитату Льюиса, пытаясь убедить в другом пути, я бы не поверил.
Мой путь был слишком привлекателен, и я не собирался сходить с него.