– Ну ты темная лошадка, – сказал Фред Куинси, когда Элли позвонила ему, чтобы зарегистрировать в Британской миссии новорожденного. – Поздравляю от всей души, дорогая. Мы и понятия не имели, что ты в положении. Пару месяцев назад мы говорили об усыновлении, так? Зачем тебе это было нужно?

– Все верно, – спокойно ответила Элли, потому что подобные вопросы предвидела. – Всем знакомым это кажется странным. Но я очень волновалась, вплоть до последних месяцев. Раньше у меня были проблемы с беременностью, я боялась, как бы чего не случилось. И мы решили держать это при себе – пока ребенок не родится. Думали, как бы не сглазить. Но судьба нас не подвела. И все прошло отлично.

– Прекрасные новости, Элли. Я так рад за вас обоих. Это мальчик? Такой же рыжий, как Фергюс?

– Нет. Волосы у него мои, а серо-голубые глаза – Фергюса.

– Я слышал, скоро вы нас покидаете, перебираетесь в Гонконг? Значит, ребенка надо зарегистрировать до этого.

– Редактор Фергюса из-за ребенка даже устроил ему легкую взбучку. Но теперь Фергюс может не уезжать до конца сентября, а я останусь с ребенком в Токио еще на несколько месяцев, поэтому спешки нет, но, конечно, чем раньше зарегистрируем ребенка, тем лучше.

– А имя какое дадите? Японское или английское, или и то и другое? Или шотландское? Например, малютка Хэмиш?

– Пусть это будет сюрприз. Принесу показать ребенка, тогда и скажу.

– Ага. Хочешь сохранить интригу.

На самом деле, с именем все было не просто. У них был долгий и безумно дорогой разговор с Тедом через океан, и они все-таки пришли к единому мнению. Поначалу разговор шел с натугой, каждая сторона опасалась слишком много требовать от другой. Но ведь они доверяют друг другу, разве нет? А это – самое главное. В итоге сошлись на том, что родителей будет несколько. Как сын Элли и Фергюса, ребенок получит любовь домашних и защиту от властей, которые в ином случае почти наверняка заграбастают его, поместят в детский дом или передадут враждебно настроенной семье Виды. Договорились, что Элли и Фергюс зарегистрируют ребенка как своего сына в Британской миссии, тогда у него не будет проблем с гражданством. Тед же всегда будет иметь право видеть сына и участвовать в обсуждении решений, связанных с его будущим.

Следствием этого разговора стало длинное письмо – почти контракт, – его подготовил Фергюс и отправил Теду, оставив копию для них и для ребенка – пусть в будущем узнает, как появился на свет и чем объясняется странный состав его семьи. Но, прежде чем официально зарегистрировать ребенка как своего сына, Фергюс и Элли должны были дать ему нормальное имя, безличный и ни о чем не говорящий «Джек» не годился.

– Вида хотела прислать мне список из трех имен, чтобы я из них выбрал, – объяснил Тед по телефону. – Но до этого дело так и не дошло…

Они предложили несколько имен, прикидывая, какое могла выбрать Вида. Наверное, для нее это было очень важно. К именам Вида относилась серьезно. Но ничего вдохновляющего они придумать не могли. Всякий раз, когда звонили в дверь, Элли и Фергюс охватывал страх – вдруг у полиции снова появились какие-то вопросы? На кухне сушатся пеленки, на столе в кастрюльках стоят бутылочки с молоком – как тут скроешь, что у них появился новый домочадец? Но, как ни странно, после вечера, когда в их доме появился ребенок, полиция их ни разу не побеспокоила. Насколько Элли могла судить, газеты об этом деле просто молчали: исключением стала одна мерзкая и полная неточностей статья в еженедельнике, в которой Вида изображалась роковой женщиной в духе комикса, но о расследовании ее убийства там не было ни слова.

* * *

За четыре дня до отъезда Фергюса в Гонконг Элли на пару часов оставила на него ребенка и вышла из дома сама. Она решила кое-что предпринять, пока не поздно. Хотелось пройти той же дорогой в книжный магазин, где она встретилась с Видой, подойти к дому, где поэтесса жила. Мысль об этих местах не давала ей покоя. Она не знала, как на них отзовутся ее душа и тело. Надо заставить себя преодолеть эти страхи сейчас, иначе они превратятся в опасные ловушки, наполненные таким ужасом, что она не рискнет к ним приблизиться. Сначала она отправилась в Канду, в магазин «Лотос», и с удивлением обнаружила, что его больше нет. Вывеска осталась, но дверь была заперта, да еще и прихвачена цепочкой, а рукописная надпись гласила: с 29 августа 1951 года книжный магазин «Лотос» закрыт. По всем вопросам – в соседнюю дверь. Элли вошла в соседний магазин канцелярских товаров, но девушка за прилавком ответила ей туманно.

– Они переехали, – сказала она. – Появится у магазина другой хозяин или нет – не знаю. Можете, если хотите, оставить записку, но ничего не обещаю.

– Не страшно, – сказала Элли. – Не беспокойтесь.

Она прошла по улице мимо книжного магазина, где красовалась реклама бестселлера Огири Дзёдзи. У двери кафе, где они с Видой обедали, Элли остановилась – не выпить ли чашечку кофе? Но после долгого и жаркого лета в воздухе веяло прохладой и свежестью, осень явно была на подходе. Почти весь последний месяц Элли провела дома с ребенком, телу требовалось движение, и вместо кофе она решила прогуляться в район Токийского университета, где жила Вида. Как многое в этих краях изменилось после ее прошлой прогулки! Неподалеку от моста через реку Канда возникли новенький ресторан с большой стеклянной витриной и модный музыкальный магазин, которых раньше здесь точно не было. У перекрестка, откуда Элли вызвала скорую и полицию в вечер смерти Виды, на правой стороне улицы она обнаружила ветхий домишко. Знак над дверью гласил: центр эсперанто «Хонго». Несколько наспех напечатанных плакатов в витрине рекламировали вечерние занятия по субботам для желающих познакомиться с этим универсальным языком, а также трехмесячный курс для более продвинутой публики. Здесь преподавала Вида? Не в силах удержаться, Элли вошла в здание и оказалась в тускло освещенном пространстве, в центре комнаты на столе пылились брошюры. Она оказалась единственной посетительницей. Видимо, сюда заходили нечасто.

Она взяла со стола первую попавшуюся брошюру. На обложке – бородатый представитель западной цивилизации, надпись на японском гласила: «Эсперанто, краткая история», а ниже было написано: «Esperanto, Mallongo Historio». Она полистала страницы и удивилась, как много слов на этом языке ей удалось опознать.

– Я могу вам помочь? – спросила коренастая девушка в очках с сильными линзами, внезапно появившаяся из-за завесы из бусин в глубине комнаты.

– Нет, спасибо, – сказала Элли. – Просто зашла посмотреть.

Но девушка не позволила так просто от себя отделаться.

– Мы всегда рады посетителям, которые проявляют интерес к нашему языку. Ведь эсперанто изучают сотни тысяч людей по всему миру, – сказала она. – Хотите, покажу программу наших занятий? Может быть, захотите записаться?

Элли улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она, – но вряд ли. У меня маленький ребенок, и времени ходить на занятия нет.

Из вежливости она решила проявить хоть какой-то интерес и указала на фотографию мужчины на обложке буклета.

– Это ваш основатель? Доктор Эсперанто?

– На самом деле его фамилия Заменгоф, – объяснила молодая женщина, и ее лицо озарилось. – Но он пользовался псевдонимом «доктор Эсперанто», это значит «тот, кто надеется», от слова «эсперо», то есть надежда. Отсюда и получил свое название язык эсперанто. Это очень логичный язык, грамматика совсем простая, и выучить его может практически каждый. Вам будет легко, я уверена.

– Как мило, – сказала Элли с улыбкой. – Язык надежды.

Но пылкий блеск в глазах молодой женщины ее смутил, втягиваться в долгий разговор не хотелось, поэтому она купила дешевый буклет и спешно удалилась. Уже на тротуаре она поняла, что не спросила, заходила ли в этот магазин Вида. И еще не догадалась спросить у девушки, что означает имя «Вида Виданто».

Улица, на которой жила Вида, была, как и всегда, тихой и скучной. Элли вспомнила, как была здесь в последний раз: у нее жутко кружилась голова, когда она бежала по улице, позвонив в полицию. Сейчас, как и тогда, скамейка на середине пути была пуста.

Но на сей раз, подходя к коричневому дому, Элли поняла, что не испытывает ровным счетом ничего.

Ей вспомнилась смерть бабушки в Бандунге, незадолго до нападения японцев на Перл-Харбор. Их с Кеном взял с собой дедушка – проститься с бабушкой, лежавшей в задней комнате маленького магазина тканей. Элли охватил ужас при мысли о том, что ей придется увидеть мертвое тело бабушки, ведь она так ее любила. Но когда она вошла в комнату и увидела маленькую кукольную фигурку, лежавшую на матрасе в своем лучшем кимоно, она просто поняла, что ее бабушки больше нет. Никаких чувств не возникло. Тело на матрасе уже не было бабушкой. Это была оболочка, которой бабушка раньше пользовалась, а теперь отбросила, как и вышитые тапочки, которые так и лежали у входа в магазин.

Вот и улица сейчас была такой же. Безжизненная. Пустая. Коричневый многоквартирный дом никогда не был домом Виды – просто временным местом жительства. Довольно уродливым. Дух поэтессы предпочел здесь не задерживаться.

Парадная дверь дома была закрыта, карточку с именем Виды около верхнего звонка убрали, хотя табличка «Контора Номуры» была на месте. У входа в кафе через дорогу висела записка «Вернемся через тридцать минут». Рядом почта, в витрине – доска объявлений. Листочки о пропавших домашних животных или с рекламой массажа отодвинули в угол – освободить место для двух одинаковых плакатов, предлагавших купить книгу Огири Дзёдзи «Будущее новой страны».

Элли отвернулась и уже собиралась отправиться домой, как вдруг ей пришла в голову некая мысль. Едва ли, а вдруг? Но раз эта мысль появилась, вопрос надо задать. Она подошла к почтовому отделению, проглядела доску объявлений – и вошла внутрь.

Там была всего одна стойка, раздраженная женщина бранилась с начальником почты, потому что посылки от ее сына из Ниигаты до сих пор не было.

– Уже две недели прошло! – повторяла женщина. – Куда вы ее девали?

Почтмейстер что-то бормотал в свое оправдание, но женщина продолжала бушевать. Элли уже решила отказаться от своего внезапного намерения, но тут недовольная посетительница выскочила вон, оставив ее один на один с огорченным мужчиной.

– Чем могу помочь, мадам? – спросил он, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Плакаты «Будущее новой страны» у вас давно висят? – спросила Элли.

Почтмейстер окинул ее удивленным взглядом. Две сумасшедших за утро – не много ли?

– Точно не скажу, – ответил он. – Мало ли что у нас там вешают. Мы за этим не следим. Что-то не так?

– Нет, все нормально. Просто хотела узнать, давно ли они висят.

– Да уж месяца полтора, – сказал мужчина. – Кажется, их повесили в начале августа, но когда именно – не помню.

* * *

– Мне нужна лупа, – сказала Элли прямо с порога. – У тебя в кабинете была, Фергюс. Не запаковал еще? И где та фотография?

Потребовалось немало времени, чтобы отыскать лупу среди хаотично разбросанных вещей в кабинете Фергюса. Лупу они нашли, но ребенок уже начал плакать, его пришлось кормить и переодевать. И только когда он уснул безмятежным сном, Элли отнесла фотографию к окну и стала внимательно ее рассматривать.

Разобрать, что к чему, было трудно – лица трех мужчин были частично затенены головными уборами, а фотография была недопроявлена. Элли поднесла лупу к лицу более высокого из двух японцев в военной форме. Линза искажала картинку: в фокусе оказывались то глаза, то одна сторона рта, но все тут же расплывалось и растворялось, стоило ей приблизить лупу к фотографии. Но да. Плавный изгиб щеки, улыбка с прищуром, мягкие губы – все казалось знакомым. Или это выдумки и в смутном изображении она видит то, что хочет увидеть?

– Чем, ты говорил, Огири Дзёдзи занимался во время войны? – спросила она Фергюса.

Уловив в ее интонации серьезные нотки, он подошел к Элли и глянул ей через плечо.

– Точно не знаю, – сказал он. – Во время интервью с ним мы об этом не говорили. Знаю только, что он занимал важную должность во флоте. Наверное, какое-то время провел в Китае – или в Индо-Китае?

– На Хайнане? – спросила Элли.

– Ну нет, – медленно произнес Фергюс, поняв смысл ее вопроса. – Ты думаешь, что на фотографии – Огири? Конечно нет.

– «Мне кажется, я этого человека видела. Он повсюду», – процитировала Элли. – Разве не об этом писала Вида в своем письме? Те рекламные объявления книги Огири с его изображением – они начали появляться повсюду в начале августа, как раз перед ее смертью. Два висят на доске объявлений напротив ее квартиры. Я спросила мужчину на почте, давно ли они там висят, и он ответил: с начала августа. Фотография Огири есть и на трамваях, в книжных магазинах, в рекламе всех газет и журналов. Он и правда повсюду.

– Дай-ка взглянуть. – Фергюс взял фотографию и некоторое время молча разглядывал ее. Элли заметила, что его рука дрожит. – Огири спрашивал меня о Виде, когда я брал у него интервью для газеты, – очень тихо сказал Фергюс. – Я еще удивился, что это он так ею интересуется. Он спросил, собираюсь ли я писать о ней еще одну статью, и я ответил, что да. Возможно, я сказал, что у нее есть несколько снимков из Китая…

Внезапно он хлопнул фотографией по столу, и его лицо побагровело от ярости.

– Грязная сволочь! Он просто использовал нас! Он и не думал нам помогать. Все дело в том, что я написал статью о Виде. Он просто хотел… У меня кое-что есть. Погоди. Сейчас найду. И тогда этому подонку несдобровать.

Он кинулся наверх, и Элли услышала в его кабинете стук, потом что-то рухнуло на пол – стопка книг или документов. Она подошла к основанию лестницы.

– Не надо, Фергюс, – сказала она. – Оставь. Прости меня. Зря я об этом сказала. Мы не можем доказать, что это он. И никогда не сможем. Возможно, сходство я просто выдумала. Разбудишь ребенка, а тебе надо собираться. Забудь об этом. Это нас не касается.

Но Фергюс не отвечал и продолжал громыхать. Наконец, он спустился по лестнице, размахивая газетной вырезкой.

– Послушай. Только послушай, – и он начал читать статью, быстро и монотонно: – «Огири Дзёдзи возглавляет Тихоокеанскую международную торговую компанию, которая занимается развитием коммерческих связей между…» Так, не важно… «Учился в Токийском колледже иностранных языков, окончил Академию Императорского японского флота в 1922 году, потом отбыл в Великобританию, где изучал политику и историю в Оксфорде. В 1930 году стал офицером-резидентом японского посольства в Лондоне. В 1935 году получил звание капитана и два года служил военно-морским атташе в Таиланде». Вот оно, – речь Фергюса замедлилась, следующий абзац он прочел, выделяя каждое слово: – «В начале 1940-х годов занимал должность в японской военно-морской администрации на юге Китая и занимался разработкой минеральных и лесных ресурсов. Некоторое время находился под следствием прокуратуры по военным преступлениям, но расследование было прекращено, и вскоре он вошел в мир бизнеса, занялся оживлением торговли между Японией и другими азиатскими странами».

– Это ничего не значит, – сказала Элли. – На юге Китая он мог быть где угодно.

– Значит! – почти кричал Фергюс. – Разве не видишь? «Военно-морская администрация». Остров Хайнань был единственным местом в Китае под контролем японского военно-морского флота. Я полный идиот. Это же просто, как дважды два! Но когда я читал о нем, этот факт как-то упустил. Не уловил связи. Он наверняка был на Хайнане. Там во время войны творились жуткие вещи, сама знаешь. На суде по военным преступлениям рассказывали ужасные истории: сожженные деревни, убийство мирных жителей. Жители деревень в горах – коренные племена, не китайцы – иногда помогали партизанам-коммунистам, за что и были убиты. И он наверняка имел к этому отношение. Но в конце концов все это затмили истории о казнях западных миссионеров на острове и прочая жуть, творившаяся в лагере для военнопленных. С этим лагерем Огири связан не был, поэтому преследовать его не стали. Стенограмма некоторых показаний на процессах по военным преступлениям, где говорится о Хайнане, есть. Я ее видел, но сейчас не могу ее найти.

– Господи, – медленно произнесла Элли. – Даже не верится. Весь этот шарм и лоск… Как такой человек мог совершить… то, чему была свидетелем Вида? Убийство деревенских жителей?

– Даже не сомневайся, – отмахнулся Фергюс. – Поверь мне, я насмотрелся на очаровательных военных преступников, и не только в этой части света.

– Но даже если на фотографии Огири, – возразила Элли, – не могу представить, чтобы он хладнокровно убил Виду. Не могу представить, что он способен совершить насилие над кем-либо. Кроме всего прочего, это испортит его дорогой костюм.

Ей тут же стало неловко, уж очень бессердечно прозвучали эти слова, но Фергюс лишь мрачно улыбнулся.

– Совсем не обязательно, чтобы он это делал сам. Уверен, во время войны так и было. Он просто отдавал приказы, а кто-то другой нажимал на курок, зажигал спичку или что-то еще. А здесь тоже исполнителей предостаточно. Я же тебе говорил, он знает все нужные ниточки, за которые можно потянуть. А тут у него есть мотив. Подумай, что будет с его блестящим политическим будущим, если всплывет что-то подобное, особенно в американской прессе.

– Возможно ли, – размышляла Элли, – что молодой человек, которого они арестовали возле нашего дома, мог работать на Огири?

Фергюс сделал паузу, на миг задумался.

– Вполне возможно. Хотя довольно странный выбор для такого задания. Можно было ожидать кого-нибудь покрепче, из якудзы.

– Что Вида рассказала тебе о Хайнане?

Фергюс сел за стол напротив Элли и провел рукой по глазам. Она не могла понять, то ли он вытирает слезы, то ли хочет собраться с мыслями и вспомнить свои разговоры с Видой.

– Почти ничего, – выговорил он наконец. – Хотела рассказать. Знаю, что хотела. Но в итоге всегда отмалчивалась. Наверное, ей чего-то не хватало, чтобы выразить свои переживания словами. Знаю, что в Кантоне она познакомилась с молодым коммунистом, поехала с ним на Хайнань, видимо, незадолго до вторжения туда Японии, но точно сказать не могу. Говорила, что была с ним в горах. Одно знаю наверняка: она пришла в ужас от того, что творили японские войска в Китае, но в то же время разочаровалась в китайских коммунистах. Кажется, поняла: местные жители рисковали всем, чтобы бороться за правое дело, но все их жертвы в итоге просто использовала партийная верхушка.

Он потянулся через стол, взял ее руки в свои и сказал:

– Элли, я уже несколько недель собирался тебе сказать. Я очень сожалею о том, что было с Видой. Знаю, тебе может быть трудно это понять – я и сам этого не понимаю, – но Вида была необыкновенным человеком, такие встречаются на жизненном пути раз или два. Как астероид или метеорит. Она горела на удивление ярко, и эта яркость меня притягивала. Но вспышка была кратковременной. Я не смог бы провести с ней всю жизнь, а она никогда не захотела бы провести свою со мной. Ведь она из тех, кто никого к себе не подпускает. На глубоком уровне – нет. Она всегда держалась особняком. Так бы и жила дальше в одиночестве. Возможно, ей удалось бы сблизиться с сыном – но я не уверен даже в этом. Ты единственный человек, Элли, с которым я хочу прожить свою жизнь. С тобой, а теперь и с Джеком. Втроем, вместе.

Элли рассмеялась.

– Нам и правда придется дать ему имя. Сколько можно называть его Джеком? Тебе предстоит неделю добираться до Гонконга, заняться особенно нечем. Вот и придумай по дороге ребенку имя, а как прибудешь – пришли телеграмму.

Фергюс посмотрел на нее, ждал, что она скажет что-то еще, но она лишь сжала его руки. Тогда заговорил он:

– Забыл сказать – вчера у меня были хорошие новости. Фрэнк Маллинз из «Саут Чайна морнинг пост» на полгода уезжает в Европу и предлагает нам пожить в его доме в Гонконге, пока будем что-то искать. Я бывал у него. Ты будешь в восторге. Прекрасный уютный сад, с террасы видна гавань. Знаю, пустить там корни будет трудно, но Гонконг тебе понравится, вот увидишь.

Элли вздохнула.

– Жалко уезжать отсюда, – сказала она. – Но, по крайней мере, в Гонконге я буду спокойна, что полиция не придет за Джеком, что мне не грозит ненужное внимание со стороны мистера Огири и его дружков.

– Я эту историю так не оставлю, – сказал Фергюс. – Постараюсь еще что-то выяснить. Это мой долг перед Видой, да и перед нами с Джеком. Мы должны знать, что произошло. Но не волнуйся, я дождусь вашего приезда в Гонконг, а уже потом попробую что-то напечатать.

– Как думаешь, стоит отнести эту фотографию в полицию? Рассказать о наших подозрениях? – спросила Элли. – Вдруг тот парень, которого мы видели, к убийству не причастен?

– Нет! – возразил Фергюс. – Нет, Элли. Прошу тебя, никуда не ходи. Нам не надо, чтобы полиция снова лезла в нашу жизнь. И они никогда не поверят обвинениям в адрес такой шишки, как Огири. Решат, что мы сошли с ума. Даже будь у нас более убедительные доказательства, они им не нужны. Зачем им ворошить прошлое?

– А прошлое ли это? – спросила Элли.

– Ты меня понимаешь. В любом случае, любовь моя, сейчас меня волнует только твоя с Джеком безопасность – пока мы снова не будем вместе. – Он встал и поцеловал ее в макушку. – Ладно, мне надо собираться.

Он взял со стола фотографию.

– Берешь ее с собой? – спросила Элли.

Фергюс чуть задумался.

– Да, – сказал он. – Так будет надежнее, согласна?