Они сидели бок о бок на жестких деревянных стульях в полицейском участке, на серой стене перед Элли висели часы. Казалось, она потеряла счет времени. В последний раз, когда она смотрела на часы, стрелки показывали 8:50 вечера, а сейчас они подползли к десяти. Фергюс обещал быть дома к десяти, вспомнила она непонятно зачем.

Они находились в комнате для допросов, без окон. Фергюса прошиб пот. Допрос главным образом вел усталого вида полицейский средних лет, в очках с металлической оправой. Похож на банковского клерка, которого шпыняет начальство, подумала Элли. За его спиной сидели другой полицейский, потолще, тот вел запись допроса, и переводчик в штатском, на чьем присутствии настояла полиция – переводить их вопросы и ответы Фергюса. Воспользоваться для перевода услугами Элли они отказались, хотя она явно справилась бы с этой задачей гораздо лучше: ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не поправлять корявый английский полицейского переводчика.

Комнатка плохо проветривалась, а их все-таки было пять человек, и воздух быстро стал душным и затхлым. Элли пыталась обмахивать себя почтовым каталогом, который случайно оказался у нее в сумочке, но это не сильно помогло. Почему-то ей все время вспоминались ноги Виды. Вида лежала на спине, босая, и Элли удивили ее натруженные мозолистые подошвы – как у крестьянки, но никак не у поэтессы.

Свои вопросы полицейский в основном адресовал Фергюсу, в конце концов, тело Виды нашел именно он. Элли вспомнила, что где-то читала: первым в убийстве подозревают того, кто обнаружил труп. Она объяснила полицейским по дороге в участок, что Фергюс – гражданин оккупирующей державы союзников и до допроса ему надо разрешить связаться с британской миссией. Но ответ был коротким:

– Мы просто зададим несколько вопросов.

Вопросы полицейский задавал одни и те же. Видел ли Фергюс кого-нибудь у дома Виды, когда приехал, на что был дан отрицательный ответ. Что означали слова в ее письме?

Письмо Фергюс передал полицейским, как только они начали его допрашивать. Элли слышала, как дрожал его голос, когда он говорил:

– Господи, если бы я открыл его раньше. Я бы приехал вовремя…

Вспомни я о письме раньше и передай ему, когда он только вернулся домой, подумала Элли. Один час мог что-то изменить? И Вида была бы сейчас жива? Или к тому времени ее уже убили?

Полицейский молча изучил письмо, а потом сказал, словно обидевшись:

– Оно на китайском.

– Да, – подтвердил Фергюс, – и она, и я жили в Китае. Так мы и общаемся.

– А что написано вот здесь?

Полицейский нахмурился, глядя на предложение в письме, и подтолкнул листок Фергюсу.

– Здесь написано, – пробормотал Фергюс, – что она хочет поговорить со мной на личную тему.

Интересно, подумала Элли, ей он об этом не сказал.

– Что, по-вашему, имела в виду мисс Токо, говоря, что хочет поговорить на личную тему? – спросил полицейский.

– Не знаю.

Было странно слышать, как ее называют этим именем. Элли вспомнила, как Вида, сидя напротив в кафе в Канде, с улыбкой сказала: «На самом деле я – Токо Касуми, но никто в семье Токо не считает, что я заслуживаю это имя, да оно мне и не нужно».

Мисс Токо – это не настоящая Вида. Настоящее имя – то, которое ты выбираешь сам, так тебя называют твои настоящие друзья… «Мисс Токо» словно относилось к другому человеку.

Все еще хмурясь, полицейский перевел взгляд с письма на Фергюса.

– У вас были личные отношения с этой женщиной? – спросил он, наконец.

– Нет! – ответ Фергюса прозвучал слишком быстро, слишком громко. Элли посмотрела на него, но его взгляд был прикован к полицейскому. – Дело в том, что… она была подругой моего друга – Теодора Корниша. Он работал в юридическом отделе генштаба, но месяц назад вернулся в США. Он меня с ней и познакомил, а потом я пару раз – несколько раз – брал у нее интервью для своей газеты.

Элли захотелось обнять его или хотя бы просто коснуться его руки, но она не осмелилась.

– А что написано здесь? – спросил полицейский, проведя пальцем по письму, видимо узнавая некоторые китайские иероглифы. – Что-то о фотографиях?

– Она передала мне кое-какие фотографии, сделанные в Китае. Она пишет – писала – «Мне кажется, я видела человека на фотографии. Он повсюду». Видимо, она имела в виду кого-то на одной из тех фотографий, но кого именно, я не знаю.

– Где сейчас эти фотографии?

Фергюс достал из рюкзака пачку фотографий и нетвердой рукой протянул полицейскому. Тот выложил снимки из пачки, быстро проглядел их и молча убрал в папку, лежавшую перед ним на металлическом столе.

– И что вы знаете об этих фотографиях?

– Ничего. Мы собирались встретиться. Она хотела мне о них что-то рассказать. Но в последнее время, после отъезда Теда – Теодора – в Штаты, я не мог с ней связаться. Я послал ей записку пару недель назад, хотел договориться о встрече, но ответа не получил, пока не прочитал это письмо сегодня.

На некоторое время воцарилось молчание. Видимо, полицейский взвешивал ответы Фергюса, и Элли показалось, что он ими недоволен, но решил пока эту тему оставить. Он хмуро посмотрел на письмо, снял очки и протер их носовым платком, по очереди посмотрел на Фергюса и Элли.

– Как думаете, что мисс Токо имела в виду, говоря «он повсюду»?

– Не представляю, – сказал Фергюс.

– А вы, миссис Раскин?

Элли просто покачала головой. Ей бы прочесть остальную часть письма; жаль, что она не читает по-китайски. Уловить тон письма, чувства, какие пыталась передать Вида. Какими словами она обращалась к Фергюсу? Ведь от слов многое зависит.

Но полицейский сложил письмо, сунул его в папку поверх фотографий и переключился на Элли. Спросил, знала ли она Виду. Часто ли они встречались? Когда виделись в последний раз? В котором часу звонил Фергюс? В котором часу она приехала в квартиру Виды? Не заметила ли чего-нибудь подозрительного, когда пришла?

– Кое-что было, – неуверенно сказала Элли. – Не когда я пришла в квартиру, а потом, когда искала телефон-автомат, чтобы позвонить вам. На скамейке чуть в стороне от дома Виды – мисс Токо – сидел парень. Просто сидел и смотрел на улицу. Не знаю, важно ли это, но было тут что-то странное. На улице темно, начинался дождь, а он просто сидел на скамейке.

– Можете его описать? – спросил полицейский.

Едва ли, подумала Элли. Как описать человека, которого ты видела мимоходом?

– На нем была студенческая форма – знаете, такая черная, с латунными пуговицами. Худой, кажется, совсем парнишка – лет девятнадцать, может, двадцать. И у него была большая сумка. В таких носят теннисные ракетки или что-то вроде этого. Кажется, синяя.

Толстый полицейский что-то записал, но его начальнику, судя по всему, эта тема была не интересна. Он просто кивнул и сказал:

– Спасибо, миссис Раскин.

Потом поднялся, открыл дверь комнаты для допросов и жестом предложил Элли выйти.

– Хочу поговорить с вашим мужем наедине, если не возражаете. Можете подождать его в приемной. Вам принесут чашку чая.

Фергюс умоляюще посмотрел на Элли, когда она выходила из комнаты. Наверное, так, подумала Элли, чувствуют себя родители, первый раз оставляя в школе свое чадо. Ее сердце болело за мужа, но что она могла сделать?

* * *

В мрачноватой приемной, где висели плакаты с не очень привлекательными снимками разыскиваемых и пропавших людей, Элли попросила разрешения воспользоваться телефоном. Британская миссия в это время, конечно, закрыта, но у нее был номер домашнего телефона сотрудника миссии Фреда Куинси. Элли дозвонилась, но, говоря с Куинси, слышала на фоне какие-то голоса – похоже, она застала его в разгар какой-то вечеринки.

– Боже! Какая ужасная новость! – сказал Фред, когда она в двух словах объяснила, что произошло. – Слушай, Элли, никто не заподозрит вас с Фергюсом в том, что вы в этом замешаны. Уверен, полиция просто действует по протоколу и вас сейчас отпустят. Так что не волнуйся. На всякий случай я все расскажу нашему юристу, а ты сразу позвони мне, если будут проблемы с полицией.

На другом конце линии раздался смех и звон посуды.

– Извини, Элли. Мне надо идти. Жаль, что ты попала в такую переделку. Я просто потрясен! Все с тобой будет в порядке, договорились?

– Да. Наверное. Спасибо, Фред.

Связь прервалась, и она снова стала разглядывать плакаты с объявлениями о розыске, с которых на нее с каменной враждебностью смотрела шеренга глаз.

Фергюс вышел из комнаты для допросов примерно через полчаса – осунувшийся, бледный, изможденный. Элли очень хотелось узнать, затронула ли полиция его отношения с Видой, но спрашивать его об этом сейчас она не решилась. А сам Фергюс ничего ей не сказал. Просто взял за руку, чтобы выйти на улицу, в душный вечер.

Едва они открыли дверь полицейского участка, раздалась вспышка, что-то треснуло. Молния, решила Элли. Но тут же увидела: недалеко от входа стоит фотограф, а к его камере прикреплен серебристый металлический диск. Она повернулась в его сторону, и ее ослепила еще одна вспышка.

Японские газеты уже были в курсе дела. Видимо, им сообщила полиция. И теперь их с Фергюсом лица украсят первые полосы завтрашних газет?

В такси, где они молча сидели бок о бок по дороге домой, она вдруг вспомнила о предупреждении Ватанабе. «Даже намек на что-нибудь неподобающее – и ваши шансы могут свестись к нулю».

Элли не отрываясь смотрела на размытый блеск ночного Токио, и по щекам текли слезы. Фергюс, видимо, решил, что она плачет по Виде, и взял ее за руку. Она знала, что должна оплакивать убитую поэтессу, страдать из-за этой ужасной смерти. Но вместо этого мозг Элли сверлила мысль: «Майя. Боже, Майя. Что мы наделали? Ведь уже почти все готово – и мы снова тебя потеряем?»