29 ноября 2010
Все мы переживаем примерно одно и то же. Да, случается непредвиденное, бывают разные повороты судьбы, удача и неудача, достаток и бедность, конфликты, разные религии, но, в общем и целом, мы обречены переживать одно и то же. Поддерживать отношения с родителями, братьями, сестрами, друзьями и соседями. В детстве мы читаем книги, рассматриваем иллюстрации, учим стихи, занимаемся историей с географией, зубрим таблицы умножения, спряжение глаголов «иметь» и «быть». Мы учимся плавать, ездить на велосипеде, общаться с людьми, делать выбор, работать, путешествовать, пытаемся выстраивать совместную жизнь с другим человеком, заводить детей, заботиться о стариках, если они однажды начинают в этом нуждаться. Каждый пытается искать равновесие, не расти жадиной, делиться и слушать, помогать, получать удовольствие, иногда признавать себя болваном, часто – наивным, не только смеяться над собой, но и подбадривать, когда нужно. Очень важно уметь танцевать. Я обожаю песню Алена Сушона «Сентиментальная толпа». Забавно, что он сейчас то и дело приходит мне на ум. Стал, можно сказать, моим ориентиром.
Короче говоря, все мы обречены переживать примерно одно и то же – это и делает нас людьми. У всех нас примерно одинаковые планы и мечты. И все-таки есть одна фраза, которую я не предполагала услышать на своем веку: «Аньес, ты единственная живая родственница Судковски, и медперсонал в Калюире хочет получить твое согласие на отключение».
Я ответила: «При двух условиях: мне дадут на него посмотреть и Поль будет меня сопровождать». Туда и обратно в один день. Здорово путешествовать с легавым, особенно в пробках: он пристраивает на крышу мигалку, и все пусть неохотно, но расступаются, а парковаться можно где захочешь.
Я смотрю на мертвого старика, чья грудная клетка все еще вздымается. Мозговая активность отсутствует сорок восемь часов. Я бы не узнала его по фотографии, которую показал мне Луи. Матильда Пенсон сняла на улице прохожего с тележкой. Обвожу взглядом профиль, форму закрытых глаз – никакого сходства с членами моей семьи.
– Вы уверены, что это он?
Врач и медсестра смотрят на меня с подозрением. Я не прикоснулась к пациенту. Отказалась сесть рядом. Этот человек – зловещий чужак, терроризировавший жену и дочь. Он жестоко убил Матильду Пенсон и Виктора Соша.
Тело под простыней подсоединено к немыслимо сложной аппаратуре. Мне ужасно не по себе от вида его кожи восковой желтизны, на которой иглы капельниц оставили синие отметины.
– Печень не справилась с ударной дозой препаратов. Организм отравлен. Началась полиорганная недостаточность.
А внутренние органы женщин, которых он преследовал и мучил, превратились в фарш.
Я переживаю один из худших моментов жизни, он напомнил мне казнь Чаушеску. Второго мертвеца, которого я видела по телевизору. Наказание, из которого не последовало ни радости, ни славы, разве что облегчение, утоленная месть восставшего народа. А что теперь, здесь? Мари и Бланш лежат в земле. Эта смерть опоздала.
От меня ждут согласия, чтобы придать ей официальный статус. Я для него – ничто, он был никем для меня. Я не слушаю врача, который держится со мной так, как будто я хорошо знала лежащего на кровати призрака. Слышу только утверждение о смерти мозга. О том, что это конец. Он больше не слышит, не чувствует, не дышит самостоятельно. Меня спрашивают:
– У вас есть вопросы?
Нет. Ни одного. Разве что: «Он ли это на самом деле?» Поль отвечает вместо меня:
– Мадам Септамбр еще несколько дней назад не знала, что этот человек ее родственник.
Не знаю почему, но мне кажется, что врач нам не верит. Мы выходим из палаты, меня просят подписать документ. Смерть останется нашей единственной связью: на бумаге две фамилии будут стоять рядом. Сразу за дверями отделения мне отдают пакет с личными вещами пациента. Я словно бы играю роль узурпаторши в очень плохом фильме. Мы садимся в машину.
– Ты как? – спрашивает Поль.
– Нормально. Считаешь, его уже… отключили?
– Да.
– …
– Я хотел тебе сказать… Люба Розов, мать Левгени Судковски… была акробаткой. Умерла, когда сыну исполнилось четыре с половиной года.
– …
– Его вырастил очень жестокий отец.
– …
– Нашли Судковски на могиле матери.
– Нужно похоронить его рядом с ней. Я возьму расходы на себя. Подумаешь, еще одни похороны… Я заработала столько денег, снимая кино, что теперь оплачиваю похороны… Мне нужно было не картины делать, а открывать похоронную контору.
– …
– Поможешь мне, Поль?
– Конечно, шеф. Но есть еще кое-что.
– Неужели? Всегда есть что-то еще…
– Судковски много чего узнал о тебе за последние недели. Он систематически удалял историю поиска, но наши хакеры распотрошили его компьютер.
– …
– Посмотри в пакете.
Поль кивает на заднее сиденье. Мы все еще на больничной стоянке.
– Думаешь, он хотел меня убить?
– Нет, тут другое.
Больше он ничего не добавляет. Я надеваю перчатки и берусь за пакет. Не хочу прикасаться к тому, что этот человек трогал голыми руками. Внутри лежат серые брюки и черный свитер. От вещей пахнет дымом. В отдельном пакете – мой красный шарф. Я теряю дар речи, осознав, что он стащил его в тот день, когда проник в дом Колетт. Я повсюду его искала, думала, что где-то забыла. Поль тихим голосом сообщает, что шарф был на Судковски, когда его нашли на кладбище. Зачем он надел чужую вещь? Что знал обо мне? Вычислил, что Бланш была беременна? На меня снова накатывает нездоровый жар. Тот, от которого я теряю сознание. Задыхаюсь.
Наконец я беру старый, как мир, бумажник с растрепанными швами. Попади он в руки Колетт, она бы точно обрадовалась и сразу взялась бы за работу. Она обожала приводить в порядок кожгалантерею. Говорила: «Чувствую себя ювелиром, когда работаю с сафьяном…»
Жар усиливается. Мне становится хуже.
– Я попросил их выбросить ботинки и пальто… – голос Поля звучит как сквозь вату, – уж больно грязны были.
Список а-ля Превер: брюки, свитер, краденый шарф, бумажник.
Я отвечаю, растягивая слова:
– И это все его барахло?
– Он угнал машину на вокзале в Валансе, ее нашли поблизости отсюда. Внутри лежали шмотки, шкатулка с банкнотами, газеты, гантели, разные грошовые мелочи, а в багажнике – компьютер. Все отдали экспертам.
– А мою розовую коробку нашли?
– Нет.
– А фотографии?
– Ничего. Ни коробки, ни снимков.
Я открываю бумажник, стараясь держать себя в руках. Внутри лежит черно-белая фотография женщины. К карточке явно бережно относились. Сделали ее между 1920-м и 1930-м. Брюнетка улыбается в объектив. Мозг обрабатывает информацию, анализирует, осознает, переваривает, я задыхаюсь, рассматриваю прическу, глаза, нос, скулы, рот, улыбку, вечернее платье, тело, бедра, ноги в колготках с блестками… Я чувствую, что уплываю, но отказываюсь терять сознание, запрещаю себе. Закрываю глаза и упираюсь затылком в подголовник. Хочу попросить: «Поль, скажи мне, что я брежу!» – но не могу вымолвить ни слова. В ушах отдается собственное дыхание. Издалека доносится пожарная сирена. Я слышу голос.
– Дыши.
Я дышу. Открываю глаза. Снова смотрю на снимок. Поворачиваюсь к Полю, бросаю:
– Бред какой-то.
Он отвечает:
– Полный бред.
20:00. Я одна в квартире. Поль привез меня в конце дня. Корнелия оставила суп в холодильнике. Ана ужинает с отцом, чтобы уладить разногласия. Я провожу «раскопки» насчет Любы Розов. Час ушел на то, чтобы найти две жалкие строчки на сайте о циркачах прошлых лет: «Акробатка. Родилась в России. В 1927 году начала работать в цирке Эллиота (Франция). Первая женщина, сделавшая опасный прыжок с двойным переворотом». Меня потрясают эти скупые сведения. Она реальна. Она существовала. Делала опасные двойные кульбиты. В интернете нет ни одной фотографии. Я уже несколько часов смотрю на карточку, которую сохранил Судковски, и не могу прийти в себя из-за нашего сходства. Как будто вижу себя в прошлой жизни. Или меня загримировали, как для киносъемки исторического фильма. Не терпится показать фото Ане. Странное это чувство – открыть для себя лицо предка. Это напоминает истории о реинкарнации, которые мы с Льесом, Адель и Эрве рассказывали друг другу, чтобы нагнать страху.
У меня лицо русской женщины, а я этого не знала. Я уже слышала – от кого не помню, – что у меня славянский тип, и всегда отвечала, что мои бабушка и дедушка по материнской линии были евреями откуда-то из Восточной Европы. Была Люба иудейкой или православной? Слезы Судковски были реальны или они мне приснились? Он действительно проник в мой номер в «Монже»? Этого я никогда не узнаю. Даже если Полю доложат, что этой ночью телефон старика засекли в Гёньоне, мне нет до этого дела. Я его предупредила. Я больше ничего не хочу знать. Я продолжу искать информацию о происхождении Любы. Может, обнаружатся еще фотографии. Но я больше ничего не хочу знать о ее сыне. Я слишком сильно боюсь его. Я никогда не чувствовала такой близости с Бланш, как в ужасе перед ним. Почему так? Наверное, все дело в том, что в моих жилах течет его кровь. Что во мне есть частица его зла. Зла и боли?
Мне осталось прослушать последнюю кассету, хранившуюся в гробу Бланш. Кто там говорит? Бланш? Колетт? Мама? Все трое? Я держу кассету в руке. Прослушаю – и отправлю к остальным. Сделаю все, чтобы сберечь их на очень-очень долго. В них наша память, наша история.
Услышав голос папы, обращающегося к Бланш, я сказала себе: «Потрясающе, что можно сохранять голоса. Это круче, чем изображение. Изображение навязывается. Голос становится вечным и переизобретает лицо. Кажется, голос человека не меняется на протяжении жизни. Может, Колетт решила продолжить, прослушав первую кассету? Почти наверняка. Представляю, как в 2000-м она отдает ее Бланш: “Это от Жана. Он оставил ее для тебя”».
– Я – дитя многих историй. Очень сильных историй. И я обязана продолжить. Я должна рассказывать дальше.
Бросаю взгляд на разложенную на столе почту и обращаю внимание на посылку с написанным от руки адресом. Ее отправили в 18-м округе Парижа.
Почерк мне неизвестен. Открываю и обнаруживаю внутри розовую коробку с моими фотографиями.
БЛАНШ
Моя дорогая Аньес! Я не хотела! Потому что думаю, что не существую. Не должна существовать. Что от этого одно беспокойство. Сегодня 30 марта 2007 года, Колетт рядом. Она всегда была рядом. Она, к счастью, существует. Мы только что слушали «Вариации Гольдберга» в исполнении вашего отца. У меня закружилась голова от их красоты. Колетт просит, чтобы я поговорила с вами, потому что…
Пауза.
БЛАНШ
…я все время говорю с ней о вас, но ни разу не поговорила с вами.
Пауза.
БЛАНШ
«Поговори с ней о себе», – повторяет она. «Скажи ей», – твердит она. Без нее я бы никогда не осмелилась. Вы – знаменитость. Я чувствую себя мышью, которая родила гору.
Я провела с вашим отцом одну ночь.
Я думала, что ничего не скажу. Буду молча сидеть рядом с магнитофоном, чтобы вы услышали мое молчание, поняли, как пуста была моя жизнь без вас. Без нас. Пустоту, поселившуюся в душе в тот день, когда я отдала вас Ханне на заднем сиденье машины.
Пауза.
БЛАНШ
Шум мотора. Жан поцеловал меня, и они уехали.
Пауза.
БЛАНШ
Если бы мне однажды пришлось поговорить с вами, я бы предпочла сделать это по-настоящему. Но он все еще жив. И прячется. Он ищет меня. А если найдет, боюсь, и до вас доберется.
Пауза.
БЛАНШ
Молчание никогда не бывает спасительным. Оно может даже убить. Так-то вот. Прошло много времени, прежде чем я поняла, что ношу вас. В пять месяцев я почувствовала у себя в животе… пузырики. Ваши первые движения. Ваше присутствие. Я не набрала ни грамма веса, у меня прекратились месячные… но так часто случалось… и я не поняла. Потом, осознав наконец, что беременна, я почувствовала огромное счастье, безграничную радость, но и кошмарный страх. Я никогда не собиралась оставлять вас у себя, Аньес. Я сразу поняла, что нам придется расстаться. Что нужно вырвать вас из адского хоровода. Что если он узнает, то убьет меня и вы будете в опасности. Он мог запереть вас, превратить в вещь, как меня, украсть душу, растоптать ее. На свете живут люди, наводящие на других ужас. Их больше, чем можно предположить. Существуют семьи-жертвы, страдающие под пятой тирана. Таких тоже очень много.
Я пошла не к Жану, а к Ханне, вашей маме. Это дело должны были решить женщины. Я ждала ее у служебного выхода после концерта в Табль-Клодьен, в Лионе. Нашла буклет с фотографиями и запомнила ее лицо. Жан в наш единственный вечер рассказывал о ней. Я задала много вопросов. Он описал их встречу. Упомянул записку в пианино. Я узнала, что Ханна – скрипачка, что во время войны семью Рубенов депортировали, а ее спасли и удочерили друзья матери, соседи по дому. Я подумала: «Родителями моего ребенка станут пианист и скрипачка, а не кто-то вроде меня». Я не могла допустить, чтобы он узнал о вас. Если бы Ханна отказалась, я родила бы анонимно и сразу покончила бы с собой. Я осталась жива, потому что однажды вечером встретилась с Ханной Рубен. Я привлекла ее внимание из-за внешнего сходства. Она подошла и спросила: «Вы же?.. У Колетт есть сестра? У Жана есть еще одна сестра?» Я опустила глаза. Я не знала, рассказал ли ей Жан обо мне. О нашей ночи. Мне никогда еще не было так стыдно. Не помню точно, что говорила, но выложила все на улице – на тротуаре. Времени у меня было мало, меня ждали в кабаре. Я попросила отпустить меня ненадолго, сказала, что причина особенная. Все подумали – «у нее любовное свидание». Это было так и не так. Ханна стояла, прижимая к себе скрипку, и даже не пыталась скрыть изумления. Как же хороша она была… По глазам я поняла, что Жан все ей рассказал.
Я общалась с вашей мамой 21 июня 1972 года, летним днем. В этот же день, пятнадцать лет спустя, умер Жан. Она могла бы попросить меня немедленно убраться, не поверить моим словам. Но Ханна выслушала. Она не судила, потому что была очень сильной и благородной женщиной. Она поняла, какой ужас живет в моей душе, значит, мою жизнь нужно спасать, и безотлагательно. Она взяла меня за руку – да, именно так! – и поклялась помочь. Я почувствовала себя жалкой, ничтожной и унизительно грязной. Но не одинокой. Ханна так любила вашего отца, что принимала все с ним связанное, даже ребенка, которого он сделал другой женщине.
Ночь на 19 января я провела с Жаном Септамбром. Достаточно было прибавить девять месяцев, чтобы получить приблизительную дату вашего появления на свет. Ваша мать написала на бумажке номер телефона, и я пообещала звонить после 19 октября, никак иначе она со мной связаться не могла. «А если ребенок поторопится?» – спросила она. Я покачала головой, уверенная, что малыш останется со мной до положенного срока.
Друзей в кабаре я предупредила: «Меня не будет четыре дня, но, если вы проговоритесь, я могу и не вернуться». Я рисковала. Мой патрон Сэм все докладывал Судковски, но его жена Ариэль прикрыла меня. Я рисковала, потому что другого выхода не было. Сегодня я осознаю, что ваш тайный приход в наш мир сродни чуду.
У меня было четыре месяца, чтобы подготовить вас к разлуке со мной, не говоря об этом вслух. Я сказала себе: «Четыре месяца мы проживем вместе…» Днем я прятала вас под бандажом, а ночью ласкала. Читала стихи, пела песни – очень тихо, чтобы за стенкой не услышали.
В четверг 19 октября 1972 года он сказал, что уезжает на четыре дня, как обычно, побросал вещи в сумку, взял Веру. Сначала я очень боялась, что это спектакль, что кто-то из коллег выдал меня, и сутки не трогалась с места. Не спала. Он не вернулся. 20 октября я позвонила Ханне. Мы встретились на улице Табль-Клодьен, как в первый раз. Я тысячу раз обернулась на пути от дома – проверяла, не идет ли он следом. Жан и Ханна ждали меня в машине. Я думала, они отвезут меня к врачу в Лионе, но мы выехали из города. Жан сказал: «Поедем к моей сестре, она придумает, что делать». Его сестра… Та, что подкармливала меня в школе, уверяя, что ей одной все не съесть.
Я заснула на заднем сиденье. Разбудил меня голос Колетт. Она не ждала нас. Увидела меня. Узнала. «Это ты, Бланш?» Она совсем не изменилась. Я, впрочем, тоже. У нее в доме пахло воском.
Я сняла утягивающий пояс. Выпустила тебя на волю. Мы поужинали вчетвером. В молчании. Колетт была не из тех, кто задает вопросы. Я за весь вечер так и не осмелилась взглянуть на Жана. Мне было стыдно, я чувствовала себя ужасно виноватой перед Ханной. Я была влюблена в него… Как бы поточнее выразиться? Без памяти, страстно.
Сегодня мне шестьдесят один год, я не видела Жана с октября 1972 года, разве что по телевизору, но все еще люблю его. Как Колетт любит Эме, а Эме – Колетт. Такое сразу видно, потому что это редкость. Семь лет назад, когда я снова нашла Колетт и поселилась в вашей комнате, Аньес, она дала мне кассету, записанную Жаном в 1985-м, в Новый год… Пленка стерлась, так часто я ее слушала. Не знаю, успеете ли вы ее прослушать, прежде чем услышите меня, но мне кажется, что он через тридцать пять лет после нашей встречи заштопал кусочек моего сердца.
Вечером 20 октября мы рано пошли спать. Колетт спросила, можно ли ей потрогать мой живот.
– Я стану теткой.
– Ребенок будет звать тебя тетей.
– Пусть лучше зовет по имени. Колетт.
Засыпая, мы держались за руки. Я была страшно усталая, но, прежде чем закрыть глаза, в нескольких словах описала ночь, проведенную с ее братом. Пианино, встреча, покоренная, любовь. Говорят, дьявол прячется в деталях. Могу признаться, что в единственную ночь, когда я была с вашим отцом, Бог не скрывал от нас лица.
У меня отошли воды, когда я лежала с закрытыми глазами и представляла, что за руку меня держит Жан. Как и ваш отец, я хотела, чтобы ребенка приняла Колетт. Я знала: она сумеет. Можете не верить, но я не чувствовала боли – слишком торопилась выпустить вас в жизнь, которую мне не суждено было узнать. Я уничтожала проклятие, висевшее над моей семьей.
Родитель никогда не рассказывал мне о своей матери. Он всегда держал при себе ее фотографию. Никто не имел права заглядывать в его бумажник. Никто и не пытался. Кроме меня. Я до сих пор ясно помню лицо бабушки. Это похоже на болезнь: я закрываю глаза и вижу ее так же ясно, как мир вокруг.
Вы родились чуть меньше чем за три часа. Вдалеке от жестокости, окруженная любовью. Колетт справилась. Ханна все время была с нами. Я смотрела на Колетт, когда раздался ваш первый крик. Жан близко не подходил, а увидев вас, сам стал похож на ребенка. И поцеловал он, конечно же, Ханну. Не меня.
Пауза.
БЛАНШ
23 октября Жан вернулся к Колетт с вашим свидетельством о рождении. Аньес Септамбр, дочь Жана и Ханны. Вы были спасены. Мы могли бы оставаться вместе дни напролет. Но я должна была вернуться домой до вечера.
Пауза.
БЛАНШ
Жан и Ханна отвезли меня в Лион. Я попросила высадить меня подальше от квартиры – на случай, если он уже приехал. Мы обнялись. Ханна так плакала, что намочила мне все лицо. Жан был молчалив и растерян. Я в последний раз поцеловала вас в щечку. Вы спали, и это было к лучшему. Вы не видели, как я удалялась. Я шагала, и в голове у меня не было ни одной мысли. Поднялась по лестнице, ни о чем не думая. Открыла дверь. Он не вернулся. Я переоделась. Если мои расчеты верны, он приедет вечером. По понедельникам кабаре закрыто. Я почистила картошку. Около семи по лестнице зацокали коготки Веры. Он открыл дверь, не поздоровался. Собака радостно напрыгивала на меня, ласкалась, повизгивала. Мы поужинали в полной тишине. Я убрала со стола, помыла посуду и вывела Веру погулять на пятнадцать минут. На улице неожиданно похолодало. У меня болело все тело, голова гудела, как пустой барабан, я присела на скамейку. Вера положила мордочку мне на ногу, ее взгляд был полон неизбывной печали, словно она спрашивала: «Что с тобой?» Я не знала, что отвечать.
Нужно было вести себя естественно, как будто ничего не случилось. Если он узнает о ребенке, начнет вас преследовать. Как мою мать.
Жизнь шла своим чередом. Почти жизнь. Недожизнь. Жизнь под надзором. С просветами во время работы в кабаре. Только Колетт, Жан, Ханна и я знали, что вы родились в ночь не на 22-е, а на 21-е октября. Сначала я звонила Ханне, но это было слишком мучительно для нас обеих. Я самоустранилась, но перед этим дала ей адрес до востребования. Она присылала мне фотографии, пока вам не исполнилось двадцать. Последний раз мы разговаривали в 1987-м, после смерти Жана: мне обязательно нужно было сказать, что я не переставая думаю о вас обеих.
Пауза.
БЛАНШ
23 декабря 1981 года я видела вас на улице Шартре! Я была с ним. Мы только что вышли из магазина. Он одевал меня как ребенка, а мне было тридцать пять лет. На противоположном тротуаре стояла Ханна, держа за руку красивую маленькую девочку. На вас было красное пальтишко, в волосах – цветные заколки. Вы подпрыгивали. Я мысленно поцеловала вас. Ханна меня не заметила, а я проследила за вами взглядом. Он спросил: «Ну, чего застыла?» – и я ответила, что «просто смотрю вон на ту малышку». Он что-то буркнул, но я не сдвинулась с места, пока вы не исчезли. Потом я видела вас по телевизору. Какая же вы были умница и красавица! Артистка. Ваши фильмы просто замечательные. Я смотрела их и говорила себе, что они сняты для меня.
Пауза.
БЛАНШ
Колетт показывала мне фотографии вашей дочери Аны, она похожа на Жана. Она пианистка… Вы добились успеха в жизни, Аньес, и замечательно организовали жизнь дочери. Спасибо вам за это. Мне не хочется прерываться, хотя я не хотела начинать. Но вы никогда во мне не нуждались. Ваши родители – настоящие родители. А я всего лишь ветер.
Конец записи.