28 ноября 2010

Я обнаруживаю сообщение Поля на голосовой почте, выходя из кинотеатра. Стараюсь при любой возможности смотреть и пересматривать фильмы на большом экране. Всегда любила это делать и предпочитала первый сеанс – без соседей, хрустящих попкорном и шуршащих конфетными обертками, без тусклого света мобильных телефонов в каждом ряду. Мало кто ходит в кино по утрам, а я люблю большой экран, анонсы и рекламу. Когда вижу маленького шахтера, бросающего кирку в центр мишени[65], у меня учащается сердцебиение.

Я жить не могу без новостей о работе кинематографистов всего мира любого возраста и происхождения. Я хочу понимать, почему они потратили годы на разработку и написание сценария, зачем объясняют свой замысел и снимают историю. Большим артистом или актрисой не управляют, их «дозируют». Я всегда обожала эту работу. Пьер – один из Страдивари нашей профессии. Моей матери всегда нравилось, что я сравниваю мужа с ее любимым инструментом.

Сегодня утром на «Студии 28» отмечали семнадцать лет со дня выхода на экран «Урока игры на пианино». Не десять и не двадцать. Я спросила у директора: «Почему семнадцать?» – «Потому что это счастливое число». Разве счастье могло бы устоять перед Джейн Кэмпион? Я думаю о ней, спускаясь по улице Толозе с телефоном в руке, и оттягиваю момент, когда придется прослушать сообщение друга-сыщика. Я думаю о папе – ему бы очень понравился этот фильм. Джейн и Жан встречаются у меня в голове, на улице холодно, но солнце освещает квартал.

«У вас новое сообщение. Сегодня, в 11:10: Привет, Аньес, это Поль. Перезвони, пожалуйста. Обнимаю… Кстати, я вернулся в Париж».

Из последних новостей: Судковски, который не должен был пережить ночь, пережил уже две. Не хочу перезванивать Полю. Побуду еще несколько минут с Харви Кейтелем и Холли Хантер на пляже в Новой Зеландии[66].

Кино, оно для того и существует.

Захожу в la Villa des Abbesses выпить кофе. Набираю номер. Сердце сжимается. Кажется, с меня довольно новостей. Смерть Колетт столкнула меня в бездонную пропасть. Я поговорила с Аной. Когда она проснулась вчера утром, я не раздвинула шторы и зашептала в полумраке:

– Радость моя, Бланш – совершенно точно моя биологическая мать.

Пропасть и вправду бездонная…

Ана не была готова к этой катаклизмической новости. Она судорожно стиснула меня в объятиях. Я продолжила, не дожидаясь вопросов:

– Мой отец и Бланш были знакомы. Я этого не знала.

Мы купили круассаны на улице Свободы и заглянули в «Жад», бистро напротив гёньонской мэрии. Я представила себе, как отец вошел в это здание тридцать восемь лет назад, чтобы заявить о моем рождении. Ана заказала шоколад.

– Этот дом слишком хорош для Антуана. Он действительно твой, мама.

Она на мгновение задумывается и спрашивает:

– Ты бы мне сказала, если бы не была моей мамой?

– Дорогая, я тебя зачала, выносила, любила. Без посредников.

– Знаю. Я никогда не сомневалась.

– Я инстинктивно чувствую, что Бланш доверила меня Ханне, чтобы спасти. Освободить. Подарить жизнь, не похожую на ту, которая выпала ей… Ханна навсегда останется моей матерью и твоей бабушкой.

Я взяла ее руки в свои, красивые руки пианистки, и мы провели без слов несколько долгих минут.

Рядом кружили наши призраки.

– Думаешь, Коко знала?

– Колетт хранила тайну брата. Потому что боялась Судковски… Снова он… Всегда он…

– Гнилой гад Судковски.

Смешно…

– Да он же твой дед, мам!

Мы переглянулись, выпучив глаза, и расхохотались. А как еще мы могли отреагировать?

– Психопат… Вот только этого мне и не хватало, – фыркаю я.

– Жуть!

– Колетт семь лет оберегала Бланш. Такая преданность бесценна.

– А ты сама что чувствуешь, узнав такую… бомбическую новость? – спрашивает Ана.

– Мама очень много рассказывала мне о приемных родителях, Бенжамене и Элеоноре. Она их обожала. Часто повторяла, что кровные узы – не главное, не из них вырастает настоящая близость. Говоря о них, она наверняка имела в виду нас.

– Между прочим, родная мать Коко была чудовищем, – замечает Ана.

– О да! Тетя из-за этого чуть не умерла… Бедная моя Колетт… Благодарение Богу, что Мохтар любил ее как отец. Знаешь, дорогая, рождение человека – чудо. У тебя скоро появится брат или сестра, и это замечательная новость. Поверь мне. Я мечтала не быть единственным ребенком в семье.

Ана поджимает губы, но все-таки кивает.

Мы выходим из «Жада», и Ана берет меня под руку. Она тысячу лет так не делала! У нас три часа до поезда, и дочь изъявляет желание отправиться на улицу Фреден и встретиться с «соседкой из дома напротив, которая варит супы и много чего знает». Что именно она знает? Разве мне мало? Я вдруг понимаю, что больше не хочу собирать пазл, лучше засуну его в шкаф. Я не хочу, зато хотят другие.

* * *

Мадам Обер была в саду, насыпала корм в маленькую птичью клетку, висящую на дереве. Я впервые вижу ее вблизи, а не в окне. Короткой стрижкой и милой улыбкой она напоминает мне Жозиан Баласко[67]. Тот же лукавый взгляд, и держится она просто. Я вдруг понимаю, что мне знакомо ее лицо: она была клиенткой Колетт.

– Здравствуйте, Аньес. Луи предупредил, что вы зайдете. Это ваша дочь?

– Да. Я – Ана.

– Добро пожаловать, Ана. Ты как две капли воды похожа на деда. Тоже играешь на пианино?

– Да. Готовлюсь поступать в консерваторию.

– Это чудесно, милая. Я могу говорить при девочке, Аньес?

– Да.

– Идемте внутрь, нечего мерзнуть.

Ее жилище похоже на дом Луи и снаружи, и внутри, как многие другие дома в районе. Хозяева никогда их не покидали, они строились в одни и те же годы, между 1950-м и 1975-м. Одинаковые окна, крыши, наружная штукатурка, подвалы, мебель, встроенная техника, занавески, обои.

Мадам Обер сварила мне кофе в кофеварке с фильтром – такой же, как у Луи, Ана пила апельсиновый сок из бутылки. Сесиль выдвинула два стула, поставила на клеенку коробку бретонского песочного печенья. Клише: клеенка, жестянка с печеньем, на стене – ходики из 60-х, фотографии в рамках: улыбающиеся дети на берегу моря, сегодня наверняка уже взрослые, мазагран[68], сахар в банке меньшего размера.

Мадам Обер не ждет моих вопросов, и мы с Аной не перебивая слушаем ее длинный монолог. Когда она умолкает, чтобы перевести дыхание, в кухне становится так тихо, что было бы слышно, как жужжит муха – если бы сейчас был мушиный сезон.

– Я родилась в Гёньоне во время войны, в 1940-м. Была на шесть лет старше Колетт. Мы познакомились, когда она стала ученицей Мохтара. Мои родители были ее клиентами. Я очень любила Колетт. Она была такая милая… Я всегда знала, что она дружит с маленькой циркачкой. Они были очень похожи. Когда девочки встретились в школе в 1953-м, я уже училась в коллеже. А когда Бланш вернулась в 1956-м, я работала там классной надзирательницей[69]. Помню, как они перекусывали, сидя на скамейке перед зданием. Почти близняшки.

Однажды моего отца вызвали на происшествие, когда из цирка сбежало животное. Какого страха я тогда натерпелась! Я встречалась с циркачом, и мы были в его вагончике, когда отец появился перед шапито. Я решила, он ищет меня, чтобы пинками погнать домой.

Моего возлюбленного звали Нестор. Он был великан, красивый, как бог. Мы не делали ничего плохого, он всегда вел себя со мной очень почтительно. Нестор был на пятнадцать лет старше, но я безумно его любила. Иногда мне жаль, что я вела себя благоразумно… В то утро мы прощались – я все помню, словно это было вчера. Нестор покидал Гёньон, и я плакала в его объятиях. Мы слышали ссору между отцом Бланш и моим. Я дрожала от страха. Отец задал бы мне трепку, если бы увидел нас. Рост Нестора – 2,10 метра – не напугал бы его. Мой бедный папа рехнулся бы, узнай он, что младшая дочь крутит роман с ярмарочным циркачом. Вечером он рассказал нам с мамой, что пережил утром. Сбежавшее животное, вопли мадам Фернандез, в доме которой спряталась несчастная тварь, гадкий тип, управляющий цирком, и его маленькая дочка, которую отцу стало жалко. Он несколько раз повторил: «Клянусь вам, взгляд этой девочки был совсем недетский, ведь ее мама умерла». Нестор сказал, что эту самую мать звали Мари Роман и она была родом из Флюме. «Я считаю, она скрывается, – добавил он. – Доказательств смерти нет ни одного. Она наверняка сбежала. Я знал ее, когда родилась Бланш. Она путешествовала с нами два года и была очень несчастна с мужем. Никогда не видел, чтобы человек проявлял такую жестокость к женщине».

Отец винил себя за то, что ничего не сделал для бедного ребенка. А я не могла признаться в том, что знала, поэтому купила открытку в табачной лавке – выбрала фотографию гёньонской церкви, подумав, что Господь поможет малютке, – написала большими буквами левой рукой: «Мать малышки жива. Она родилась во Флюме, ее зовут Мари Роман» – и отправила открытку отцу, бросив ее в почтовый ящик мэрии. Я сделала это, чтобы он попытался отыскать Мари Роман, но ничего не произошло. Ни Нестор, ни цирк так никогда и не вернулись.

Годы спустя я рассказала обо всем Колетт. Историю моей любви к Нестору, которого она хорошо помнила. Бланш сказала, что ее мать умерла. Наверное, отец нарочно обманул девочку. Колетт ничего не знала о школьной подруге, но не забывала ее. Очень долго мне была неизвестна фамилия Судковски. Нестор называл его Судоро. Признаюсь – я долго ждала моего циркача. Мечтала, что он приедет и женится на мне. А потом смирилась. Площадь де Голля оставалась пустой, как и мое бедное сердце. В конце концов я вышла замуж за другого, у нас родились двое прекрасных детей. Я поступила на работу в мэрию Гёньона, трудилась в разных службах. Теперь я на пенсии, но волонтерю – преподаю французский. Мне это нравится, и я буду продолжать, насколько хватит сил. Мой отец жив, а муж скончался.

Сесиль встает, выходит в соседнюю комнату, возвращается с бутылкой портвейна и двумя хрустальными бокалами, наливает себе и мне, хотя на часах одиннадцать утра и пить мне совсем не хочется. Она говорит, глядя мне в глаза:

– Теперь я перейду к самому трудному. К тому, что касается вас, Аньес. Глоток вина нам не помешает.

Она выпила залпом, и я почувствовала, что Ана с трудом удерживается от смеха, хоть и жаждет услышать продолжение.

– Начну с того, как 23 октября 1972 года Жан пришел в мэрию заявить о вашем рождении. Я ничего не забыла. Было утро понедельника, около десяти утра. Погода стояла прекрасная, как весной, и я открыла в кабинете окно. Жан протянул мне документы вашей мамы вместе со своими и сказал: «Я – отец маленькой девочки». Помолчал и добавил: «Ханна не успела доехать до больницы, крошка появилась на свет молниеносно. На три недели раньше срока». Я ужасно удивилась и спросила, кто принял ребенка. Он ответил сквозь слезы: «Моя сестра».

Колетт? Женщины не так уж редко рожают дома, но с 60-х это прекратилось. В 1972-м в Гёньоне было всего два случая, один – ваш. Другие дети появились на свет в отделении больницы Паре-ле-Моньяль.

«Мы приехали на два дня в гости к Колетт, и дочка не стала дольше ждать». Я не знала, что жена Жана беременна. С Колетт мы виделись регулярно, но она и словом об этом не обмолвилась. Она была неболтлива – это еще мягко сказано, – но, когда речь шла о брате или футболе, становилась разговорчивей.

Я спросила, осмотрел ли Ханну врач. Он ответил, что приходил доктор Лабори, что мать и младенец чувствуют себя хорошо, но в суматохе забыли выписать справку. Колетт занесет документ на неделе. Жан выглядел потрясенным, но я, само собой, приняла его состояние за волнение человека, впервые ставшего отцом, заполнила свидетельство о рождении, закрыв глаза на недостающий документ. Сами увидите, на нем моя подпись.

Потом я спросила – по привычке, – какой вес и рост у ребенка, и поняла, что Жан не знает. Он сказал: «Она совсем маленькая… Но сосет хорошо». Я поздравила его, обняла – и он разрыдался. Мы были одни, и я подумала: «Все-таки у артистов очень чувствительные души!» – сделала ему кофе, он выпил, глядя в пространство, и ушел.

У меня из головы не шли его слова, и я засомневалась. Вы родились в ночь на 20 октября.

В ночь на пятницу или субботу. И Жан ждал до утра понедельника, чтобы заявить о вашем рождении. Я позвонила доктору Лабори – для очистки совести. Он очень сблизился с Колетт, когда лечил Мохтара Байрама, в самом конце бывал в доме каждый день. Секретарша ответила, что Лабори нет уже неделю. Почему Жан обманул меня? Что скрывается за рождением ребенка, из-за которого Жан Септамбр плакал у меня на плече, как маленький?

Неделю спустя Колетт принесла мне справку, подписанную Лабори. Получалось, что он сам принимал роды у Ханны. Когда я между прочим заметила: «Вы могли бы работать акушеркой!» – она стала умолять ничего никому не говорить.

Скажу вам честно, Аньес, сначала я подумала, что ваша мать – Колетт, но по какой-то загадочной причине она поручила вас заботам брата и невестки. И я задала вопрос. Колетт хорошо меня знала и понимала, что я не отпущу ее без ответа, но тайну сохраню. Мне известно все обо всех в этом городе, и я ни разу не выдала ни одного секрета. Колетт выглядела ужасно, я очень ей сочувствовала, и она рассказала, что 20 октября Жан появился у нее с двумя женщинами – своей женой и Бланш Судковски. Она сначала обрадовалась неожиданной встрече с подругой детства, но сразу поняла по их мрачным лицам, что сюрприз будет неприятный. Бланш сняла эластичный пояс, и ее живот объяснил все без слов. Жан сказал, что он – будущий отец, в подробности не вдавался. Он уже был с Ханной, и Колетт подумала, что Бланш – суррогатная мать. Жан стал умолять сестру помочь Бланш, она отказалась, и тогда он напомнил, как она сотни раз принимала ягнят, пообещал немедленно вызвать врача, если возникнут осложнения. На моей памяти не было случая, чтобы Колетт хоть раз в чем-то отказала брату. Для Бланш она была единственной подругой, ангелом-хранителем. У бедняжки почти не оставалось времени в запасе: не позже чем через три дня она должна была вернуться в Лион, иначе Левгени Судковски убил бы ее. Всего три дня на то, чтобы отвести от ребенка зловещую участь. Бланш сумела скрыть, что ждет ребенка, помогли бандаж и просторные платья. Колетт все поняла, разобралась в ситуации. Ханна не просто не злилась – когда все началось, она держала Бланш за руку, успокаивала ее, говорила ласковые слова.

За последним ужином Бланш рассказала, что фактически была затворницей, хоть и работала. На маленькой кухне Колетт было принято судьбоносное решение: чтобы ребенку жилось спокойно, никто не должен знать тайну его рождения. Колетт и Бланш спали в одной постели, но я не знаю, что она рассказала подруге о своих отношениях с Жаном. Я ни разу не осмелилась спросить об этом. Если тебе доверили секрет, умей хранить молчание.

Бланш была на сносях, литрами пила отвар из цветков малины – ей кто-то сказал, что это ускорит процесс и начнутся роды. К часу ночи – то ли благодаря народному средству, то ли потому, что рядом была верная подруга, – воды отошли, и Колетт Септамбр помогла вам появиться на свет… Ханна перерезала пуповину. Они втроем объявили, что родилась девочка. Бланш дала вам грудь и кормила два следующих дня. Обе ваши матери нянчились с вами рука об руку. Вы спали между ними в одной постели. Вы – дитя любви, Аньес. Не сомневайтесь.

Я допила портвейн. Ана плакала, прижавшись ко мне. Ну почему, почему я должна была узнать об обстоятельствах моего рождения в доме незнакомой женщины и в присутствии дочери? Наверное, на то была причина. Колетт привела меня в наш мир…

Тетя не оставила ни одного слова о «событии» на записанных для меня кассетах. Почему? Боялась, что кто-нибудь чужой найдет их и прослушает? Что они нашептывали мне в течение тех двух дней? Пели по очереди колыбельные? Укачивали? Я закрыла глаза. Поставила кулаки на клеенку и мысленно представила себе моих матерей. Они склонились надо мной. Мой отец и его сестра входят и выходят из комнаты, чтобы дать им побыть наедине с новорожденной. Которая из двух выбрала имя? Как моя драгоценная Колетт, не знавшая материнства, пережила потрясение? Я даже думать не решаюсь о расставании. Бланш обернулась, уходя? Она справлялась обо мне? У моих родителей или Колетт? У матери или отца? Что она чувствовала, когда мы приезжали в Гёньон к тете и она слышала голоса – мой и своей внучки? Что она подумала, увидев меня по телевизору, посмотрев мои фильмы? Она позвонила Колетт или Ханне, прочитав о смерти моего отца в газете? Чем больше получаешь ответов, тем больше новых вопросов задаешь себе.

Сесиль Обер продолжает рассказ, прервав мои размышления:

– В 2004-м сижу я как-то раз в приемной, листаю старый журнал и натыкаюсь на фамилию Судковски. Его разыскивает марсельская полиция! Бегу предупредить Колетт. У нее кровь от лица отлила. Она думала, он в тюрьме, сразу закрыла мастерскую и вернулась домой. Так я поняла, что она не теряет связи с подругой детства и боится за вас. Я не знала, что они живут вместе, сообразила только три года спустя. Можете представить, как я горевала, узнав о смерти Колетт, и как изумилась, увидев, что Луи Бертеоль каждый день приходит в дом напротив моего. Я не пошла к Колетт, чтобы задать ей вопрос. Видела, как она выходит на улицу, узнала ее, но ни разу не окликнула. Позволила спокойно «прожить» свою смерть. Я понимала, что ситуация создалась особенная, и ни за что не заговорила бы с вами, если бы старый мерзавец не впал в кому… Узнай отец Бланш о вашем существовании, поступил бы как с другими. Мог похитить или убить. Вы стали свободной женщиной, потому что ваш отец, Колетт, Ханна и Бланш хранили молчание. И до вашей дочери он не сумел бы добраться.

– Колетт рассказала, как прошло наше с Бланш расставание?

Только этот вопрос я и задала.

– Колетт при этом не присутствовала. Они уехали втроем, уложив вас в переносную колыбель. Она говорила, что за сорок восемь часов лишилась всего. Осталась в пустоте. Ваша тетя сидела напротив меня, маленькая и жалкая, и заканчивала свое горестное повествование. Я так ее жалела, что с того дня стала часто заходить. Просто так, проведать. Я наблюдала, как вы растете, как проводите время с друзьями. В том числе с моим любимчиком Льесом.

Я поднимаюсь на ватных ногах. Сесиль Обер крепко нас обнимает. Я спрашиваю, нет ли у нее фотографии Бланш, хотя бы детской, раз она общалась с Нестором. Увы… Интересуюсь, почему она переходила через улицу, только чтобы поставить кастрюлю с супом на коврик, но и не подумала заговорить. Сесиль отвечает, что я должна была первой задать вопросы.

Ана снова берет меня под руку, и мы возвращаемся в гостиницу собирать вещи. Время от времени обмениваемся парой фраз (в голову приходит строчка из песни Алена Сушона «Петь – все равно что перекидываться мячами»): «Думаешь, Жан и Бланш любили друг друга?» – «Подло заводить отношения с теткой, похожей на сестру». – «По словам Луи, все было не так». – «Думаешь, это долго длилось между ними?» – «Ну все-таки, Колетт – моя медицинская книжка с подписью Лабори». – «Старика нужно прикончить, все это из-за него». – «События происходили в Лионе – почти в “Кабаре птиц”». – «Мари Роман… Он выбросил Наталью, как собаку». – «Бородатая женщина, она ее воспитала». – «Ты мне пела “А время бежит” – я весила 2,4 кило и была 42 сантиметра в длину». – «Собирайся, мы едем в больницу и отключаем его, как в “Докторе Хаусе”». – «Почему Нестор не вернулся?» – «Думаешь, если бы гнилого говнюка не существовало, Жан захотел бы остаться с Бланш, а не с Ханной?» – «Убийца!» – «Может, Сесиль Обер любила мужа». – «Все будет хорошо, мама». – «Ты уверена?» – «Обязательно будет, они умерли, мои корни спокойно почивают под землей… Ты влюбилась в Антуана?» Мне почти хочется добавить: к счастью.