20 ноября 2010

– В день похорон Мари Роман эксгумируют ее дочь… Я все правильно поняла, Поль?

– В пятницу, в девять утра.

– А похороны Мари состоятся в пятницу, в 15:00.

– Хочешь присутствовать при эксгумации Бланш Судковски?

– А я имею право?

– Вообще-то нет. Но ты… задействована: вы с Аной – единственные родственники твоей тети. Так что в данном случае можно отступить от правил.

– Но… я уйду, когда будут открывать гроб. Договорились?

– Это никогда не делают на кладбище, если только не переносят старые останки в оссуарий. Тело отправится прямиком в Дижон на опознание. У нас есть ДНК ее тети Жанны, Мари Роман и Судковски, ее родителей.

Поль собирается что-то добавить, но в последний момент передумывает.

– Все в порядке, Поль?

Он отвечает грустной улыбкой. Мой друг выглядит усталым с тех пор, как ночует в Гёньоне, и видок у него какой-то… неухоженный, как у человека, «раздружившегося» с бритвой. А может, все дело в Адели? Мы сидим в ресторане в «Монже». Я только что приехала в Гёньон. Сейчас 11:00, я плакала всю ночь, а утром села в поезд, спрашивая себя, как Ана отреагирует на новость Пьера о ребенке.

– Не будет в порядке, пока не арестую Судковски. После Солланша он отключил телефон. Потом мы засекли его в Париже.

– В Париже?

Он кивает.

– Где?

– Пока точно неизвестно.

– Я могу сегодня вечером вернуться в дом на улице Фреден?

– Лучше заночуй в «Монже». Останешься надолго?

– На неделю. В воскресенье утром забираю Ану от отца… В пятницу утром буду на кладбище.

– Не свалишься от усталости?

– Попытаюсь.

– Выглядишь ты не лучшим образом, Аньес.

– Ревела всю ночь. Полегчало.

– …

– Новая молодая жена Пьера Дюгена беременна.

– …

– Не делай такое лицо, Поль. Я уже прощалась с Пьером… Так говорят о человеке, чьего возвращения в свою жизнь уже не ждешь, а снится он не каждую ночь, а через одну. Вот только не знаю, как отреагирует Ана.

– Ты поэтому лила слезы?

– Да. Я плакала, потому что мне никогда не нравилось быть единственным ребенком в семье. Я всегда хотела брата или сестру. Умоляла родителей, но они не слышали меня – слишком страстно любили музыку и путешествия. К тому же Колетт пришлось бы на каникулах отвечать за двух ребятишек вместо меня одной… А у моей бедной тети не было для них места…

Я опрокидываю чашку – кофе разливается по столу, – вскакиваю и бегу за стойку, чтобы взять губку. Зал опустел, и я веду себя как дома.

– Прости Поль, – говорю я, убирая следы бедствия. – Я не хотела, чтобы Ана повторила мою судьбу, и собиралась родить второго ребенка от Пьера, но он всегда возражал. А эта поставила его перед фактом… В нашей паре нехороша была сама пара.

Появляется Льес. Судя по его виду, он только что с работы и совсем не спал, но прочитал мое сообщение и примчался.

– Я с ночной… Слава богу мы дожили до уик-энда. Вечером приедет Лина.

Он здоровается с Полем, целует меня.

– Хорошо пахнешь, подруга. Кажется, ромашкой… Ты плакала?

– Пионовым шампунем… Итак, господин будущий муж, что там с твоей свадьбой?

– Все прекрасно, но мне ужасно страшно. Я счастлив и боюсь.

– И по-прежнему влюблен?

– Я буду вечно любить Лину!

– Где поселитесь?

– Думаю, Лина переедет сюда… Она так говорит и уже послала резюме в мэрию.

– Покинет свои прекрасные горы?

– Да она их ненавидит – совсем как ты… Ты правда покупаешь дом на Фреден?

– Если Ана согласится. Тогда я тоже тут обоснуюсь. Буду жить в Гёньоне две недели в месяц для начала, а там будет видно.

– Спасибо, что согласилась быть свидетельницей Лины. Я опупел, когда увидел, что ты родилась в Гёньоне! Считал, что ты из Лиона.

– Моя мать родила у Колетт прямо над сапожной мастерской. Между первыми схватками и моим появлением на свет прошло едва ли полчаса. Я торопилась вылезти на свет божий.

– Забавно, моя младшая сестра тоже родилась дома – мама не успела доехать до больницы…

– Все дело в том, что мы с Зеей жаждали тебя увидеть.

Льес смеется.

– Из-за чего ты расстроилась? – спрашивает он.

– Пьер Дюген снова станет папой.

– Счастье привалило! Ты наконец-то сможешь двигаться дальше.

Я задета до глубины души, совсем как мама, когда папа впервые позвонил ей, не зная, что она музыкантша.

– Я уже двигаюсь, Льес.

– Недостаточно энергично. Ладно, друзья, я пошел спать, чтобы быть в форме к вечеру. Ты надолго приехала, Аньес?

– На неделю.

– Сходим куда-нибудь поесть с ребятами?

– Да. Я буду в «Монже». Поль не хочет, чтобы я возвращалась на улицу Фреден, пока не арестуют Судковски.

– Ну и ну! С твоего появления в Гёньоне наша жизнь напоминает боевик!

– Кого из нас ты обвиняешь?

– Обоих!

* * *

Я устраиваюсь в номере с единицей на двери. Погода стоит холодная и сухая, мне такая всегда нравилась. Я попросила портье сделать мне сэндвич и отправилась гулять на несколько часов, взяв с собой кассету Колетт и плеер Эрве. Выбрала не абы какую, а ту, на которую Ана приклеила голубой листочек с надписью «Эме и Бланш».

Хочу послушать ее еще раз. Окунуться в тетин голос. Думаю, она моя самая любимая из всех, как бывает любимый фильм, книга, музыка. Дойду до замка Сенешалей в компании Колетт. Природа вокруг великолепна даже в разгар зимы.

Перехожу на другой берег реки по мостику моего детства, иду вдоль ограды стадиона и приюта. Может, на обратном пути зайду выбрать собаку. Усыновление – это проект. Усыновление – это обязательство. Давно пора выяснить, способна ли я на такое.

КОЛЕТТ

Сегодня 19 октября 2010 года. Это моя последняя кассета. Больше не будет.

Пауза.

КОЛЕТТ

Мне слегка надоело оставаться мертвой «не по правде». Я бы, пожалуй, хотела вернуться к моим призракам. Заняться Даниэль. Научить ее читать и любить деревья. Думаешь, мы компенсируем потерянное время, умирая по-настоящему? Думаешь, там, куда попадают мертвые, есть деревья и птицы?

Она выключает запись.

КОЛЕТТ

Аньес, тебе будет тридцать восемь лет, это так мало! Всего на восемь лет больше, чем было мне, когда я встретила Эме. Не хочется, чтобы ты поступила как я и прошла мимо чего-то или кого-то. Думаю, тебе сейчас плохо, и хотела бы ошибаться. Луи сказал, что ты живешь в Париже. Что вернулась во Францию с Аной в год моей смерти. Прости меня. Я не могу тебе позвонить. Я боюсь его. Боюсь, что он причинит тебе вред. Надеюсь, выслушав меня, выслушав Бланш… ты поймешь, что я должна была защищать ее до самой могилы. Защищать ее гроб. С того дня как Бланш похоронили вместо меня, я живу в незнакомом тебе доме.

Пауза.

КОЛЕТТ

Как я живу? Гуляю в саду, смотрю телевизор, слушаю радио. Приходит Луи, приносит мою швейную работу, книги из библиотеки, газеты. Но больше всего мне не хватает разговоров с тобой и Аной – когда я «была жива», мы перезванивались каждый вторник. Я открывала глаза и говорила себе: «Сегодня вторник, днем я услышу Аньес». Из-за разницы во времени у тебя было утро, у меня – конец дня. Ты завтракала с Пьером и Аной, а я зимой разогревала себе суп. Мне никогда не нравилось, что ты настолько далеко, что у нас даже время разнится.

Пауза.

КОЛЕТТ

В одном журнале я увидела фотографию Пьера с девушкой, актрисой. Я узнала ее, она снялась в твоем последнем фильме. Сначала я пришла в отчаяние – из-за вас с Аной. А потом подумала: предательство есть предательство. Оно есть в каждом из нас. Пьер нанес тебе удар, связавшись с этой девчонкой. Я предала Эме. Не знаю, встретитесь вы или нет до того, как ты начнешь слушать эту кассету.

Звонит ее телефон. Она отвечает, не выключив запись: «Здравствуй, Антуан. Все в порядке, я записываю кассету для Аньес. Да. Последнюю. Больше не будет. Ладно. Это очень мило с твоей стороны. До скорого».

Я слышу, что она возвращается к магнитофону, как будто решила выпить со мной чаю.

КОЛЕТТ

Ты уже прослушала мой рассказ о дне рождения Эме? Восемнадцать лет, ABBA, шампанское и равиоли. К полуночи жара спала, и окна широко открыты. Я в футболке – совсем другой человек. Правильно говорят: «Внешность обманчива…» Меня всегда раздражало выражение насчет «сапожника без сапог»: если не считать детских лет, я никогда не носила плохую обувь. В тот вечер я быстро избавилась от старого выходного платья, подаренного Блэзом, сняла небрежно выглаженные одежки на два размера больше нужного и танцевала босиком, распустив волосы, с закрытыми глазами, в длинной мужской футболке – и выглядела грандиозно! Мы молча протанцевали всю ночь. Эме менял пластинки на проигрывателе – у него было полно винила, – и мы тихонько раскачивались, не обращая внимания, быстрая мелодия звучит или медленная. Одна рука Эме лежала у меня на спине, в другой он держал мою ладошку. Я вернулась домой на рассвете. В ветвях каштанов вокруг школы Пастера пели-заливались птицы. На следующий день, в воскресенье, в десять утра, позвонил Эме. «Колетт, я сейчас за вами заеду…» Через десять минут к мастерской подъехал «ситроен» бизнес-класса, предоставленный Эме клубом. Мы катались больше часа, хотя у него в тот момент даже не было прав, ели жареную картошку в кафешке у воды, пили лимонад. В тридцать лет я впервые танцевала с парнем всю ночь напролет и обедала с ним «без свидетелей». Я говорила себе, что мне теперь до конца жизни хватит счастливых воспоминаний, а что будет дальше, не имеет значения. Как же я ошибалась, Аньес! Мне всегда было легко молчать с Эме. Я не боялась, что не найду, о чем поговорить. Нам всегда было что рассказать друг другу, но не пугала и тишина. Между нами все было очевидно – всем, кроме меня. Я вела себя как идиотка и трусиха. Взгляды окружающих заставляли краснеть от стыда. Из-за моего возраста. Казалось бы, какое нам дело до того, что думают другие? Да никакого! Мне помешала мысль о том, что рядом находится молодой талантливый красавец. Со мной – сапожницей, старой девой тридцати лет – общается звезда. Я напоминала себе земляного червяка, влюбившегося в звезду. Я убеждала себя, что недостойна. Когда тренер перевел Эме в защиту, он стал звездой клуба, и я хотела для него самого лучшего. Я решила за него. Я бросила в землю семя и попросила судьбу послать Эме кого-нибудь другого, чтобы он порвал со мной. После матча, на выезде, на каникулах… Но вечером он как подпольщик являлся к моей двери. Я вела себя как злая ведьма… Боже, как ужасно я себя вела! Иногда даже дверь не открывала. Он в конце концов уходил, ничего не поняв.

У нее срывается голос. Она долго молчит, и я ничего не слышу. Даже дыхания.

КОЛЕТТ

Ответ на мои мольбы появился во вторник, ближе к вечеру, в образе прелестной семнадцатилетней девушки с волосами цвета спелой пшеницы. Родители Изабель были давними клиентами. Третье поколение со времен Мохтара. Все члены семьи носили шикарную обувь. Ее отец был инженером, мать занимала высокое положение в Маконе, кажется, в судебном ведомстве. Я обожала чинить обувь и сумки этого семейства. Изабель была и остается дивной красавицей – милой, нежной, чувствительной. Матери почти никогда не бывало дома, и мне казалось, что девушка не слишком хорошо ладит с родителями. Она хотела сбежать, и это был не каприз: она чего-то очень боялась. Поставив на прилавок пару лодочек, она едва не плача спросила, не сдает ли кто из моих знакомых студию или хотя бы комнату в квартире. Я сразу подумала о жилье Мохтара в глубине двора: если мы вместе с Луи сделаем там косметический ремонт, получится то, что надо… Я ничего не сказала Изабель – что-то меня остановило. Возможно, воспоминание о матери, никогда не смотревшей на меня с любовью. Трудно не думать, что ты хуже всех, если тебя отвергает собственная мать! В голову пришла поистине дьявольская идея, разбившая мне сердце. Я позвонила Тийе – Изабель выглядела так жалко, и мне пришлось щипать себя за руку, чтобы не разрыдаться. Ну так вот: я подумала о студии напротив квартиры Эме. Он рассказывал о молодом игроке, для которого она предназначалась. Я объяснила месье Тийе ситуацию, сказала, что дело срочное, и он ответил: «Конечно, Колетт, раз вы ее рекомендуете». Я повесила трубку и улыбнулась, хотя душа корчилась от боли, и сообщила Изабель, что у нее будет квартирка с мебелью за более чем умеренную плату, что все устроилось и она может вселяться прямо сегодня, во вторник. Она кинулась мне на шею и пролепетала, что никогда-никогда-никогда не забудет того, что я для нее сделала. Я тоже никогда не забуду. Я подтолкнула будущую жену Эме ему навстречу, поставила, как подарок, к двери. Ты тоже выбрала эту актрису для Пьера, сама того не зная, поднесла ему ее на блюдечке. Но я, Колетт Септамбр, знала и поступила с Изабель как с бутылкой, которую бросают в море с запиской внутри. Совершила несусветную глупость. Зачем было так поступать, ведь я любила Эме?

Час спустя Изабель вернулась в мастерскую с дорожной сумкой на плече и сказала: «Простите, мадам Септамбр, я не знаю адреса…» Я ответила: «Площадь Форж, 3, рядом с кафе… – протянула ей ключ и добавила: – Красная дверь, на первом этаже. Второго там нет…» Она удивилась, посмотрела на оранжевую штамповочную машину и улыбнулась. Наверное, решила, что у меня есть дубликаты ключей от любого жилья в городе, развеселилась и исчезла за порогом, оставив за спиной аромат духов «Анаис Анаис». Я прекрасно его помню, ты тоже их любила, Аньес. Как-то раз вечером ты собиралась в Tacot’s, Льес ждал у входа, ты размалевалась и надушилась. Я узнала запах и перенеслась на годы назад. Никогда не забываю запахи и музыку. Жизнь это не облегчает. После ухода Изабель Эморин у меня отказали ноги. Пришлось долго сидеть, пока не отпустило.

Эме много недель не разговаривал со мной, не смотрел в мою сторону, встречая после матча.

Пауза.

КОЛЕТТ

Я знала, что в тот вечер у него нет тренировки. Что он останется дома. Изабель не сумела открыть дверь, потому что я нарочно дала ей ключ от квартиры Эме. Они столкнулись нос к носу, она извинилась, пробормотала, что, наверное, ошиблась, что ищет свою новую квартиру. Эме ответил: «Это, должно быть, напротив…» Они решили, что одним ключом можно открыть обе двери, поняли, что не выйдет, спустились в кафе попросить помощи владельцев, потом вернулись. Тоже вместе. Эме смотрел, как Изабель входит в квартиру, и она, прежде чем закрыть дверь, спросила: «Мне вернуть ключи мадам Септамбр?» Тут он все понял и вечером сунул записку под коврик у моей двери. «Хотите избавиться от меня, сделайте это по-человечески». Он долго говорил мне «вы». Перешел на «ты» много позже.

Живя на одной лестничной площадке, они подружились. «Одолжишь кусочек масла?»; «У меня кончился кофе». «Извини, у тебя тоже отключили электричество?» – «Да. Входи, сейчас достану свечи. Не стой в темноте. Как там твой футбол? Забиваешь голы?» – «Приходи на игру – увидишь». «Так у тебя экзамены? Буду слушать музыку тише. Преподаватель французского? Класс!» – «У тебя есть подружка?» – «Это… сложновато». – «Да, почему? Она замужем?» – «Нет, но все все равно сложно. А у тебя есть парень?» – «Да». – «Еще бы, у такой красотки». – «Возвращаю комплимент: сколько тебе лет?» – «Мы ровесники. Я выгляжу старше тебя». – «Пока, еще увидимся. Ко мне в субботу придут подружки, но мы постараемся не шуметь». – «Не волнуйся, я буду на выезде, мы играем в Монако…»

Эме уехал в 1978-м. Его купил клуб, где он чувствовал себя до ужаса несчастным. Все время сидел на скамье запасных. Не влился в коллектив. Скучал по Гёньону. Скучал по всему на свете. По своей команде, своей жизни, по мне. Он сам признался. Попросил выйти за него замуж. Я не отказала – поступила хуже: сделала вид, что не услышала, и сменила тему. Считала себя мимолетным увлечением, женщиной, за которую цепляются, потому что она не дается в руки. Я держала его на расстоянии, чтобы он влюбился в другую и завел с ней детей. Он вернулся в футбольный клуб Гёньона в 1980-м и больше его не покидал. Изабель рассталась со своим приятелем, потому что ждала Эме, понимаешь, Аньес? Всю неделю училась в Дижоне, но на уик-энд железно возвращалась в квартиру над кафе Тийе. Они заходили друг к другу в гости, угощались вином, пили кофе… Как тебе хорошо известно, я живу в ста метрах от церкви. Никогда не забуду день, когда зазвонили их свадебные колокола. Даже если деменция выметет из моей головы все остальные воспоминания, колокольный звон никуда не денется. Я одержала мое поражение.

Два года мы с Эме виделись только на стадионе, и он вежливо здоровался. Они поселились в Ла Пепиньер, квартале в пяти минутах ходьбы от моего дома, в красивом белом четырехэтажном доме, стоявшем рядом с другими такими же домами. Первого ребенка назвали Надеж. Вторую маленькую девочку – Эдвиж. Две прелестные крошки, темноволосые, как отец, светлокожие и голубоглазые, как мать. Изабель привела их в мастерскую познакомиться со мной. Она всегда вела себя исключительно сердечно.

Запись выключена.

КОЛЕТТ

Надеж и Эдвиж подросли и начали сами приносить в мастерскую родительскую обувь. Разница в возрасте между ними была чуть больше года, и они напоминали близняшек. «Здравствуйте, мадам Септамбр, у нас папины ботинки!» Я брала в руки ботинок Эме и как будто обнимала его. Так было во время танца в ночь его восемнадцатилетия. Потом приходила Изабель, расплачивалась и забирала то, что я привела в надлежащий вид, сделав туфли, мокасины, ботинки или сапоги еще красивее, чем в день покупки. Со временем они стали поступать как все: покупали по паре на сезон в обувном отделе одного из крупных торговых центров. Башмаки, которые носят, а потом выбрасывают и выбирают другие. На весну, лето, осень и зиму.

Через два года после их свадьбы умерла мать, едва не утащив меня следом за собой. Эме узнал от Луи, что меня заперли в психушке, и добился свидания – у него в клинике был знакомый врач. Ему дали десять минут. Я открыла глаза и решила, что у меня галлюцинация. Он тут, рядом. Загрустил, увидев, что меня привязали, и расстегнул ремни. Это сделали, потому что я хотела последовать примеру матери и была опасна для себя самой. Сначала он поцеловал мои запястья. Я молчала, потому что забыла все слова. Смотрела на все из-под потолка комнаты, мой разум воспарил, как воздушный шар, и я увидела нас – его, очень молодого, себя, совсем старую, очень старую старушку. Я слышала, как мать шипит мне в ухо: «Влюбилась в мальчишку, решила совсем меня опозорить».

Он положил голову мне на грудь, туда, где сердце, и сказал:

– Я слышу, как оно бьется, я люблю тебя, я буду любить тебя всегда.

Меня захлестнули эмоции, я была как парализованная. А он добавил, что я «запала ему в душу» с первой встречи, с первого взгляда. Спросил у других игроков: «Кто она?» – и услышал в ответ: «Ты не знаешь?! Колетт Септамбр, братишка!»

– Я тебя увидел и замер. Стоял и смотрел. Дурак, что не признался раньше. Я специально попадался на твоем пути, а ты думала только о футболе и была ужасно сдержанная. И очень красивая. Однажды я сказал массажисту: «До чего она хороша, эта Колетт Септамбр». Он сначала удивился, а когда понял, что я серьезно, засмеялся, как будто услышал хорошую шутку. Меня ты никогда не смешила, Колетт.

С того дня Эме перешел со мной на «ты». Он заявил:

– Больше ничто и никто не помешает мне видеться с тобой, даже ты сама, поэтому давай, выбирайся отсюда.

Десять минут прошли. Он встал, поцеловал меня в губы, и к горлу подступила тошнота, захотелось кричать, сорвать с себя кожу, вырвать глаза, так сильно я себя ненавидела. Казалась себе отвратительной. Понадобилось несколько дней, чтобы слова Эме заблокировали процесс тотального разрушения, запущенный матерью после смерти Даниэль. Я услышала его любовное признание. Слова проникли под кожу и очистили кровь. Как запах его ветиверового одеколона, которым пропиталась моя больничная рубаха. Я не расставалась с ней до самой выписки.

Я снова открыла мастерскую, доделала брошенную работу, встретилась с постоянными клиентами. Два месяца я видела Эме только на поле, но однажды вечером он постучал в мою дверь и вошел, словно поступал так всегда. Мы выпили чаю, поговорили обо всем и ни о чем. Он был в джинсах, я – в плиссированной черной юбке. Которую он с меня снял, потому что, как и ты, терпеть не мог мою манеру одеваться. Улыбнулся и шепнул, что так гораздо лучше. Эме возвращался снова и снова. Я его не ждала. Мы не назначали встреч. Никогда не собирались жить вместе. Эме любил Изабель и дочек, а я – одиночество. Если одиночество – твой лучший друг, оно не бывает ни грустным, ни труднопереносимым и становится жизненным выбором. Я говорила Эме: «Я – твоя побочная любовь». Он отвечал: «Нет, ты – еще одна моя любовь, моя другая любовь». Никто не знал и не узнал. Готова дать на отсечение руку сапожницы и ногу футболиста Эме. Возможно, догадывался Луи. Но я не уверена. Никто никогда даже в страшном сне не мог бы вообразить, что Колетт Септамбр и Эме Шовель – любовники. Никому бы в голову не пришло, что я вообще могу быть чьей-то любовницей. Даже самое разнузданное воображение имеет пределы. Думаю, я так нелепо одевалась, чтобы никто не увидел во мне никого, кроме Колетт Септамбр, старой девы, футбольной болельщицы, которая чинит обувь и ремни. Продает кремы, шнурки и делает дубликаты ключей.

Она выключает запись.

КОЛЕТТ

Когда в 2000-м я вернулась с Бланш, прошло восемнадцать лет с тех пор, как Эме впервые снял с меня черную плиссированную юбку. Восемнадцать лет тайной связи. Он был женат на Изабель, я – обвенчана с независимостью. Мы были свободны друг от друга. Он никогда не приходил без звонка. Я побаивалась, что он влюбится в Бланш. Две первые недели после возвращения из Аннеси я не отвечала на телефонные звонки, и Эме в конце концов явился в мастерскую с парой мокасин (даже не своего размера!), которые неизвестно где откопал. Больше такого не случалось.

– Почему ты исчезла после матча? Мы тебя повсюду искали!

Я закрыла мастерскую и позвала его за собой, махнув рукой. Тоже впервые за все время наших отношений: Эме никогда не входил в мой дом при свете дня. Кстати, это не повторилось.

– Я познакомлю тебя кое с кем очень важным для меня. Об этом никому нельзя рассказывать. Луи в курсе, так что только вы двое будете знать, что я теперь живу не одна.

Эме изменился в лице, и я поняла, о чем он подумал. Решил, что я вышла замуж или что-то в этом роде, остановился перед дверью, сказал:

– Кажется, я не смогу, – и сел на ступеньку.

– Ее зовут Бланш.

Он вскочил и последовал за мной. Повернулся к свету – я точно помню, потому что подумала: «Он все так же хорош, время не властно над моим возлюбленным, я очень везучая женщина…» Мне захотелось обнять его, прижать к себе сильно-сильно, но я этого, конечно же, не сделала, потому что всегда боялась касаться других людей. Всех, кроме Жана в детстве, его я ласкала. Бланш была на кухне. Готовила обед и напевала. Она подняла голову и посмотрела на нас. Эме спросил, даже не поздоровавшись:

– У тебя есть сестра, Колетт?

– Нет. Мы просто немножко похожи. Я часто рассказывала тебе о Бланш…

– Так это вы!

Эме знал, кто такая Бланш.

Она подошла, обняла его и сказала:

– Очень рада познакомиться. Надеюсь, вы хорошо поживаете? – после чего вернулась к яблочному пирогу, а я отправилась назад в мастерскую. Один из моих любимых клиентов месье Берри ждал перед дверью.

– Удрали от нас, мадам Септамбр?

Эме стоял у меня за спиной, и я ответила, что мы праздновали победу Гёньона. Он улыбнулся – город все еще не пришел в себя после победы в национальном чемпионате.

– Сейчас дам вам квитанцию на мокасины, сможете забрать на той неделе, – сказала я, обращаясь к Эме.

Начались семь лет нашей совместной с Бланш жизни. Семь лет могут показаться долгим сроком. Мы семь раз праздновали Новый год, семь раз встречали весну. Мне часто казалось, что я попала в сказку и прячу принцессу от чудовища. Я любила одиночество, как мало кто на свете, но присутствие рядом Бланш никогда меня не раздражало. Она была независимой, легкой и не претендовала на мое ежечасное внимание. Мы с ней обитали на шестидесяти двух квадратных метрах, но Бланш никогда не шумела – во всех смыслах слова. Ее все радовало.

Любой человек, скорее всего, подумает, что в Гёньоне нет ничего интересного. Спросит себя: «Да что там делать-то?» Промышленный город, никакого шарма. Любой, но не Бланш. В первый же день она вышла на мой маленький задний двор и восхитилась, увидев единственное росшее там дерево. Старую липу, которая даже цвести давно перестала. Когда Бланш оказалась в моем доме со своим Ланселотом, увидела приготовленную для нее комнату – твою, Аньес, ту, что в конце коридора, ты там давно не жила, – где никто не будет надзирать за ней по ночам, она пришла в восторг: «Целая комната для меня одной!» Как малышка, узнавшая, что ей больше не придется делить комнату с братьями и сестрами.

В любую погоду Бланш устраивалась в глубине садика, любовалась небом и чувствовала себя счастливой.

Попроси ты меня сформулировать, чем стали этим семь лет, я бы сказала: Бланш научила меня созерцать красоту ветки мимозы в узкой голубой вазе. Танцевать под Don’t stop Майкла Джексона. Восхищаться изяществом цветка на ободке фарфоровой тарелки из моего буфета. Идти навстречу солнцу по берегу Арру, следовать за тенями рыбаков, в последнее время чаще всего тайских женщин. Они застенчиво махали нам, не зная, кто такая Бланш, гладили Ланселота. Нам было спокойно рядом с ними. Они, как и Бланш, явились издалека. Когда я жила одна, мне было все равно, что есть. С Бланш у нас появились любимые блюда, потому что наши вкусы сходились. Эме общался с нами, как с сестрами, живущими под одной крышей. Бланш выходила раз в день. Утром. Гуляла по дороге на Дигуэн, чтобы ощутить свободное пространство. Это ее выражение – «свободное пространство». Там никто никого не замечает, не то что в бакалее, где ей стали бы задавать вопросы. Все остальное время она пряталась. Не бывала даже в мастерской. Мы узнали, что ее отца арестовали – после того как мы покинули Аннеси, что его судили и дали пять лет тюрьмы. Пять лет покоя для нее. Что-то высвободилось в Бланш, и она начала бывать в саду по утрам. В самом начале она захотела научиться сапожному делу, чтобы чем-то заниматься, и я рассказала ей о Мохтаре, а она мне – о «Кабаре птиц», артистах и своих любовниках. Вечерами мы много разговаривали, обсуждали прочитанное. Городская библиотека была единственным местом, где она выдавала себя за меня – брала книги на мой абонемент.

В 2004-м наша повседневная жизнь резко изменилась. Мы узнали, что монстр вышел на свободу в 2002-м. Напал на женщину в Марселе в 2003-м. Одна моя подруга наткнулась на статью в журнале. Она понятия не имела, что Бланш живет в моем доме, хотя знала, кто она такая, вспомнила, что в детстве у меня была подружка-циркачка, сопоставила с рассказом о зловещем Судковски и все поняла. С того момента Бланш начала угасать. От страха! Он уже два года свободен как ветер! Два года! Бланш стало нечем дышать, она боялась все время, очень долго. Искалеченное тело и лицо Мари Роман, которую она увидела в больнице, стояли перед глазами. Украденная у нее в детстве мать лежала в коме и, если выживет, останется парализованной. Это доказывало, на что способен страшный человек Судковски. Бланш возмущалась тем, как легко отделывались за свои преступления палачи женщин. Она закричала, когда Бертрана Канта, убийцу Мари Трентиньян, выпустили из тюрьмы через три года. Повторяла: «Три года! Три года заключения между осуждением и условным освобождением! Ни одна жертва не имеет права на подобное освобождение из гроба!»

В 2004-м мне пришлось вызвать Луи, чтобы он помог мне доставить Бланш в больницу. Я боялась, что она умрет у меня на руках на заднем сиденье машины, а повезла ее в Шалон, потому что там в отделении «скорой помощи» работал Антуан Эте, хозяин лотерейного дома. Я умолила его выдать Бланш за меня, чтобы не навести отца на след. Мы должны были думать обо всем. Все время. О засовах на дверях. О том, что необходимо гасить свет, о шторах, которые нужно задергивать на ночь. Антуан был моей последней надеждой, и он согласился. Этот дом приносил нам только счастье, Аньес. Его обитатели тоже. Антуан продолжил вести Бланш как пациентку, сам приходил к нам. Он знает, что я «умерла» 11 августа 2007 года, но часто звонит и навещает меня. Повидайся с ним до отъезда в Париж. Я боюсь одного – что ты не вернешься в Гёньон, когда меня не станет по правде.

Она выключает запись.

КОЛЕТТ

Однажды вечером, после ужина, Бланш заснула навсегда. Она очень устала. Тремя днями раньше пропали улыбка и свет, словно она их где-то забыла. Ей захотелось прилечь. В 22:00 я зашла ее проверить. Все было кончено. Я погладила ее по лицу и сказала: «Не волнуйся, никто тебя не потревожит!» Бланш часто говорила, как боится, что Судковски «достанет» ее даже в могиле, и потому не хочет пережить меня. Вот я и решила умереть в тот же день. Исчезнув, я теряла тебя и Ану, зато Бланш обретала наконец покой. Вы обе были далеко, жили сами по себе, в другом часовом поясе. Я позвонила доброму доктору Пьери, и он согласился подписать свидетельство о смерти. Я была рядом, когда Луи звонил тебе. Он сказал, что все сам организует и ты можешь не прилетать. Вообще-то мой старый друг только повторил заготовленные мной фразы. Я обула Бланш в розовые пуанты, чтобы она могла танцевать там, куда отправлялась.

Она продолжала разминаться до самого конца. Приходя из магазина, перед тем как встать к плите, она отодвигала кухонный стол к стене и делала растяжки. Я часто бросала заниматься обувью, чтобы немножко полюбоваться Бланш. Как же она была прекрасна, моя названая сестра!

Голос Колетт снова срывается, и она выключает запись. Ох уж эта Колетт, ни за что не позволит мне услышать ее печаль.

КОЛЕТТ

Для ее последнего путешествия я выбрала красное платье, вплела в волосы ленты, как она делала, танцуя на проволоке. Сотрудники похоронного бюро положили ее в гроб в присутствии Луи. Он плакал горючими слезами, словно это и правда была я. Он был влюблен в Бланш и не мог скрыть своего чувства. Смотрел на нее и краснел, как школьник. Бланш притягивала мужчин. В ней был… (она ищет слово) магнетизм, она соблазняла, не соблазняя, просто потому, что двигалась, дышала, существовала.

Через два дня после похорон я пошла на кладбище, чтобы оставить на могиле пару синих башмаков. Время было обеденное, самое безлюдное. До чего же странно читать на плите свои имя и фамилию! Стоял август, люди были в отпусках, а мертвые, как известно, не болтливы. Я часто возвращалась забрать вымпелы и адресованные мне записочки, все они хранятся в шкафу вместе с моей футбольной коллекцией. Думаю, ты их уже нашла. Я начищала синие башмаки и отправлялась домой, никого никогда не встречая, как будто территория пустела в четверть первого ради моего спокойствия. В час дня меня там уже не было. Три года я выходила на улицы – конечно, не в центре, а в нижнем квартале, на Амстердамской, Пражской, Мадридской, Лиссабонской, Варшавской, Римской, Парижской улицах. Как будто совершала кругосветное путешествие. Иногда я добиралась до того места у реки, где мы купались с Блэзом. Никто ни разу не обратил на меня внимания. Для конспирации я брала с собой хозяйственную сумку, чтобы не походить на фланирующую дамочку. Я знаю, что на моей могиле ты спросила у Луи, кому принадлежали синие башмаки. Они были на Бланш в тот вечер, когда она появилась на «Стад де Франс». Моя подруга обожала их, говорила, они символизируют ее побег к свободе. Семь лет я покупала одежду для Бланш по каталогам. У нас были прямо противоположные предпочтения. Она любила яркие платья и шарфики. Я сохранила ее черно-зеленое пальто не ради маскировки – кто узнает мертвую? Хотя сама знаешь, как одежда меняет человека. Ланселот умер у меня на руках в 2002 году. Благодаря Бланш я познала радость обладания собакой, но из-за нее пережила то, чего всегда боялась, ужас потери… Ланселота похоронили в одеялке, под липой, которая никогда не цвела. Иногда Бланш ходила пообщаться с ним. Она говорила со звездами, птицами, пчелами, небом. Бланш беседовала со Вселенной. Мне так ее не хватает! Семь лет рядом с ней пролетели как сон, как мечта, они напоминали кометы и гроздья созвездий. Ей угрожала реальная опасность, кошмары и приступы паники случались всякий раз, когда ей казалось, что она заметила Судковски на улице, посмотрев в окно, но мы все равно смеялись. Развлекались, как две маленькие девочки, у которых не было ни матери, ни детства. В начале 2000-х вы несколько лет подряд приезжали ко мне праздновать Новый год. Ты, Пьер и Ана. Бланш ждала в доме, пока мы ужинали у Везана… Да, именно «у Везана», хотя Жоржа давно не было в живых. Бланш скрывалась в твоей комнате, куда ты давно не заходила, а если бы случайно открыла дверь, удивилась бы: Бланш оклеила стены обоями в цветочек, покрасила дверь, оконную раму и плинтусы в розовый цвет. Она слушала ваши голоса, а потом смотрела в окно, как мы идем по улице. Я знала, что это делает ее счастливой.

На этот раз я сама останавливаю запись. Я слушала эту кассету несколько раз и все время представляла, как Бланш за нами наблюдает. Немыслимо – она находилась совсем рядом, пряталась за дверью. Я снимаю наушники, сажусь на большой валун. Бледное зимнее солнце освещает фасад старинного поместья Сенешалей, выкупленного «частными лицами» после смерти маркиза. Он все так же прекрасен. Бывшая ферма бабушки и дедушки заброшена. Домик Жоржетты, примыкающий к поместью, превратили в кокетливый особнячок. Все камни вычистили и бережно отреставрировали, вставили новые окна с красными ставнями. Представляю, как Колетт и Блэз идут через двор, чтобы послушать папину игру на пианино.

Эжени де Сенешаль похоронила сына на Пер-Лашез. Она живет в доме по соседству с кладбищем и каждую неделю приносит цветы на могилу. Мы с ней разговариваем по телефону раз в год, 31 декабря, поздравляем друг друга с наступающим. Из чего состоит ее жизнь? Она волонтер в работе группы «Гардероб», собирающей для мигрантов одежду, обувь, спальные мешки, предметы личной гигиены, тетради и… человеческое тепло.

КОЛЕТТ

Мы возвращались к 23:00, поднимались на кухню и открывали подарки, которые я прятала перед уходом в ресторан. Мы обнимались, выпивали по бокалу легкого сладкого шампанского, и вы отправлялись ночевать в отель. Появлялась Бланш, и мы праздновали вдвоем. Есть я не хотела, и Бланш, просила: «Ну расскажи, как все прошло, только подробно!» Она закрывала глаза, как только я начинала описывать наши разговоры, ваши планы, закуски, горячее, вино и десерты. Я говорила, а она воображала.

Долгая пауза.

КОЛЕТТ

Иногда Бланш играла в «когда он умрет». Когда он умрет, мы поедем на море. Когда он умрет, полетим в Италию. Когда он умрет, вернемся на озеро в Аннеси, пойдем на футбол на «Стад де Франс», на концерт артистов «Кабаре птиц». Я буду выходить из дома когда захочу и кричать: «Меня зовут Бланш Роман, и я свободна-а-а!» Когда он умрет, я возьму мамину фамилию и заберу ее жить к себе. Когда он умрет, я станцую на тротуарах. Я найду работу. Я буду часами любоваться витринами, сидеть на террасах кафе, загорать и читать газету. Я пойду волонтеркой в приют, чтобы выгуливать собак и гладить кошек. Попрошусь на телевидение, чтобы поучаствовать в каких-нибудь дурацких играх. Когда он умрет, я получу номер соцстрахования и почтовый ящик на синие ворота, а за ними будет стоять мой розовый дом. Когда он умрет, я посажу в саду гортензии и деревья. Когда он умрет, ты станешь моей соседкой и мы каждый день будем завтракать, обедать и ужинать вместе. Я буду звонить и приглашать тебя на чай в пять вечера, как в Англии. И, главное, Колетт, когда он умрет, мы поедем смотреть на дельфинов.

Конец последней кассеты.