КОЛЕТТ

Предпочтения нельзя объяснить. Как и любовь: почему этот, а не тот? Почему она, а не другая? Я много лет заставляла себя навещать сестру Даниэль. Мне не хотелось ее видеть. Никогда не хотелось. Из-за Даниэль мне пришлось бросить школу. Сегодня я понимаю, как ужасно все было для нее.

Побывав в больнице, она перестала хныкать по поводу и без. Интересной не стала. Очаровательной? Пожалуй. И, кажется, радовалась моему появлению. В конце концов мы научились улыбаться друг другу.

Я проделывала тот же путь, что раньше, но без Блэза. Сапожная мастерская – поместье, поместье – сапожная мастерская. Он отдал мне свой велосипед по секрету от маркиза: там, куда он отправлялся, двухколесная машина не требовалась. Для меня велик был сокровищем, инструментом свободы: я могла объезжать на нем весь Гёньон и окрестности.

Я все перепробовала с сестрой: пыталась учить ее плавать, ухаживать за моей лошадкой Бижу, которая мирно доживала свои дни между конюшней и лугом – благодаря Блэзу и (в основном!) маркизе, хотела заинтересовать Даниэль сбором грибов, деревьями, книгами, шитьем… Ничего не вышло. Ей было неинтересно. А я так старалась!

– Даниэль, я прочту тебе историю.

Она отвечала: «Ладно…» – садилась рядом, но никогда на колени, слушала две-три минуты и снова пряталась в материнских юбках.

В раннем детстве Даниэль не расставалась с тряпицей, которой начищала медные предметы. Она обожала это занятие, а когда подросла, влюбилась в охоту и стала сопровождать слуг маркиза. Короче, моя сестра любила охоту и уборку.

– Чем хочешь заняться, Даниэль?

– Ничем.

– Погуляем?

– Не-а…

Кончалось тем, что я начинала смеяться. Нервно. Даниэль росла и все сильнее походила на отца, а такое сходство было… совсем не подарком.

Пауза.

КОЛЕТТ

Какая же я злая. Слушаю себя и чувствую себя мерзавкой. Ты, наверное, считаешь, что твоя тетя ревновала сестру, завидовала ей, потому и злилась.

Пауза.

КОЛЕТТ

Жан писал Жоржетте раз в неделю, и я читала его письма матери по воскресеньям, после дневной мессы. В них были одни и те же смертельно скучные слова: «Здравствуй, мама, я здоров, ем хорошо, сплю хорошо, работаю хорошо, моя школа рядом с нашей квартирой, Лион – интересный город, целую тебя и маленькую сестричку». Время от времени он рассказывал, что ел на завтрак или обед, или описывал одну из комнат квартиры Левитанов. Никогда не рассказывал о пианино или своих уроках, словно это была запретная тема.

Что чувствовала Жоржетта? Она застывала после первых же прочитанных слов. Я пробовала менять тон, но только попусту тратила силы и время.

Пауза.

КОЛЕТТ

Сначала Блэз писал мне очень часто. Я положила его письма в одну из тетрадей футбольной коллекции, кажется, за сезон 1977–1978… В 2007-м, когда мне пришлось срочно переехать, я спрятала все важные бумаги в коллекцию. Так что будь внимательна, чтобы ничего не пропустить. Когда в Гёньоне наконец откроют музей славы футболистов, ты отдашь им мою коллекцию. А до тех пор береги ее.

* * *

25 ноября 1961

«Моя дорогая Колетт!

Мне ужасно одиноко. Терзают мрачные мысли. Я живу в комнате с тремя “сокамерниками”. Ненавижу тесноту!

Они проводят время, разглядывая фотографии голых баб в глянцевых журналах. Я подхихикиваю, цокаю языком, подражая местному задире и весельчаку Жан-Клоду. Если у нас тут кто-нибудь ссорится, то первым делом обзывает обидчика педрилой. Как ни парадоксально это звучит, я ненавижу парней. Колетт, мы могли бы пожениться и завести детей. Конечно, если бы ты захотела…

Как дела в Гёньоне? У тебя? У Мохтара? У отца Обри? Последнее письмо невозможно меня порадовало. Я обожаю читать твои описания людей и пересказы местных сплетен. Вернусь к Рождеству. Я пообещал маме и сдержу слово, ведь она с каждым днем все несчастнее из-за отца. Думаю, в конце концов маркиза уйдет от маркиза, хоть Сенешали и не разводятся.

В прошлое воскресенье я навещал твоего брата, обедал с ним у Левитанов. Элия и Давид не слишком разговорчивы. Они всегда такими были, хоть и стараются “общаться ” – если зададут три вопроса, считай, тебе повезло, ведь это стоит им невероятных усилий. Они живут в собственных мыслях, и Жана это выбивает из колеи. Я понимаю брата – ему приходится подлаживаться под молчаливый стиль общения людей, давших ему приют. Он еще мал, и мы с тобой, Колетт, тоже очень молоды. Печально осознавать, что детство быстро кончается. В пятнадцать лет от нас ждут взрослого поведения. Твое детство не назовешь счастливым, но я надеюсь, что ты сохранишь воспоминания о хороших моментах, и пусть их будет много, ты этого заслуживаешь. Но вернемся к Жану, ведь он интересует тебя больше всех остальных, вместе взятых. После обеда мы гуляли с ним по берегу Роны. Сейчас он едва ли мне верит, но я стараюсь убедить его, что Давид Левитан – один из лучших педагогов в мире, что у каждого своя метода и ему следует целиком и полностью доверять профессору. Надеюсь, что был убедителен. Жану хочется ускорить темпы, но это невозможно, ведь он стремится к совершенству. Твой брат обязательно должен научиться терпению.

Потом, моя драгоценная Колетт, я отвел малыша поесть лучшего в городе мороженого с персиками. Видела бы ты его глаза, когда он слушал историю Элии и Давида, которую очень долго знала только моя мать. После войны маркиза поселилась в Лионе, чтобы помогать работе Красного Креста, составлять списки депортированных, возвращавшихся из лагерей, искать их семьи, их бывшие квартиры, переселять, поддерживать, если в том была надобность. Так она познакомилась с этой четой. Твой брат должен был узнать причину их замкнутости.

Давид и Элия познакомились очень молодыми в консерватории и поженились в 1937-м. Арестовали их в Лионе – в 1942-м. Она ждала ребенка. Несколько недель их держали в лагере Питивье, где Элия заразилась тифом. В товарном вагоне состава, который вез их в Освенцим, у нее случился выкидыш, что безусловно спасло бедняжке жизнь: немцы “не утруждали” себя ни беременными женщинами, ни стариками, ни детьми.

Когда двери вагона открылись, Элия метнулась к первому же эсэсовцу, умоляя убить ее. Офицер сломал ей нос. Давид попытался вступиться за жену – с ним обошлись так же жестоко. В карантине их разделили, но не уничтожили: пианист Давид играл в офицерской столовой, Элия попала в женский оркестр, развлекавший нацистов, надзирательниц и заключенных-стукачек. В этом коллективе собрались польки, венгерки, бельгийки, украинки, гречанки… Элия была единственной лирической певицей, она пела все, что заказывали, и стала “музыкальной шкатулкой” адского места. Условия ее жизни были лучше, чем у других, и она делала все то малое, что могла, пыталась помочь подругам по несчастью, которых держали в бараках.

В 1944-м ее депортировали в Бергер-Бельзен. Она ничего не знала о судьбе мужа. На “марше смерти” некоторые женщины просили ее спеть, и она не отказывалась, понимая, какую мощную поддержку оказывает обреченным на гибель узницам. Она выстояла – благодаря своему искусству. Ее жалели даже изверги, добивавшие женщин, но не певчих соловьев. Из суеверия. Чтобы не накликать несчастье на свои головы.

Когда англичане в 1945-м освободили лагерь, выживших было 60 000 человек, в том числе Элия Левитан. Она не знала, что стало с Давидом, когда вернулась в Лион. Моя мама заботилась о ней в здании, предоставленном Красному Кресту французскими властями. Там можно было привести себя в порядок, помыться, переодеться, поспать. Дождаться воссоединения с семьей. Давид был единственным близким ей человеком, другой семьи не осталось. Элия принимала пищу, только если мама ее кормила, и все время повторяла: “Я не умерла в 1942-м, но теперь я свободна, так дайте мне уйти, Эжени…” Мама привязалась к этой молодой женщине сильнее, чем к кому-либо другому из жертв нацистов. Не знаю, когда до Лиона добрался Давид. Моя мать присутствовала при встрече. Элия не узнала мужа. За три года он постарел на тридцать лет и похудел на сорок килограммов. Им вернули квартиру, реквизированную вишистами, Давид “воссоединился” с пианино и вернулся к преподаванию. Элия никогда больше не пела.

Теперь Жану известно, что пережили Левитаны, и я надеюсь, ему будет легче понять природу их поведения.

Ребята возвращаются, я слышу шаги в коридоре и должен немедленно спрятать письмо. Если кто-нибудь его случайно найдет, мне конец.

Отвечай быстрее.

Люблю тебя,

Блэз».

* * *

Я знаю историю Элии и Давида. Отец рассказал. Моя мать не знала, смогли родители, брат и сестра встретиться с ними после ареста в 1942-м, но так и не решилась задать супругам вопрос. Или показать фотографии. Перед смертью мама призналась мне, что боялась ответов. Не хотела услышать, что их пытали или казнили на глазах друг у друга. Кошмары мы смотрим в одиночестве. В лагерях кошмар был коллективным. Мама никогда не питала иллюзий насчет участи близких. Когда их ссадили с эшелона, на руках у Рафаэля и Аньес было по ребенку, а отцу было пятьдесят пять лет.

Однажды мы с папой были дома одни. Мне было года четыре или пять. Это одно из первых моих воспоминаний. Папа играл на пианино и плакал, когда я вышла из своей комнаты. Он увидел меня и сказал: «Каждый раз, когда Элия смотрела на меня, она видела своего не родившегося малыша. Если бы ты только знала, какое облегчение я испытал, когда Блэз рассказал мне о них. О ней. Он словно бы сдернул черную завесу с этих людей. Мне было одиннадцать лет, о лагерях никто ничего не говорил. Только в конце 70-х, после того как по телевизору показали сериал о Холокосте, я увидел… правду. Через десять лет после освобождения концлагерей вышел фильм Алена Рене “Ночь и туман”, но я посмотрел его намного позже».

Он разрыдался.

– Мне почти никогда в жизни не было так мучительно больно…

Папа только что узнал, что Элия умерла в больнице от легочной эмболии. Почему я так точно помню ту его фразу? Что я могла понять в моем возрасте?

Потерянный ребенок, концлагерь, Ален Рене, Холокост, почти никогда не было так мучительно больно. Почему «почти», папа? Когда тебе в последний раз было больно, папа? Ты обращался ко мне? К кому-то другому? К призраку или к воспоминанию?

Сегодня я понимаю, что в детстве о папе заботилась только Колетт. Моя тетя.

Любящие люди лгут друг другу. Учась в Лионе, папа регулярно звонил Мохтару и рассказывал, что хозяева дома, в котором он живет, удивительно теплые люди, что они водят его на концерты, в театр и в кино. На самом деле Элия покидала дом только ради визита к врачу. По магазинам ходил Давид, но ученика он никогда никуда не водил.