31 октября 2010

– Как, ты сказала, его зовут? Судоро?

Натали делает пометки в блокноте а-ля Коломбо.

– Так Бланш называет отца на кассетах. Сейчас у меня есть две даты: 1953-й и 1956-й. Она ходила в школу имени Пастера. Если верить записям, шатер ставили на площади де Голля.

– Я пороюсь в архивах газеты и попрошу помочь моего приятеля Стефа, он работает в мэрии и хорошо знает распорядителя.

– Это кто еще такой?

– Человек, который берет в аренду места на рынке и сдает их торговцам, ему они платят за размещение.

– Мне нужна фамилия Судоро… И хорошо бы узнать, жив ли он до сих пор.

– Таким образом мы сразу выясним фамилию Бланш.

– Правильно рассуждаешь. На улице Фреден я ничего полезного не нашла.

– Колетт могла спрятать документы, адресованные ей письма, официальную корреспонденцию, да мало ли что еще. Ничего не нашлось.

– Может, что-нибудь обнаружится в гробу. Колетт вполне могла до такого додуматься.

Я не знаю, что на это сказать. Откуда у Натали такие идеи?

Журналистка улыбается:

– Не смотри на меня так. Знала бы ты, что находят в гробах, с ума бы сошла от изумления.

– Откуда такие сведения?

– Лучший друг моего отца тридцать лет был могильщиком на гёньонском кладбище. Я слышала от него массу потрясающих историй, особенно об эксгумациях.

– Мне это в голову не пришло. Когда мама умерла, я ничего не положила в гроб. Скрипку отдала Ане, а личные вещи – разным ассоциациям. Себе оставила только флакон духов, ее шарфы и семейные фотографии. А что находят-то?

– Виниловые пластинки, драгоценности, книги, фото- графии, письма, бумажники, конфеты, сигареты, спички, брелоки.

– …

– Как насчет разрешения на эксгумацию?

– Придется звонить Сирилу Рампену: Колетт хотела, чтобы ее кремировали… Если это Бланш, я бы с радостью отказалась от операции «Опознай останки»!

– У тебя не будет выбора, Аньес.

– Адель говорит, нельзя тревожить мертвых. Думаю, она права.

– Согласна. Но прокурор потребует идентификации. Захочет выяснить обстоятельства смерти. Происшествие ведь из ряда вон выходящее.

– Еще как выходящее…

Я перевожу взгляд на пустую чашку Льеса и крошечную кучку сахара, которую он собрал со стола.

– Ты говорила, что поехала в Канны, когда умер Шарпей.

– Да, столкнулась с заговором молчания. Никто не хочет об этом говорить. Человек слышит фамилию и замыкается. Наглухо. Лично я убеждена, что он натворил много плохого. И некоторые знали. Многие свидетельства подтверждают, что мерзавец был педофилом, но нет фамилии ни одной жертвы. Помимо Льеса есть единственный свидетель…

– Кто?

– Приятель моего брата, он на десять лет старше. Шарпей, скорее всего, его не тронул, но попросил спустить трусы. Не знаю, подчинился он или нет. Я думаю, что да, но сорок лет спустя, по телефону, он ни за что бы не признался. Хотя признаются не жертвы, а злоумышленники…

Тысячи мурашек промаршировали по моему позвоночнику.

Натали продолжает:

– Можно было бы разместить в газете обращение к потенциальным свидетелям… но, поскольку хищник сдох… И потом, вызывая их на откровенность, я не имею права раскрыть его личность.

– А сама что думаешь?

– Я? Думаю, те, кто знал или подозревал, что этот мутный человек представляет опасность для детей, навсегда прикованы к постели или уже умерли. Тем не менее нужно громко заявить: это имело место. Случается, дела заново открывают через пятьдесят и даже через сто лет.

– Считаешь, он мог убить?

– Прикоснулся к ребенку – убил частичку души. В Каннах он жил в огромном голубом доме на берегу моря. Старый растлитель поселился в раю. На последнем этаже. Знаешь почему?

– Нет.

– Из-за вида. Не того, о котором ты подумала.

Она делает глубокий вдох, как будто собирается нырнуть. Мы по-прежнему в «Маленьком баре». Не могу сосчитать выпитые литры кофе и воды. Натали делает глоток – «Никогда не пей воду из-под крана, она отравлена, сама знаешь, Аньес!» – ставит стакан и сжимает пальцы в кулаки, как будто хочет вонзить ногти в кожу.

– Он всегда носил на шее маленький бинокль и то и дело подносил его к глазам.

– Бинокль?

– Чтобы наблюдать за маленькими мальчиками на пляже.