1960

Поезд втягивается в здание вокзала в Лионе. Эжени де Сенешаль спускается на перрон, крепко сжимая ладошку Жана. Следом идет Жоржетта с Даниэль на руках. Толпа пугает женщину, она затравленно пялится на людей. От этого Жана вечно одни проблемы. Лучше бы она осталась в замке и начищала медные кастрюли.

Жоржетта впервые ехала поездом. Она никогда не видела других городов, кроме Гёньона, Дигуэна и Монсо-ле-Мин, что в двадцати километрах от ее родной деревни. Дальше она и не забиралась.

Они садятся в такси и направляются в Высшую музыкальную консерваторию. Жан молчит и сосредоточенно повторяет в голове ноктюрн Шопена для профессора, который, возможно, согласится подготовить его в четырнадцать лет к поступлению. Он будет жить у него в Лионе как пансионер. Он друг маркизы. «Тебе придется расшифровать ноты за несколько минут, прежде чем начнешь играть», – объяснил ему Блэз. Жан уже несколько недель занимается сольфеджио. У Сенешалей, а вечерами – в своей комнате, на клавиатуре, нарисованной Блэзом на куске картона, это помогает тренировать пальцы.

Эжени де Сенешаль попросила Жоржетту солгать.

– Не говорите маркизу, что у Жана будет прослушивание, если он начнет задавать вопросы, когда мы вернемся. Ответите, что сопровождали меня к врачу. Сегодня способности Жана оценят по достоинству.

Что еще за прослушивание? Жоржетте ужасно не нравится просьба обмануть хозяина.

Такси едет вдоль Роны, Жоржетта разглядывает разодетых как на праздник прохожих. Горожане. Духи мадам де Сенешаль пахнут слишком сильно, Даниэль хнычет, и матери приходится тихонько ее ущипнуть.

– А ну-ка замолчи, не позорь меня.

Довольно с нее стыда за сына. Она искоса следит за мальчиком, он сидит очень прямо, как принц крови. Да что себе вообразил маленький негодник?! Серебряной ложки во рту при рождении у него точно не было, а любит он только Колетт, она ему и сестра, и мать. Старшая сестра вбила в голову брата безумные идеи. Да, во всем виновата Колетт.

Весь мир ополчился на несчастную вдову, по вечерам она молится Пречистой Деве, просит Ее сделать так, чтобы сын выбросил дурные мысли из головы. Он ведет себя как Люлю, пес, который нюхал под хвостом только у кобелей, а на сук не реагировал. Маркиз называет такое отклонением, когда говорит о своем сыне-простофиле. Жоржетта однажды слышала это своими ушами, когда хозяева ссорились и маркиза плакала в батистовый платочек со своими инициалами, вышитыми в уголке. Отклонение. Она едва справляется с подступившей тошнотой. Ее бедный муж Робен в конце концов пристрелил собаку. Люлю ни на что не годился, даже щенков заделать не мог. Они вырыли глубокую яму, засыпали труп гашеной известью и сказали, что он сбежал. Колетт повсюду его искала, бегала по лугам и лесу, кричала, звала. Малыш Жан безутешно плакал. «От сопляка, рыдающего по любой сдохшей животине, трясущегося от страха, как только его сестра выходит за порог, хорошего не жди», – говаривал Робен.

Такси останавливается перед большим зданием. Все четверо заходят внутрь, и их глазам предстает неописуемая красота. Комнаты втрое больше, чем в замке, все стены покрыты росписями. Жоржетта ищет пыль на мебели – профессиональная деформация. Мадам де Сенешаль представляется, называет имя Жана, а о Жоржетте и Даниэли говорит: «Они со мной». Та молчит, но чувствует себя оскорбленной: «Между прочим, это я – мать малого…»

Они поднимаются по мраморной лестнице на третий этаж, и она думает, как тяжело тут убираться, замечает, что люстры грязные и совсем не новые, и улыбается с мстительным удовольствием: в замке она такого никогда бы не допустила.

Директор заведения склоняется в поклоне перед маркизой, справляется о ее здоровье. Смотрит на Жана, кладет ладонь на головку Даниэль, как будто гладит зверушку. Он пожимает руку Жоржетте, когда маркиза ее представляет: «Это мать Жана». Женщине снова становится стыдно, в лицо бросается краска. Что она здесь делает? Что подумает этот человек о ее натруженных руках и старом платье? Жан в одежде, из которой вырос Блэз, напоминает сына Сенешалей. Он держится так прямо и спокойно, как будто рос в этих стенах.

Директор просит мальчика следовать за ним, говорит, что сейчас представит его господину Левитану, который, возможно, станет его преподавателем по классу фортепьяно.

– Сначала он тебя прослушает и задаст несколько вопросов. Я видел твой школьный табель: если однажды соберешься поступать в консерваторию, придется подтянуть некоторые предметы.

Директор оборачивается к Жоржетте и маркизе:

– Я его похищаю. Вы можете подождать в соседней комнате, первая дверь слева. Вам принесут горячие напитки.

Жоржетта идет за Мадам, взяв на руки Даниэль. Они садятся на банкетку, бок о бок, в третий раз за день: поезд, такси, консерватория. Впервые в жизни. Робен бы ужасно разъярился. Он всегда твердил: «Каждому свое место».

Жоржетта слышит звуки пианино и напрягается. Проклятая Колетт! Злосчастный инструмент. Жалкие выдумки. Маркиза широко улыбается, разводит руки, ставит пальцы на юбку и словно бы играет в унисон с Жаном. Бриллиант в кольце сверкает, как солнце. Неужели все дело в музыке? Даниэль вдруг вскидывается и начинает громко вопить. Пальцы маркизы замирают, лицо мрачнеет. Она как будто переняла от Жоржетты смятенное состояние духа, а та вскакивает, словно ее укололи шилом, бежит по главному коридору и скатывается на три этажа вниз. Зачем маркиза притащила ее сюда? Могла бы поехать одна с Жаном. А теперь она стоит на тротуаре, как нищенка с рыдающим ребенком на руках, прохожие бросают на них косые взгляды, но, как это ни странно, вдали от сына стыд исчезает сам собой.

Маркиза ликует. Она поговорила с будущим преподавателем Жана – прелестный человек! – он потрясен талантом мальчика…

– Не стоит откладывать, нужно начать заниматься немедленно. Что скажете, Жоржетта? Об оплате не думайте, я все беру на себя.

* * *

Эжени де Сенешаль предлагает перекусить перед обратной дорогой. Жоржетта не решается сказать нет, но думает про себя: «Господи, как же неудобно есть за одним столом с Мадам! Что из этого выйдет? Треклятое пианино, треклятый мальчишка… Единственный сын». До чего же они радовались его появлению на свет! Сын продолжит дело отца, займется хозяйством и облегчит жизнь семьи! На глазах женщины выступают слезы. Что она получит за потерю сына?

Видел бы их сейчас Робен! Ей хочется спрятаться, дать подзатыльник гордецу Жану. Парень не сказал ни слова, после того как вышел из консерватории, но по его взгляду понятно: он уже изменился!

Маркиза ласково наставляет мальчика:

– Ты слышал, что сказал профессор: нужно подтянуть математику. Блэз поможет, и ты добьешься среднего балла.

Жоржетта никогда не говорила сыну, что он должен успевать в школе, потому что в жизни важно одно – научиться настоящему ремеслу, а без математики можно обойтись.

Они садятся в поезд. Слава богу этот длинный день наконец-то закончится… Жоржетта дремлет. Даниэль совершенно успокоилась. Жан и Мадам разглядывают облака – ищут сходство с животными.

Вернувшись в замок, маркиза дает Жоржетте свободный вечер: сама она не голодна, месье ужинает в городе с друзьями.

Завтра Жоржетта все расскажет господину де Сенешалю.

Лион, пианино, профессор, консерватория. Пусть станет стыдно кое-кому другому…

Они сидят за столом и едят суп. Она держит Даниэль на коленях, макает кусок хлеба в миску – волнения минувшего дня пробудили у нее волчий аппетит – и впервые за день обращается к сыну:

– Чего эти люди тебе наговорили?

– Сказали, что утром я буду ходить в обычную школу, а во второй половине дня – играть на пианино и учиться сольфеджио. У меня будет своя комната в их доме. Моего учителя зовут Давид Левитан, у него есть жена…

Жоржетта морщится. Странная фамилия – Левитан…

– И сколько это будет продолжаться?

– Долго. Пока я не стану взрослым. И не поступлю в Национальную консерваторию.

– Ты им сказал, что я твоя мать?

– Да.

– А что еще наговорил?

– Что мой отец умер, моя мать работает в замке, а Колетт чинит обувь.

– Ну и какой с этого прок? А деньги как будешь зарабатывать?

Жан чешет макушку – эта привычка у него с самого детства. Можно подумать, что мысли щекочут голову изнутри.

– Буду давать концерты с оркестром.

– Почему давать? За это разве не платят?

– Конечно, платят.

Жан отвечает уверенно, хотя на самом деле ничего точно не знает и никогда не задавался этим вопросом. Он просто играет на пианино как дышит.

– Не больно ты уверен.

– Еще как уверен.

– Что там есть в этих твоих оркестрах?

– Музыканты.

– Девушки или парни? – Она продолжает расспросы недоверчивым тоном.

– Кажется, и те и другие.

– Как туда нанимаются?

Он пожимает плечами – ответа у него нет.

– А жить где будешь?

– У Левитанов. В Лионе.

– А когда весь этот цирк закончится, куда подашься? Пианино – не крыша над головой. Думаешь, я дам тебе денег?

Жан растерян. Она поселила в нем сомнение. Глаза матери противоречат тому, что говорят Колетт, Блэз и маркиза. По взгляду Жоржетты понятно, что она ничему не верит и всего боится.

– Тебе десять лет, и я по-прежнему твоя мать. Мне все эти истории не нравятся. Завтра я поговорю с маркизом. Пусть знает, что жена устраивает у него за спиной.

– Если ты так сделаешь, я больше не смогу играть на пианино! – Жан готов расплакаться.

– Нечего хныкать. Ишь рассопливился, как девчонка…

Жан в ужасе. Он боится месье и в замке ходит по стеночке, чтобы невзначай не встретиться с ним взглядом. Если маркиз узнает, все пропало.

– Мне нужна Колетт.

Фраза звучит громко, но тон просительный.

– Приедет в воскресенье – как всегда, – отрезает Жоржетта, не переставая чистить яблоко.

– Ты злая.

– Такие бедняки, как мы, живут, чтобы работать, а не играться. Ложись спать.

– Я учу сольфеджио!

– Кому сказала – спать!

Жан поднимается, идет в свою комнату. Даниэль как обычно будет ночевать под боком у матери, в ее кровати. Мальчик снимает одежду, которую дала маркиза, как чужую кожу, завтра ее придется вернуть.

Бедняки… Мать произносит это слово, как ругательство. Жану всякий раз кажется, что она изо всех сил давит ему на голову, чтобы утопить. Между тем они спят в тепле и едят досыта. У них все есть. Ну еще бы, ведь Колетт каждый раз привозит матери конверт с деньгами, и та прячет его в своей комнате.

Раньше их жизнь была труднее, но с тех пор как мать взяли в услужение к Сенешалям, все изменилось.

Жан чувствует вселенскую печаль, хотя вечер обещал быть добрым: утром, играя перед месье Левитаном, он ни разу не ошибся и тот не отводил от него серьезного взгляда, не улыбаясь, как Колетт, Блэз и маркиза. Он тоскует по сестре, ему до слез хочется, чтобы она держала его за руку. Жан прижимает к груди кусок картона с нарисованной Блэзом клавиатурой. Он никому не отдаст свою единственную отраду и утешение в этом доме.