Дни в ожидании Алвара тянулись на редкость однообразно. В доме Граны на меня возложили обязанность по поливке огорода, уборке трех комнат и пополнению запасов питьевой воды. Грит показал мне большой старый колодец, располагавшийся в конце улицы, на которой жила Грана, и даже донес обратно пару деревянных ведер на изогнутом коромысле. С виду у него это получилось очень легко, поэтому, пойдя в следующий раз за водой самостоятельно, я не рассчитала свои силы. Оставалось надеяться, что никто не видел моего позора. Лихо наполнив два ведра почти до краев так же, как сделал это накануне Грит, я попыталась так же лихо их поднять. Уже в тот момент мне стоило задуматься, что не все так просто, но я почему-то не задумалась. С третьей попытки мне удалось наконец взвалить коромысло на плечо, однако радовалась успеху я секунды две, не больше. Под весом коромысла меня повело в сторону, и не упала я только потому, что одно из ведер слетело с крючка и, грохнувшись на землю, окатило меня водой почти по пояс. Повезло еще, что ведро от удара не раскололось. Очень не хотелось бы объясняться из-за него с Граной. Я тоже почти не пострадала, за исключением довольно крупного синяка на плече, который, к моему изумлению, через несколько часов пожелтел, а на следующий день и вовсе исчез. На будущее я взяла на заметку наполнять ведра до середины, справедливо решив, что лучше сходить несколько раз.

Грит, к счастью, пока никак не оправдывал моих опасений: вел себя довольно сдержанно, про историю с браслетом, казалось, не помнил, был приветлив с Димкой и даже взялся обучать его владению мечом, чем, кажется, сильно удивил Грану и девочек. Мой сын пришел от этого в неописуемый восторг. Я немного волновалась, что Грит может притащить настоящие мечи, но он принес две ровные оструганные палки. За тренировками я следила с замирающим сердцем, то и дело ожидая, что Грит взорвется от Димкиной неловкости, но тот проявлял просто чудеса терпения: что-то по нескольку раз объяснял, помогая себе жестами. И даже когда Дима, неловко взмахнув палкой, ударил зазевавшегося Грита по подбородку, ничего страшного не случилось. Тот потер ушибленное место и продолжил тренировку как в ни в чем не бывало.

Наблюдая за тем, как племянник старейшины ведет себя с детьми, было очень сложно увидеть в нем кровожадного монстра, который, по мнению Альгидраса, мог с легкостью убить любого просто потому, что тот ему не понравился. Мне все больше казалось, что Альгидрас руководствуется личной неприязнью к Гриту, которая явно усилилась после его встречи с Альмирой. Впрочем, возможно, он видел что-то в будущем, поэтому и просил держаться от Грита подальше. Признаться, я бы с радостью держалась, но я жила в доме матери старейшины, Грит приходился ей внуком, его дочь жила здесь же, поэтому он наведывался в гости каждый день. Избежать этих встреч я не могла никак, особенно после того, как он начал тренировать Димку. Не могла же я оставить сына с ним наедине? Иногда они сталкивались здесь с Альгидрасом, и каждый раз это выглядело как встреча предводителей двух враждующих армий, которые решили соблюдать вооруженный нейтралитет. Грит больше открыто хванца не провоцировал, однако поглядывал на того насмешливо и улыбался мне при этом так, будто у нас был какой-то общий секрет. Последнее явно бесило Альгидраса, но в разговоре со мной он эту тему не поднимал.

Альгидрас тоже приходил каждый день и учил меня кварскому. Он больше не упоминал о том, что не чувствует моих эмоций, не задавал никаких личных вопросов. Расспрашивал, все ли у нас в порядке, удобно ли нам здесь и нет ли какого-то недопонимания с Граной или девочками. Нам было удобно. Недопонимания не было, потому что через пень-колоду, но изъясниться на кварском в бытовых вопросах я уже могла. Димка вскоре вообще начал говорить целыми предложениями, и на мой вопрос Альгидрасу, понятно ли ребенок говорит, я услышала, что у моего сына фантастическая склонность к языкам. Единственное, что угнетало ребенка, – это невозможность играть с мальчиками, которых он пока еще даже не видел. Я предполагала, что встреча со сверстниками обернется для него огромным разочарованием, потому что к этому возрасту они уже наверняка умели сидеть в седле, стрелять из лука… В общем, весьма сильно отличались от среднестатистического ребенка двадцать первого века.

Альгидрас, к моему удивлению, попыток отвести Димку к другим мальчишкам больше не предпринимал. В один из дней я даже спросила, почему он передумал и чего ждет. Оказалось, снова Алвара. Это меня озадачило, но расспрашивать подробнее я не стала, потому что общение с ним давалось мне нелегко.

Уроки кварского вообще обернулись пыткой. Мы обычно устраивались на циновках на террасе. Отсутствие нормального стола, который мог бы служить между нами преградой, нервировало. Альгидрас не пытался сесть близко, но порой, желая показать что-то в книге, которую он раздобыл, как позже выяснилось, у Альмиры, склонялся ко мне, и в такие моменты у меня перехватывало дыхание, а глупое сердце неслось вскачь. Приходилось прилагать массу усилий, чтобы удержать на месте ментальные щиты. Впрочем, кажется, он все равно что-то чувствовал, потому что порой, смущенно кашлянув, торопливо отодвигался. Однако речи о будущем теперь не заводил. Мы вообще почти не разговаривали сверх необходимого для занятий. Только о тонкостях кварского языка и немного о Димке. Как будто у нас не было прошлого, а главное, не было никакого будущего.

Порой я думала, это оттого, что он видит в грядущем что-то плохое и не хочет об этом говорить. Ведь, когда Миролюб едва не убил меня, Альгидрас ни словом не обмолвился о том, что это может случиться. Он просто сделал все, чтобы этому помешать. За прошедшие годы я прокручивала в голове ту сцену моей почти-смерти сотни раз. Я помнила, о чем мы говорили, помнила, как выглядел Миролюб. Кажется, помнила все до мельчайших деталей, за исключением эмоций, которые испытывала в тот момент. Будто это было не со мной. Поступок Миролюба уже не выглядел таким ужасным. Я приучила себя оправдывать его великой целью. Память о людях, которые погибли на пути к этой цели, тоже подстерлась. Разве что порой мне снился Горислав. В этом мире он стал сниться чаще. Обычно смеялся, но иногда смотрел так, будто хотел о чем-то предупредить. Впрочем, в снах я всегда знала, что его предупреждения будут такими, что я все равно не смогу их разгадать. Как не смогла разгадать переданный им рисунок.

Я часто задавалась вопросом, прав ли был Альгидрас в том, что не предупредил меня тогда о грозящей смерти, и все больше приходила к выводу, что, поступи он иначе, я бы просто не поверила. Ну как в такое можно было поверить? Именно эти мысли останавливали меня от того, чтобы начать наседать на него с расспросами. Хотя кому я врала? Останавливало меня в большей мере то, что он проводил в доме Граны в лучшем случае по паре часов в день. Все остальное время он был где-то еще. И здесь воображение превращало мою жизнь в настоящий ад, а он ни словом, ни жестом не исправлял ситуацию. Будто мы с Димкой вправду превратились в досадную обузу, по отношению к которой нужно было выполнять ряд обязанностей.

Чтобы не сойти с ума в четырех стенах от безысходности и неизвестности, я часто ходила к морю. Грана показала мне короткий путь, ведущий к небольшой бухте. Вода здесь была спокойной, никого из местных я так ни разу и не встретила, поэтому порой подолгу сидела на утесе, глядя на то, как Димка носится по пляжу с дочерью Грита. Почему-то с ней он сдружился больше, чем с остальными.

Этот остров можно было бы смело выбирать для рекламы идеального места отдыха. Море здесь отливало фантастическим сине-зеленым цветом. Банальное название «цвет морской волны» ему совсем не подходило, потому что, спускаясь по крутому склону, даже не будучи художником, я могла различить с десяток оттенков, переходивших один в другой. Казалось бы, живи и радуйся. Но радоваться никак не получалось.

Я скучала по дому, по Оле с Леной. Было страшно даже представить, чем для них обернулось наше с Димкой исчезновение. Они ведь наверняка побросали дела и обивали теперь пороги полицейских участков в безнадежных попытках найти хоть какой-то след. О родителях я почему-то в этот раз не думала. Альтара можно было поздравить: ему удалось свергнуть мою семью с пьедестала; и как теперь с этим жить, я понять пока не могла. Еще я скучала по работе, по своим ученикам, по институтским будням и… по Павлу Николаевичу. Что бы ни говорили Альтар и Альгидрас, в моем сознании он оставался тем, кто появлялся в трудную минуту со словами вроде «Надежда, как вы посмотрите на то, чтобы сменить этот шкаф, а то, боюсь, однажды им кого-нибудь убьет?», после чего шкаф менялся и жизнь налаживалась. Сравнивая то, что осталось в моем мире, с тем, что я получила здесь, я чувствовала себя так, будто стою на руинах своей жизни и понятия не имею, куда теперь двигаться, а главное, зачем. Ситуацию спасало лишь присутствие сына.

Мы давно не проводили столько времени вместе. Но к радости от узнавания собственного ребенка примешивалось чувство вины. Я прекрасно понимала, что не смогу его защитить. Да, я готова отдать за него жизнь, но ведь этого наверняка окажется мало. Альгидрас… Он мог бы защитить сына, более того, он обещал это сделать, но все это было до того, как он обрел здесь семью. Теперь же я не знала ни его планов насчет Димки, ни того, повлияло ли появление Альтея на конечный план основателей. Я не знала ничего, и мне оставалось лишь замирать в предчувствии беды каждый раз, когда у дома Граны вдруг слышались мужские голоса. То, что кто-то может просто прийти и силой забрать Диму, стало моим кошмаром. Я не могла нормально спать, клала рядом с циновкой кухонный нож, при этом понимая, что толку от этого будет мало, – ведь я не умела пользоваться оружием для самозащиты и научить меня было некому. Просить о таком Грита я не рискнула: слишком близкий контакт происходил у учителя и ученика во время обучения. Так в попытке избежать одной беды я могла угодить прямиком в другую.

Отправившись в очередной раз к морю, я привычно взяла с собой Диму и Гриту. Дети бежали впереди, напевая какую-то песенку и синхронно подпрыгивая на каждой второй строчке. День выдался солнечным и безветренным.

Добравшись до бухты, я присела на краю обрыва, любуясь набегавшими волнами, а дети бросились вниз по тропе к морю. Димка дал мне обещание не заходить без присмотра в воду и честно его держал. Грита, надо отдать ей должное, тоже слушалась беспрекословно. Она была вообще на редкость милым и жизнерадостным ребенком. За все время нашего пребывания в доме Граны я ни разу не видела ее плачущей, хотя с другими девочками это порой случалось. Как любые дети, они между собой ссорились и даже подрались однажды, но и с расцарапанной в драке щекой Грита не ревела, хоть и получила звонкую затрещину от бабушки. Грана, несмотря на добродушный вид и мягкую улыбку, умела быть строгой и воспитывала девочек довольно жестко. Им многое позволялось, но существовали правила, за нарушение которых порой лишали ужина и заставляли стоять в углу. Димка однажды тоже попал под санкции за то, что сбежал из дома без спросу в компании все той же Гриты. Грана наказала обоих. Грит, пришедший позаниматься с Димкой, выслушал бабушку, полностью поддержал ее решение и тут же ушел, даже не поздоровавшись с детьми. Я не стала вмешиваться в эту ситуацию, решив раз и навсегда показать сыну, что этот мир не такой милый, каким может показаться поначалу. К моему удивлению, в тот день перед сном Димка сокрушался не из-за того, что ложится спать на голодный желудок, а из-за того, что он подвел дядю Грита. Это было что-то совсем новое в его поведении, и я пока не знала, как к этому относиться.

Племянник старейшины, легок на помине, возник за моей спиной неслышно. Это приближение Альгидраса я чувствовала за милю, а сейчас вздрогнула, когда Грит негромко поздоровался по-кварски.

Я хотела было встать, и не из вежливости, хотя женщины здесь всегда вставали при приближении мужчин и кланялись им до земли, а потому, что мне было неуютно сидеть, когда он возвышался за моей спиной. Однако Грит небрежно махнул рукой и сел рядом. Я подумала, что ни разу за все время своего пребывания здесь ему не поклонилась. Кажется, его это забавляло.

– Красиво? – указал Грит на море.

– Красиво, – эхом откликнулась я, потому что бухта вправду была живописной.

Грит некоторое время смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд, однако упорно продолжала пялиться на море, чтобы не давать ему лишних поводов для вольностей.

– Красиво, – вновь сказал он и вдруг пружинисто поднялся.

Я невольно вздрогнула и посмотрела на него снизу вверх. Грит на миг нахмурился, а потом отошел к корявому дереву, росшему у тропинки, и в мгновение ока вскарабкался по голому стволу. Ухватившись за нижнюю ветку, он подтянулся и, забравшись еще выше, скрылся в кроне. Под его весом ветка угрожающе заскрипела, и мое сердце замерло, потому что дерево нависало над обрывом. Ветка снова скрипнула, дерево наклонилось. Я открыла было рот, чтобы позвать Грита по имени, лихорадочно вспоминая слово «спускаться». Грана мне говорила его не так давно. Слово не вспоминалось.

Вскочив, я бросилась к дереву и посмотрела вниз, надеясь, что там хотя бы достаточно глубоко. Однако у подножия обрыва щетинилась острыми камнями отмель.

– Грит, – позвала я, подумав, что если он упадет, то Димка и Грита получат психологические травмы. И я, кстати, тоже.

– Я здесь, – раздалось с дерева, потом послышался хруст веток, и я, вскрикнув, отскочила в сторону, когда Грит приземлился у моих ног, спрыгнув как минимум с двухметровой высоты.

Он придерживал что-то, завернутое в подол рубахи, и мой взгляд невольно зацепился за его голый живот.

– Таруш, – гордо провозгласил Грит, на щеке которого кровоточила свежая царапина.

– Щека, – указала я на царапину.

Он отмахнулся и неожиданно громко свистнул. Бегавшие по берегу дети обернулись на свист и наконец его заметили. Грита взвизгнула и бросилась в нашу сторону. Димка припустил следом. Грит тем временем ссыпал темно-красные плоды прямо на траву и, вытащив из ножен кинжал, уселся на землю по-турецки. Добравшаяся до нас первой Грита бросилась ему на шею, и он, вытянув в сторону руку с ножом, что-то сказал ей строгим голосом. Однако это ее ничуть не испугало. Послюнявив подол своего платьица, она провела по царапине на щеке отца, стирая кровь, а потом бросилась к Диме и, схватив его за руку, потянула к Гриту, что-то быстро тараторя на кварском.

Грит, принявшийся очищать от кожуры первый плод, с усмешкой что-то сказал дочери, но ему ответил Димка. Грит изобразил веселое удивление и протянул моему сыну сочный плод.

Димка поблагодарил его на кварском и передал фрукт мне, потому что в нашей семье было принято делиться вкусняшками. Я взяла сладко пахнувший плод и осторожно его понюхала.

– Это вкусно. Ешь, – сказала мне Грита.

– Спасибо, – ответила я и осторожно откусила кусочек.

Фрукт оказался вправду вкусным, немного похожим на персик и инжир разом. Я вернула его Димке, который тоже принюхался, прежде чем откусить.

Грит передал второй плод дочери, и та впилась в него зубами с таким аппетитом, что сок брызнул в разные стороны. Сидевший на земле Грит что-то прошипел и уткнулся лицом в сгиб локтя. Капли попали ему в глаз. Грита бросилась целовать отца в висок и макушку, оставляя на его лице следы от сока. Грит что-то бормотал, пытаясь проморгаться. Вытереться он толком не мог, потому что обе его руки были испачканы.

Немного подумав, я шагнула ближе и, взявшись за рубаху на его плече, потянула ткань вверх. Грит вскинул голову, один его глаз был прищурен. Едва заметно улыбнувшись, он подставил лицо, а я осторожно промокнула его ресницы его же рубашкой, чувствуя себя при этом очень неловко. Грит поблагодарил меня как ни в чем не бывало, и я в душе порадовалась тому, что он не стал заострять внимания на произошедшем.

Очистив очередной фрукт, он протянул его мне. Пришлось принять угощение, потому что отказаться было неудобно. Грит очистил еще несколько фруктов, которые его дочь и мой сын моментально умяли. Наконец, когда дети наелись, а я от очередного предложенного плода отказалась, Грит отправил его себе в рот целиком и, что-то невнятно сказав, пошел в сторону моря. Малышня помчалась за ним, а я осталась стоять на краю обрыва, глядя на то, как они умываются. Грит снял рубаху и, зайдя на мелководье, принялся ополаскивать плечи, грудь и шею. Дочь плескала в него от берега, а он шутливо на нее рычал. Димка остался стоять у самой кромки воды, периодически что-то выкрикивая.

Я смотрела на эту идиллическую картину и гадала, сколько лет было Гриту, когда квары напали на хванский остров. Был ли он среди тех людей, что оставляли после себя вырезанные начисто деревни? И если да, то как он мог смеяться после такого, подхватывать на руки дочь, грозить окунуть ее в набегавшие волны? Словом, как он мог жить? Скудного словарного запаса мне не хватило бы, чтобы спросить об этом. И главное, я все равно не смогла бы понять его ответ.

Возвращались мы в молчании. Грита сидела на плечах отца, пристроив подбородок на его макушку. Дима держал меня за руку. Грит молчал, порой улыбаясь на реплики малышки. Идти в гору было тяжело, поэтому довольно скоро Димка оказался позади меня, и я тащила его наверх, как паровозик – вагончик. Грит поглядывал на это с нейтральным выражением лица, но мне казалось, что наше поведение кажется ему как минимум непривычным, а может, и вовсе неприемлемым. Насколько я успела понять, в их мире мальчик возраста моего сына считался вполне самостоятельным и явно не мог принимать помощь от женщины.

Стоило нам добраться до края деревни, как Грит ссадил дочь на землю, и та не стала возражать. Поколебавшись, он посмотрел на наши с Димкой руки и медленно произнес:

– Дима должен идти сам.

Сын тут же выпустил мою ладонь. Грит явно успел стать для него авторитетом.

Я кивнула, беря на заметку расспросить Альгидраса о том, что можно, а чего нельзя делать мальчикам этого возраста, раз уж сам папаша не догадался предупредить об этом сына.

Димка шел чуть впереди, Грита – за ним, мы с Гритом замыкали шествие. Я гадала, может ли женщина идти рядом с мужчиной и не должна ли я отстать, как сделала Грита, и эта мысль увлекла меня настолько, что, когда Грит неожиданно о чем-то спросил, я снова вздрогнула.

– Стой, – сказал он, и я послушно остановилась.

Несколько секунд он смотрел на мое лицо, хмурясь и покусывая нижнюю губу, точно пытаясь подобрать слова.

– Ты боишься? – наконец спросил он и добавил что-то еще, но я не поняла, что именно.

Я неловко пожала плечами, не зная, что ответить, и посмотрела на детей, которые продолжали идти, не заметив нашей остановки.

– Грита знает путь до дома Граны, – медленно произнес Грит.

Я кивнула, а он повторил:

– Ты боишься? – и указал на себя.

Я нервным жестом заправила волосы за ухо, понимая, что тянуть время бесполезно – отвечать все равно придется.

– Немного, – призналась я, надеясь, что это слово можно применить и в этой ситуации, а не только для обозначения количества добавляемой в еду приправы.

– Почему? – спросил Грит. – Ты… – он что-то добавил, а потом, заметив, что я не поняла, сделал вид, что вздрагивает.

Ну да, в наблюдательности ему не откажешь. Я вправду вздрагивала, когда он ко мне обращался. Грит некоторое время продолжал меня разглядывать, а потом кивнул сам себе и двинулся дальше. Очень хотелось понять, что он для себя решил, почему задал этот вопрос и чего от него вообще ожидать, но все, что мне оставалось, – плестись следом, отставая на шаг, как шла его дочь позади моего сына.

Однако не прошли мы так и пары метров, как Грит остановился и подождал, пока я с ним поравняюсь. Я бросила на него короткий взгляд и успела увидеть улыбку, которая только усилила мои подозрения в том, что женщина не должна идти рядом с мужчиной. Только племяннику старейшины, кажется, было на это глубоко плевать.

Мне уже доводилось ходить по Свири и по Каменице с Миролюбом, поэтому я представляла, как могут реагировать местные жители на сына правителя. Грит не был сыном, но явно занимал здесь высокое положение. Только если Миролюба люди спешили поприветствовать, Грита сторонились: молча кланялись и держались на расстоянии. Это косвенно подтверждало правоту Альгидраса относительно репутации племянника старейшины.

Хванца я увидела издали. Он стоял у дороги недалеко от дома Граны и, обнимая Димку за плечи, что-то говорил Грите. Я удивилась тому, что он уже пришел. Обычно мы занимались кварским во второй половине дня, когда я укладывала Диму спать. Девочки тоже спали днем, но у мальчиков это, кажется, было не принято. Грана даже спрашивала у меня, не болен ли Дима. Но я, как могла, объяснила ей, что он просто привык спать после обеда, потому что там, откуда я приехала, были такие обычаи. Эту фразу я выучила одной из первых и теперь оперировала ею в любой непонятной ситуации.

Посмотрев на небо, я попыталась прикинуть по солнцу, как долго мы пробыли у моря, но у меня предсказуемо ничего не получилось.

– Твой брат, – прокомментировал Грит появление Альгидраса.

Я не знала, обозначается ли брат мужа отдельным словом: если да, то указание на то, что Альгидрас всего лишь брат, выводило его из списка кандидатов на мои руку и сердце. Если бы я могла говорить на кварском нормально, прямо сейчас я бы сказала Гриту, что меня бесят его недомолвки, я опасаюсь его потому, что не понимаю, что стоит за каждой его фразой и за каждым жестом. Но реальность была такова, что мне оставалось только кивнуть.

Стоило нам приблизиться, как Альгидрас выпустил Димкино плечо и, быстро склонившись, что-то ему шепнул, после чего мой сын, прихватив подружку, помчался к дому, а Альгидрас повернулся к Гриту и начал говорить. На моей памяти это была самая длинная его речь. Голос хванца звучал спокойно, однако я чувствовала злость, которая прорывалась через его щиты.

Я встревоженно переводила взгляд с Альгидраса на Грита и обратно, помня о том, что у племянника старейшины при себе кинжал. У Альгидраса оружия не было.

Грит слушал молча. Однако его состояние выдавала жилка, часто пульсировавшая на изуродованном шрамами виске.

Наконец Альгидрас замолчал, сверля взглядом Грита. Тот некоторое время смотрел в ответ, а потом медленно повернулся ко мне и произнес:

– Не бойся больше. – Я заторможенно кивнула, а он добавил: – И ходи рядом всегда. Мне это нравится.

После этих слов он направился прочь по дороге, даже не зайдя к Гране.

– Довольна? – негромко спросил Альгидрас.

– Не очень. – Я перестала пялиться в спину Грита и повернулась к хванцу: – Что ты ему сказал?

Альгидрас, шагнув ближе, остановился прямо передо мной, и я, наверное, присвистнула бы, если бы умела. За все те месяцы, что я его знала, никогда он не смотрел на меня как на врага.

– В чем дело? – как можно спокойней спросила я, хотя внутри уже поднималась волна раздражения.

Он поднял руки, будто собирался взять меня за плечи, потом сжал их в кулаки, резко опустил и едва слышно прошипел:

– Я говорил, что он опасен. Я умолял не оставаться с ним наедине, не давать ему повода.

На меня полыхнуло такой злостью вперемешку с чем-то еще, что я неверяще покачала головой. То, что хладнокровный хванец способен испытывать такие эмоции, стало для меня настоящим откровением.

– А ты гуляешь с ним. Ты позволяешь ему приближаться к нашему сыну, ты… – продолжил бросать обвинения Альгидрас.

– Я?.. – перебила я его на полуслове. – А может, это ты притащил нас в мир, где у меня нет никаких прав? Поселил в доме, куда Грит может приходить в любую минуту. Каким образом я могу не позволить ему быть рядом с нашим сыном? – передразнила я его.

Альгидрас прищурился и схватил меня за руку. Я попыталась вырваться, но он переплел наши пальцы и сжал.

– Хорошо. Я виноват в том, что вы оказались здесь, в том, что я не могу быть рядом каждую минуту. – Прежде я не слышала, чтобы его голос звучал так низко. – А в том, что он тебе понравился, тоже я виноват?

– Ты всерьез считаешь, что мне нравится каждый мужчина, который оказывается в моем окружении? – не поверила я своим ушам.

– Не каждый, – произнес Альгидрас. – Тебе нравятся те, кто совсем не подходит. Я говорил не доверять княжичу, но тебе было плевать. Я говорил держаться подальше от Дарима, ты снова не послушала. Я просил не давать поводов Гриту. Но куда там? Ты же не можешь не провоцировать, ты…

Я попыталась выдернуть руку, но он вновь не позволил.

– Убирайся с моих глаз! – прошипела я в ответ.

Альгидрас отпустил наконец мою руку и сделал шаг назад. Его ноздри раздувались от едва сдерживаемого гнева, а мне фонило таким бешенством, что вообще было непонятно, как я до сих пор жива и почему меня еще не унесло куда-нибудь, как бедную Элли. Наверное, следовало радоваться тому, что мне удалось довести его до такого состояния, ведь если бы ему было на меня плевать, вряд ли он испытывал бы такие эмоции. Но радоваться не получалось: его обвинения были настолько нелепыми, что обижали до глубины души. К тому же я ведь не знала истинной причины его поведения. Может быть, дело в том, что он видит проблемы от Грита в будущем, и его реакция не имеет ничего общего с ревностью?

– Я не могу убраться, – наконец устало произнес Альгидрас. – Вы с Димой приглашены в дом старейшины.

– Зачем? – насторожилась я.

– Пообщаться с его племянником, – язвительно ответил хванец, а когда я прищурилась, поспешно добавил: – Прости. Альмира хочет, чтобы Дима познакомился с…

Альгидрас запнулся и посмотрел на меня выжидающе.

– С твоим сыном? – уточнила я, чувствуя, как сердце гулко стучит в груди.

Он кивнул. Что ж, рано или поздно это должно было случиться.

– Зачем им знакомиться? – спросила я.

Мой вопрос, кажется, озадачил Альгидраса.

– Они… не чужие, – неуверенно сказал он, растеряв весь свой запал.

– Не чужие, – эхом откликнулась я, посмотрев на белоснежные облака, медленно ползущие по небу.

– Я буду рядом. Ничего не случится, – заверил он, а я горько усмехнулась.

– Ты столько раз это говорил, и каждый раз что-то случалось.

На это Альгидрас ничего не ответил, и я спросила:

– Ты рассказал ей о Димке?

– Рассказал. Но она и сама все поняла. Говорит, что Дима очень похож на меня в детстве.

– Я не думаю, что моему сыну следует знакомиться с сыном старейшины, – произнесла я, не глядя на него, и пошла в сторону дома Граны.

Альгидрас догнал меня и пристроился рядом.

– Мы не можем отказаться от приглашения старейшины. Вам придется пойти.

Я остановилась и повернулась к нему.

– А теперь еще раз выскажи мне обвинения в том, что я по своей воле провожу время с Гритом, который приходит сюда навестить свою дочь.

Альгидрас нахмурился.

– Прости, – сказал он наконец. – Я был неправ. Но дело не только в том, что он приходит. Дело в том, как ты себя ведешь, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Что особенного я делаю?

– Ты всегда идешь рядом с ним. Женщина здесь может идти рядом только со своим мужчиной.

Вот и ответ на улыбку Грита.

– Откуда, по-твоему, я должна об этом знать? Он мне об этом не сказал. Ты почему-то тоже. Зато обвинил.

– Прости, – повторил Альгидрас и провел рукой по волосам. – Просто я видел вас сегодня. Женщина здесь не может прикасаться к чужому мужчине. Понимаешь? И это не то, о чем нужно говорить. В вашем мире тоже так. Ты ведь не касалась малознакомых, тех, кто тебе неприятен.

Хванец сбился и замолчал, глядя на меня так, что мне стало понятно: он всерьез верит в мою симпатию к Гриту. И кажется, все-таки ревнует. Последнее стало полной неожиданностью. Я, конечно, видела, как он бесился, когда рядом со мной находился Павел Николаевич, но списывала это на то, что его присутствие грозило планам Альгидраса и Альтара. Может быть, здесь тоже все упирается в планы? Как он может ревновать, если сам меня избегает?

– Гриту в глаз попал сок. Будь на его месте любой другой, я тоже бы ему помогла, – примирительно произнесла я.

Альгидрас вздохнул и устало спросил:

– Почему ты такая?

– Какая?

– С ума сводишь, – хмуро произнес он и после паузы добавил: – Я прошу тебя, будь благоразумной. Нам нужно дождаться Алвара. С его прибытием все изменится. Вместе мы найдем выход!

– Когда мы должны идти к старейшине? – ровным голосом спросила я, желая сменить тему, потому что глупое сердце будто взбесилось от одного только предположения, что Альгидрас действительно может что-то ко мне чувствовать.

– Сейчас, – ответил хванец и неожиданно вновь взял меня за руку. – Не играй с Гритом. Он опасен. Я вижу вас и каждый раз вижу сотни картин будущего. Ты на волоске от беды.

– Что с ним случилось? Почему он стал таким?

Альгидрас усмехнулся и выпустил мою ладонь.

– Все-таки понравился.

Я закатила глаза, а он пожал плечами.

– Я не интересовался его прошлым. Меня больше волнует возможное будущее.

– Он причинит вред? – напрямую спросила я.

Хванец на миг сморщил переносицу и неожиданно признался:

– Картинки меняются. Плывут. Я знаю только, что рядом с ним будет смерть.

– Чья?

– Твоя, – едва слышно произнес он, глядя мне прямо в глаза.

Если он хотел меня испугать, то можно было его поздравить: вдоль моего позвоночника поползли мурашки.

– Это может измениться?

– Может, – уверенно кивнул Альгидрас. – Держись от него подальше.

В ответ я лишь усмехнулась. Легко сказать.