Хотя это и невероятно, но и в наш век существуют чудаки. По крайней мере, я одного знаю. Это такой комик, что в любом цирке мог бы составить полный сбор. Недавно он получил приглашение к Саломонскому, но чудак оскорбился.
– Я не шут гороховый, а идеалист, – заплакал он.
– Так что ж из этого? – изумился я. – Все шуты идеалисты. Возьми у Шекспира – или теперь Дурова.
Но так и не убедил его. Он был дубоват: совершенно не понимал шутки и всякое лыко ставил в строку. Раз я взял у него денег взаймы – конечно, шутя, ибо какие же счеты между друзьями, но он чуть драться не полез, требуя расплаты. Только тогда успокоился, когда я ему сказал, что мои деньги на почте пропали.
Но что за потеха была, когда мой друг влюбился. Северное сияние, солнечное сияние, электрические фонари – все это пустяки в сравнении с сиянием его лица. Два таких чудака – и Орлу не надо электричества.
– Она ангел! – заявил мой друг, собираясь, по-видимому, выжать из меня масло своими объятиями.
– Кто тебе сказал?
– У нее на лице написано.
– А ты сотри надпись.
– ?
– Милый друг! – стал поучать я, – есть две надписи, которым не следует доверять…
– Знаю, ты говорил, – перебил друг, – на векселе!
– И на женском лице. Ну а как же… стереть-то?
Я объяснил чудаку, как добиться истины. Наблюдать и испытывать.
Прошло времени ни много, ни мало, является друг.
– Ангел! я говорил тебе!
– Как узнал?
– Она сама сказала. Она сказала, что любит папашу, мамашу, дядей и тетей. Она любит котят и людей и боится тараканов. Она хочет приносить пользу и просит поучить ее. Она ненавидит кокетство, танцы, корсеты и хочет на курсы. Она не знает слово «любовь». Она…
– Мой друг, – начал поучать я, – есть два рода речей, которым нельзя доверять…
– Знаю. Юбилейные!
– И женские.
Через неделю чудак явился в нестерпимом сиянии и блеске.
– Испытал! – еще с порога закричал он и бросился целовать меня. – Ангел! Любит меня! Сама сказала…
– Опять!
– Клялась! – при этих словах мой друг поднял палец кверху с весьма торжественным видом и затем, опустив его, прибавил торжественным шепотом: – Любить вечно.
– Мой друг, нельзя…
– Знаю. Клятвам пьяниц…
– И женщин. Еще испытай.
Через неделю снова отворились мои двери, и вошел… нет, не вошел, а вступил чудак, медленный, серьезный и величественный. Молча, с достоинством неописанным, сел на стул и, устремивши на меня огненный взор, с расстановкой произнес:
– Она меня – поцеловала.
– Мой друг…
– Нет, врешь. Не нужно верить друзьям – она сама сказала. – И – ты коварный друг. Ты ее не любишь потому, что она отвергла твои ухаживания. Прощай, коварный друг!
И вышел.
Я, признаться, рассердился. Хотел перехватить деньжонок, а тут извольте. И нужно мне было поучать его! Вообще-то, правда вредна, а с друзьями, да еще влюбленными, это прямой путь к неприятностям. Пусть бы его тешился, – чем бы дитя ни тешилось, абы не плакало.
Времени прошло достаточно – друга все нет. Я уже и надежду потерял увидеть его. Только иду раз вечерком по Волховской – славный такой вечер был – глядь, навстречу чудак с своим «ангелом». Ангел (между нами, очень миленький, не чудаку чета) позевывает и рассеянно смотрит по сторонам; чудак что-то повествует и видимо блаженствует. Поравнялись. Чудак отвернулся, но она вскинула на меня любопытные глазки и что-то ему шепнула. Мой друг все еще с хмурым видом подошел ко мне.
– Она тебя простила. Ангел?! – сказал чудак тоном вопросительным, но в то же время и угрожающим.
– Ангел! – ответил я с энергией.
Лицо чудака просветлело; он пожал мои руки и шепнул на ухо:
– Как я скучал без тебя!..
После этого он подвел меня к ангелу, познакомил, и мы отправились дальше, оживленно беседуя. Вскоре чудак – для которого, как заметно, мы с ангелом составляли предмет гордости, – был под каким-то предлогом отослан, и мы остались вдвоем.
– А какой милый ваш друг, – сказала она дипломатически.
– О да, – ответил я так же дипломатически.
– Не правда ли? – обрадовалась она. – Он такой… добрый.
– Ужасно добрый!
– И… умный.
– О!
– Только немножко… странный. Вы не замечали?
– Как вам сказать?..
– И немножко… скучный?.. Всему верит.
– Неужели?
– Да, да. И все делает, что… попросишь… И никогда не… сердится. И всем доволен, что… ни скажешь.
– Это неприятно.
– Вы смеетесь? Нет, правда, – это иногда скучно. Я раз сказала, что он… глуп. И он – согласился! Представьте!
– Как же быть с этим?
– Уж и не знаю.
Но тут разговор зашел о другом… о чем – это для читателя едва ли будет интересно. А правда, какие у нее выразительные глазки, и голосок – прямо… ангельский.
На другой день, ранним утром, друг ворвался ко мне веселый, как зяблик. Ровно два часа я выслушивал хвалу «ей». Достоинств оказалось столько, что чудак, сперва считавший их по пальцам, перешел уже к коробке с папиросами. Больше всего нравилась ему ее откровенность.
– Представь – она сказала, что я глуп! – сиял он.
– Неужели?
– Да. А вчера сказала, что я скучен!
– Ну?
– То-то «ну». А ты не верил, что ангел. Эх ты, чудак! – и он покровительственно похлопал меня по плечу.
Но дня, кажется, через два прихожу домой и вижу чудака, бегающего с мрачным видом по комнате. Волосы всклокочены. Глаза дикие.
– Что с тобой? – воскликнул я.
– Эразм! (так зовут меня) – дай ножик.
– И вилку?
– Нет, вилки не надо. Я должен убить себя. Она сказала, что я надоел ей.
– Только-то? – стал утешать я (у меня доброе сердце, и я не помню зла). – Чудак – ведь это тоже откровенность.
– Но…
– Никакого «но». Ты не знаешь женщин. Это крайне странные существа… Впрочем, позволишь прочесть тебе лекцию?
– О да, пожалуйста… только ты не будешь шутить?
– Помилуй!.. так, мм. гг., что есть женщина?
– Знаю, знаю – сосуд скудельный!
– Не перебивай! – сказал я величественно. – Чтобы ответить на этот вопрос и не впасть в крайность, коими прославились как защитники, так и хулители женщин, мы, мм. гг., прибегнем к естественно-историческому методу. Все существующее произошло путем эволюции – одна женщина произошла путем фокуса.
– Это как же?
– А так: природа передернула карты, как это делает нижегородский шулер, вместо двойки подсовывая туза. Существо, именуемое теперь женщиной, было двойкой, т. е. чем-то слабеньким и пискливым. Мужчина, этакий молодец в сажень ростом, весьма презрительно посматривал на двойку, убирая за обе щеки кусок сырого мяса и беззаботно насвистывая, когда природа спросила у него:
– Что, брат, как?
– Да ничего, живу помаленьку.
– И не скучно?
– А отчего бы мне скучать?
– Значит, весело?
– А с чего я буду веселиться?
– Значит – блаженствуешь?
– Так точно.
Природа задумалась. Ни одно существо в мире не знает блаженства, а человек как будто исключение в этом правиле. Неладно дело. Случайно природа бросила взгляд на двойку – и обрадовалась: «попался, голубчик!» И вот…
Раз! два! три! – фокус совершился. Мужчина в ошалении смотрит на двойку, ставшую дамой, – и, бросив кусок недоеденного мяса, стремглав летит к Мюр-Мерилизу за парой готового платья и дорогой ищет другого мужчину, чтобы на всякий случай заехать ему в зубы.
А дама созерцает своими невинными глазками эту катавасию и, смутно понимая, в чем ее сила, отправляется туда же – в отдел ватных и хлопчатобумажных материй.
<1896>