Один пьяный любовник, рабочий, показался Буянихе нежнее других, и, когда он целовал ее синие щеки, мажа их мокрыми усами, она сказала:

– А у меня мальчик есть один. Очень меня любит.

– Лет двадцать есть твоему мальчику-то? – спросил пьяный.

– Нет, правда. Совсем маленький. Барчук.

– А ну его, твоего барчука к… Мы сами господа.

Пьяный обиделся и не додал Буянихе трех копеек, говоря, что такая дрянь, как она, целого двугривенного не стоит. Буяниха поругалась с ним и даже хотела вести его к городовому, но больше никому о Коле рассказывать не стала. И временами, в часы долгого дежурства под мостом ей казалось, что все это она придумала сама или увидела во сне.

Прихода Коли она ожидала всегда со страхом. Она боялась Коли, потому что он барчук, говорит ей много непонятного и сама она не умеет ни сказать, ни сделать ничего такого, чтобы Коле было интересно. Однажды она набрала ему крыжовника, но Коля сказал, что его много у них дома, и не стал есть; потом она как-то подновила фуксином румянец, и самой ей понравилось, когда она гляделась в осколок зеркальца, но Коля не понял этой красоты и удивился, зачем она красит щеки, как картонная кукла.

Иногда Коля мучил ее. Рассказывал, какие у его мамы красивые платья со шлейфом, как у королевы, и какие красивые бывают у них гости. Они сажают его на колени, целуют, и он сидит с ними долго, а музыка играет, и красивые барышни танцуют и тоже подходят и целуют Колю. Когда же Буяниха обижалась и говорила, что могла бы одеваться еще лучше, если бы была барыней, Коля грозил, что больше приходить не будет.

– Никогда, никогда больше не приду. Сиди тут одна, – говорил он, искоса глядя на покрасневшее лицо Буянихи.

– И буду сидеть, – угрюмо отвечала Буяниха.

– А к нам гости придут.

Буяниха молчала, и Коля перелезал через забор нарочно долго, чтобы она видела, как он перелезает. Потом он забывал о ней, и мама целовала его маленькие грязные ручки, а Буяниха лежала одна или ходила по саду, натыкаясь на деревья, и думала, что ей следует утопиться. Она и на людей натыкалась, куда она ни шла, ей все казалось, что она идет в огромной сияющей пустоте, и в такие минуты она была как слепая.

Случилось так, что Коля рассердился и не приходил два дня, а на третий погода испортилась, поднялся ветер и дождь. Буянихе показалось, что это конец, больше ни погоды, ни Коли не будет и что именно сегодня ей следует утопиться. И ночью, вместо города, она пошла в поле, на берег реки. Дождь перестал и откуда-то порывами налетал очень теплый и влажный ветер, как дыхание кого-то большого и ласкового. У самого берега тихонько хлюпала вода, иногда волна забегала дальше, и тогда слышался нежный, хрустально-звонкий, ломающийся всплеск, как веселый смех ребенка. Буяниха упала лицом на мокрую траву, потом завернула голову большим платком и в <нрзб> темноте его долго плакала обильными тихими слезами, в которых было много жалости и чего-то другого, размягчавшего сердце. Потом она пошла домой, так как топиться ей больше не хотелось, но не хотелось идти и под мост. Дома никого не было и Буяниха пошла постоять на то место, откуда смотрел обыкновенно Данков на улицу; пользуясь теплом, кое-где собрался народ, невидимый в черной тьме ночи, и неподалеку играл на тростниковых дудках молодой плотник, недавно пришедший из деревни. Звуки были незаконченные, наивные; две тростниковые дудочки, одна потоньше, другая погуще, повторяли одну и ту же простенькую мелодию и переливались и опять повторяли ее. В звуках была грусть и тихая жалоба; Буянихе было холодно от слез, она куталась в платок и бесследно сливалась с темнотою сырой ночи. Она долго стояла. Уже народ разошелся, и артель плотников с тихим говором ушла спать, а она все стояла и ждала чего-то. Но ничего не появлялось, а тьма стояла ровная и густая, и Буяниха уже не чувствовала на себе свежего дыхания кого-то большого и ласкового. Опять ее охватывала бесконечная пустота, и, как слепая, она шла прямо на столбы, точно не видя, что они действительно существуют. Ей казалось, что она одна только существует, а больше ничего нет, и она смутно удивлялась, встречая запертую дверь и недоверчиво ощупывала ее. Улегшись в углу, на своей маленькой подстилке, она долго дрожала, как от озноба, а глаза ее удивленно и со страхом смотрели в темноту.

Совсем случайно Буяниха напала на способ угодить Коле. Это были белые мятные пряники, называвшиеся на Пушкарной жамками. На копейку их давали две штуки, а десяток стоил четыре копейки. Такими пряниками угощал ее один из любовников, и она случайно сохранила пару их в кармане, а потом дала Коле попробовать. Коля съел их оба и сказал, что любит их больше всего на свете.

– А больше нету? – спросил он.

Буяниха была так рада, что Коля ест ее пряники, что только смеялась.

– Еще будут, – сказала она гордо. – Ты только приходи.

И в этот раз Коля не дразнил ее и рассказывал о графе Монте-Кристо. Теперь он был графом Монте-Кристо, как раз в тот период, когда тот мстит всем своим врагам, и оттого был особенно добродушен. Потом он учил Буяниху слушать по-особенному, как поют птицы, жужжат пчелы и говорит сад: быстро закрывая и открывая уши. Так, действительно, выходило лучше. И расстались они дружески.

С этих пор Буяниха днем и ночью думала о пряниках, чтобы достать их как можно больше, потому что Коля мог съедать их сколько угодно: раз он съел 20 штук. Вместо водки она просила своих любовников угощать ее жамками, но те редко соглашались и бранили ее, серьезно сердясь на нее. Ей приходилось покупать пряники за деньги, и, прежде равнодушная к своему успеху, теперь она усиленно кокетничала, завивала на гвозди волосы и даже пела, чтобы посмешить, так как настоящего голоса у нее не было. И очень часто ей удавалось привлечь лишнего любовника, и подруги сердились на нее и завидовали.

Теперь она меньше боялась Коли и не только слушала его, но осмеливалась говорить о своем, что ее интересовало. И Коля ничего, разговаривал. В тот раз, когда он съел 20 жамок, Буяниха решила, что может поцеловать его, и, немного труся, поцеловала. И Коля отнесся к поцелую спокойно и только обтер ладонью щеку, как он это делал даже после поцелуя матери. Тогда Буяниха совсем расхрабрилась и пожаловалась:

– Плохая у меня жизнь, Енрик.

– Отчего плохая? – серьезно осведомился он.

– Да так. Никто меня не любит.

– А я-то? – искренно удивился Коля.

От этих слов к горлу Буянихи что-то подступило, но плакать она все же не решилась: ей казалось, рано еще. Она покусала губы и удержалась, а Коля сообщил:

– Когда я вырасту большой, у меня будет свой дом с стеклянной крышей. И я возьму тебя к себе.

– Вправду возьмешь?

– Ей-Богу.

Буяниха опять поцеловала его и хотя засмеялась, но поверила в дом со стеклянной крышей. Теперь она ходила важно, с товарками обращалась гордо и требовала, чтобы они относились к ней с уважением. Только перед любовниками она заискивала, так как от них зависело иметь пряники. В могущество своих пряников она верила непоколебимо и всегда, на случай, имела их некоторый запас.

Однажды Коля перелез через забор особенно быстро, наверху еще крича:

– Маша, что я тебе скажу! Папа барашка купил.

– Какого барашка?

– Вот такого маленького. – Коля отвернулся от поцелуя и показал. – Живого!

– Ну что ж тут такого, – недовольно сказала Буяниха. – Эка невидаль, барашек.

– Он хроменький, – сказал Коля и тихо улыбнулся. И всякий раз, говоря «хроменький», Коля тихо улыбался, глядя куда-то перед собою. – И мордочка у него такая.

Буяниха не хотела говорить о барашке и самоуверенно спросила:

– А пряничка хочешь?

– Давай, – рассеянно ответил Коля и быстро проглотил жамки. – Ну, прощай.

– Куда же ты? – встрепенулась Буяниха.

– Нужно к барашку. Он один, матери у него нет. Он хорошенький, – улыбнулся Коля. – И завтра я не приду.

– А как же наш дом-то со стеклянной крышей?

– Какой дом? – удивился Коля.

Он забыл о доме.

– Ну, ступай! – ответила спокойно Буяниха.

Коля посмотрел на нее и подставил щеку:

– Поцелуй! – но она едва успела коснуться ее, как Коля был уже на заборе.

В этот и на следующий день Буяниху душила неизъяснимая злоба. Она ненавидела барашка за то, что он хроменький, и, когда думала о том, как Коля ласкает его, глаза наливались у нее кровью, как у пьяной. Она вспоминала о своих пряниках, бессильных и жалких, и ей становилось так больно, что сердце шипело и кололо; она вспоминала, как она хотела утопиться, и чувствовала, что над ней совершилась какая-то ужасная несправедливость и никто не может помочь ей. Опять она натыкалась на деревья и людей, как слепая, и до крови разбила себе кулаки, ударивши их о дерево. Уже вечерело, когда она наткнулась в сенцах на Данкова и чуть не сшибла его.

– Куда прешь! Чисто лошадь. В морду вот тебе дать, – крикнул Данков. Он был выпивши; бритое, квадратное лицо его синело, как чугунное, и глаза выпирали наружу. Сегодня ему казалось, что дом его покупают, уже купили, и он обходил его весь и с тоскою рассматривал.

– Ну-ка, дай! – остановилась Буяниха в вызывающей позе.

– Дур-ра! – прохрипел Данков. – Вот купят дом, куда ты пойдешь, дрянь ты несчастная! Куда, я говорю? Куда?

– Все они сволочи, – ответила Буяниха.

– Куда, я говорю? – вопил Данков и, обернувшись к городу, грозил кулаком: – Мерзавцы! Креста на вас нету! Христопродавцы! Где Надька?

И Данков отправился бить Надьку, и Буяниха с наслаждением слушала ее вопли, шепча:

– Так и надо! Так и надо! Бей ее, шлюху!

И не сознавая, что делает, Буяниха с наслаждением впивалась пальцами в свои кудряшки, которые утром она с таким тщанием приготовляла. Теперь она ненавидела их, ненавидела самое себя всю, с ног до головы. Ее охватывал ужас от смутного представления, что она – есть она и навек осуждена быть Буянихой, а кругом нее беспредельная пустота, бессловесная, мертвая, и оттуда нет помощи и не может быть. Что-то неосознанное, но живое, живущее где-то в глубине, содрогалось от мучительного и страшного в своей невозможности желания выйти из этого тела, сохранив за собою жизнь.

– Не хочу, – шептала Буяниха и обеими руками трясла себя за голову и чувствовала ужасающую безмолвность своего крика. Натыкаясь в темноте на деревья, она побрела на то место, где обыкновенно была с Колей, и когда представила, как целует его, острая, как игла, радость пронизала ее сердца и такое же острое отчаяние, и смутно блеснула надежда. Как будто она достигла желаемого: ее, той, которую она ненавидела, не было совсем; она не чувствовала ее и, мысленно целуя Колю, она словно становилась не собою, а им. И когда она стала им, она пожалела себя и заплакала, и так в слезах уселась с Данковым за водку. Побивши Надьку, Данков пришел в слезливое настроение и тоже плакал.

– Выгонют! – говорил он, а из выпуклых неморгающих глаз одна за другой падали слезы, быстрые и тяжелые. – Выгонют!

Через день, утром пришел Коля, и Буяниха даже не могла встать для встречи; красные пятна так резко выделялись на ее бледном лице, как будто на покойнике.

– Машечка! – говорил Коля, слезая. – Машечка! – крикнул он, бросившись к ней и обняв ее за шею, и трясясь от рыданий.

Буяниха испугалась:

– Родной ты мой! Что ты!

Смотря прямо на Буяниху черными влажными глазами, Коля тихо выговорил, не сразу, так как опухшие от слез губы с трудом одолевали слова:

– Зарезали. Вчера зарезали. Хроменького.

Он заплакал, и Буяниха тихо плакала над ним, прижимая его голову к груди, к которой еще ни разу не прижималась голова ребенка. Свободной рукой она гладила его по вздрагивающему плечику и говорила, глотая слезы:

– Ничего, миленький, ничего, голубчик мой жалконький. Так нужно было, он был хроменький, ему жить нельзя было. Разве это жизнь, хроменькому.

Постепенно Коля успокоился и сказал все еще дрожащими губами:

– Дай… Дай жамочки.

Буяниха радостно достала пряники, и Коля, все еще вздрагивая, стал есть.

– А ты чего же не ешь? – спросил он. Он первый раз заметил, что Буяниха не ест жамок.

– Так, не люблю я их, – увернулась Буяниха.

– Ешь, а то мне скучно, – протянул Коля пряник к самому рту Буянихи.

Она взяла его зубами, и Коля улыбнулся. Они сидели друг против друга, по-турецки, ели и дружелюбно глядели друг другу в рот.

– А хорошо будет, когда ты дом построишь, – сказала Буяниха.

– Большой-большой и крыша стеклянная. Из разных стеклышек: красненьких, синеньких, – ответил Коля.

– Красиво!

– Да. Я еще флаг повешу. И ты рядом со мной будешь жить.

– Конечно, рядом. А то далеко.

– А еще рядом мама. А еще рядом няня.

– А папа?

– Ну и папа. А еще… – губы у Коли опять задрожали, и навернулись слезы. – Я барашка хотел. Хроменького.

– Ну, а еще кого? – поторопилась спросить Буяниха. Избранных оказалось много, и в число их попали Генрих IV и разбойник Рокамболь.

На прощание Коля сам поцеловал Буяниху.

– Завтра придешь? – спросила она. Коля, уже с забора, кивнул головой и исчез.

После недавних дождей сад ярко зазеленел, и воздух был свежий, как весной. Каждая травинка и лист пахли, и, как белые хлопья, носились бабочки. И такой шум стоял от птичьих песен и жужжанья насекомых, как будто весь сад стал живой.

Буяниха лежала на спине и улыбалась, глядя вверх. Бездонной синевой, прозрачной и спокойной, расстилалась пустыня неба, и белыми, гордыми лебедями проплывали по ней белые облака.