Граф Константин Егорович Исаев по возрасту казался ровесником хозяина дома, да и внешне он сильно напоминал князя. Можно было даже сказать, что граф выглядел, как более породистая и манерная версия Бронского. Каменное выражение лица и пронзительный взгляд карих глаз, в которых читалась уверенность графа в превосходстве над окружающими.

– Позвольте, я присяду там, здесь солнце бьёт прямо в глаза, – сказал Исаев бархатным голосом и, не дожидаясь разрешения, сел в кресло сбоку от Трегубова.

Ивану пришлось развернуться, и теперь именно его лицо было на солнце, а граф устроился в тени.

– Честно говоря, – продолжил Исаев, – я не верю в виновность господина Канарейкина. С какой стати тульскому купцу политические бумаги, скажите на милость?

– Дмитрий Евгеньевич сказал, что это Вы пригласили Николая Канарейкина? Позвольте полюбопытствовать, с какой целью?

– Всё просто: продаю московский дом, – ответил Исаев. – А господин Канарейкин, по моим представлениям, расширяет здесь свои деловые интересы и хотел бы иметь место для постоянного обитания в этом городе, так сказать.

– Почему же Вы не остановились в своём собственном доме? – заинтересованно спросил Трегубов.

– Потому что в нём нельзя жить, он пустой. У меня сейчас нет средств содержать два дома – в столице и в Москве, где я бываю чрезвычайно редко. Собственно, в принципе тратить деньги на содержание дома, где практически не живешь, бессмысленно, не находите?

– Предполагаю, это зависит от размера состояния. Думаю, мы с Вами знаем персон, у которых и не два и даже не три дома, и их это не беспокоит.

– Я не настолько знатен, чтобы мне досталось огромное наследство, и не настолько оборотист, чтобы зарабатывать состояние самостоятельно, как это делает семейство Канарейкиных, – заявил Исаев.

– Вы уже договорились с Николаем?

– Не знаю, – ответил граф.

– Не знаете?

– Да, не знаю. Мы утром поехали смотреть дом, пообедали в ресторане, вернулись. Николай попросил дать ему время подумать, но уже вечером его арестовали. Представляете, в каком я положении? И что мне теперь прикажете делать? Я заперт в этом доме. Не знаю, купят ли мой, и не могу его выставить на продажу, так как уже обещал Николаю Канарейкину. Это так трагично, не находите?

– Участь Николая куда трагичнее – он в тюрьме, – заметил Иван. – Вы сказали, что не верите в виновность Николая. Тогда кто же мог взять документы?

– Ах, боже мой, да кто угодно! Прислуга постоянно что-то ворует у хозяев. Вот кого нужно допрашивать с пристрастием. Раньше их всех высекли бы, и кто-нибудь обязательно признался. А сейчас с каждым васькой надо на Вы, и вот – результат: важный документ исчез, а мне мешают продать дом.

– Поверьте, как только мы найдём пропавшие документы, всё вернется на круги своя.

– Как только найдем, говорите Вы, – с легким раздражением заметил граф. – Если найдём! А если не найдем? Я здесь вечно буду сидеть?

– Скажите, пожалуйста, я Вас правильно понимаю: Вы уехали с утра, после завтрака?

– Да, все верно, – ответил Исаев. – А вернулись за пару часов до ужина.

– Князь Бронский после завтрака пошёл работать с пропавшим позднее документом?

– Наверное, не знаю, просто пошёл работать. Он нам не рассказывал с чем именно.

– Хорошо, – продолжил допрос Трегубов, – когда Вы вернулись, граф был уже дома?

– Да, но они собирались на прогулку с Семёном Павловичем, мы с ними столкнулись буквально в дверях, ещё бы пять минут и разминулись.

– Что Вы делали потом?

– Ничего особенного, решили с господином Канарейкиным скоротать время до ужина за шахматной партией. Он, кстати, неплохо играет.

– Что было потом?

– Потом мы спустились вниз на ужин, вернулись с прогулки Бронский и Колядко, и тут обнаружилась пропажа.

– Но господин Коваль сказал, что сначала спустился Николай.

– Ах, да. Мне нужно было зайти в комнату на пару минут, а он пошёл вниз сразу из библиотеки. Потом спустился и я.

– И где Вы его застали? – спросил Трегубов.

– В гостиной.

– Одного?

– Да, одного.

– Дверь кабинета была открыта или закрыта?

– Вот уж не помню. Да и какая разница? Она же всё равно была не заперта.

– Да, князь оставил её не запертой, – сказал Трегубов, – но у кабинета есть вторая дверь, в прихожую.

– Вы думаете там кто-то мог прятаться? – с удивлением проговорил граф Исаев. – А потом выйти через вторую дверь? Нет, мы никого не видели. А потом пришли князь и господин Колядко. Там никого не было в кабинете, иначе кто-нибудь из нас его увидел бы.

– Спасибо Константин Егорович. Ещё небольшой вопрос: Вы давно знаете князя?

– Давно, с турецкой войны, мы тогда были молодыми офицерами. Да, было время… – граф что-то вспомнил, задумался и замолчал.

– А господина Колядко?

– Колядко? – встрепенулся граф. – Да в первый раз его увидел! Никогда раньше. Он же не местный. Из Харькова, кажется.

– Что насчёт Канарейкина? – спросил Иван.

– А что насчет него?

– С ним давно знакомы?

– Тоже нет. Порекомендовали мне его знакомые немцы, торговлей пшеницей занимаются. Они мне и сказали, что купец из Тулы ищет подходящий дом в Москве.

– Спасибо, Вам, Ваше Сиятельство, не смею больше задерживать, – Трегубов встал чтобы проводить графа до двери.

Семен Павлович Колядко оказался абсолютно лысым, крайне подвижным господином небольшого роста. Отсутствие волос на голове харьковский помещик пытался компенсировать большими усами и окладистой бородой, спускающейся прямо на грудь. Перед тем как сесть на кресло, указанное Трегубовым, Колядко зачем-то осторожно его пощупал.

– Знаете, – Семён Павлович печальным взором посмотрел на Ивана и проникновенно сказал, – это так ужасно, так ужасно! Князь Дмитрий Евгеньевич так страдает! Он считает, что сие происшествие затрагивает его честь. А ведь он очень щепетилен в таких вещах. Род Бронских, понимаете, от самого, знаете ли, Рюрика, может быть, идёт. Есть такие мнения. А тут такое… Как бы руки на себя не наложил, боюсь за него.

– Мне князь показался человеком разумным, с холодной головой, – возразил Трегубов.

– Ой ли, – покачал головой Колядко.

– А что Вы думаете по поводу кражи? – спросил Иван.

– А что могу думать я? Моё дело маленькое, это у Вас и Алексея Алексеевича опыт в подобных делах.

– Но какое-то мнение Вы имеете? Какие-то предположения у Вас должны быть?

– Нет у меня предположений, – развёл руками Колядко. – Я думал, что Алексей Алексеевич арестовал этого супостата. Но вижу в Вас сомнения.

– То есть, Вы считаете, что кражу совершил господин Канарейкин?

– Да ничего я не считаю, боже упаси, – Колядко посмотрел вверх и сложил ладони перед своей бородой словно молясь невидимому богу, – я всецело полагаюсь на Вас и господина Коваля, как профессионалов в своём деле.

– Стало быть, Вы никого не подозреваете? И помочь мне не можете?

– Я бы с радостью Вам помог, поверьте, освободить Дмитрия Евгеньевича от такого груза. Понимаете о чем я? Но я же не сыщик, что я Вам могу тут предложить?

– Да, я понимаю. Скажите, как давно Вы знаете князя?

– Не могу вспомнить, знаете, у меня с цифрами какие-то вечные проблемы. Вот если Вы меня спросите про лошадей, я вам расскажу. Это моя страсть. А цифры – нет, не моё.

– Дмитрий Евгеньевич тоже любит лошадей?

– В какой-то мере да, – ответил Колядко.

– В какой-то мере? – переспросил не понявший ответа Трегубов.

– Князь любит скачки, – Колядко на секунду сморщил лоб и округлил глаза для убедительности. – Там мы и познакомились когда-то, на московском ипподроме. Вы не увлекаетесь скачками?

– Нет, – ответил Иван. – И что: князь много играет на скачках, проигрывает?

– Много? Нет, немного. Ставит немного, скорее для интереса. Проигрывает? Наверное, проигрывает, когда меня нет рядом.

– Вы что же, как счастливый талисман у него? – удивился Трегубов.

– Почему сразу «талисман»? – сделал обиженный вид Семён Павлович. – Просто я разбираюсь в лошадях, вижу какие возможности у лошади, какая форма, как сидит и правит жокей, есть много мелочей.

– И Вы можете предсказать какая лошадь придёт первой?

– Не всегда, – скромно потупил глаза Колядко, всем видом показывая, что и на солнце бывают пятна, но не часто.

– Такой дар, наверное, помогает разбогатеть?

– Ну что Вы! Я же не из корысти, – просто страсть. Знаете, как бывает? Некоторые одержимы женщиной, некоторые картами, проиграть всё готовы, а у меня лошади.

– Хочу Вас, Семён Павлович, расспросить, о том дне, – Трегубов решил, что со страстями, каковы бы они ни были, пора заканчивать и нужно возвращаться к делу, – расскажите как можно подробнее, что Вы делали.

– Я проснулся, пока одевался слышал, как за дверью господин Канарейкин и господин Исаев обсуждали цену дома, что конкретно – не помню – цифры не моё, ах, я это говорил уже. Потом мы все пошли на завтрак. Знаете, Дмитрий Евгеньевич предпочитает французские завтраки, а мне по душе английский, хоть это, может, и тяжеловато с утра.

– Что было после завтрака?

– Ничего не было, – пожал плечами Колядко, – горничная стала убирать со стола, князь сел в кабинете работать, а я пошел в библиотеку. У Дмитрия Евгеньевича хорошая коллекция поэзии. Это моя вторая страсть после лошадей. Очень мне итальянская поэзия нравится, флорентийская – Данте, какие стихи, какая фантазия…

– Семён Павлович, – перебил Трегубов, – так что после завтрака? Князь ушёл к себе, горничная была в гостиной, убиралась. Вы пошли в библиотеку.

– Да, так и было, – Колядко с удивлением посмотрел на Трегубова, – Вы всё верно изложили.

– А что Канарейкин и граф Исаев?

– Они собрались и уехали смотреть дом, но я не видел, только слышал.

– Что было потом?

– Потом, признаться, я вздремнул, здесь прямо, вот в том кресле. Разбудила меня горничная, позвала на обед. Представляете, не успели откушать за завтраком, так уже на обед. Невозможно столько есть! Тем более я люблю плотные завтраки…

– Семён Павлович, Вы отобедали с князем, что Вы делали дальше?

– Дальше горничная снова стала убираться. Князь сказал, что ему нужно кое-что доделать, а потом мы можем с ним прогуляться и обсудить будущие скачки, – снег уже почти сошёл, скоро начнутся забеги. Я поднялся в свою комнату и стал изучать свои записи по лошадям. Я, знаете, уже посетил ипподром, пообщался со знающими людьми, чтобы поговорить с Дмитрием Евгеньевичем предметно, по лошадям и жокеям. Вы же понимаете, что всё это не так просто, нужно подготовиться, собрать информацию.

– Да, да, понимаю, но вернемся, пожалуйста, к тому дню. Что произошло дальше?

– Дальше Дмитрий Евгеньевич закончил работать, постучал и предложил одеваться, мы оделись и вышли. Я ему начал рассказывать о перспективных лошадях, составил список жокеев с моей оценкой, он взял этот список и сказал, что двух лошадей он знает и…

– Вы вернулись перед ужином?

– Что Вы говорите? Ах, да, перед ужином.

– Что было дальше?

– Дальше? Мы разделись и пошли вниз, господа Исаев и Канарейкин были уже там.

– Граф сказал, что они вернулись в дом, когда вы с князем ушли гулять?

– Да-да, так и было, теперь припоминаю.

– Семён Павлович, Вы ничего больше не знаете, такого, что могло бы помочь найти бумаги?

– Если бы я знал…

Бронский и Коваль ждали Трегубова в кабинете князя, когда Иван закончил все допросы.

– Какие успехи? – Бронский напряженно посмотрел на следователя.

– Пока никаких, – признался Иван. – Нужно ещё допросить Канарейкина, чтобы получить полную картину. Я бы поостерегся делать выводы до этого, чтобы не составить предвзятого мнения. Но я бы хотел задать пару вопросов и Вам, Дмитрий Евгеньевич.

– Конечно, задавайте.

– Вы работали с завтрака до обеда и потом после обеда?

– Да, примерно пару часов после обеда. Потом я зашёл за Семёном Павловичем, и мы пошли прогуляться.

– Какова цель приезда господина Колядко?

– Он пару раз в год приезжает по делам, останавливается у меня. Обычно он приезжает летом или в начале осени, чтобы посетить скачки. В этот раз чуть раньше приехал, но мы надеемся, что, если земля подсохнет, успеем сходить до его отъезда.

– Господин Колядко решил приехать, когда Вы работаете с секретным документом, а господин Исаев в это же время решил продать дом, и оба поселились у Вас.

– А господин Канарейкин решил в тот же момент купить дом и тоже поселился у Дмитрия Евгеньевича, – добавил Коваль, – что Вы хотите сказать, господин следователь?

– Ничего, просто размышления вслух. Скажите, Дмитрий Евгеньевич, Вы знали, что Варвара грамотная?

– Нет, – удивился князь.

– Вы её действительно нашли в ресторане куда часто приходили, она сделала Вам любимые блюда? Вы уже служили тогда в министерстве иностранных дел?

– Да, служил, и да, она сделала мне мои любимые блюда, потому что повар Ален заболел в тот день.

– Вы ей предложили работу, или она напросилась?

– Я не помню уже, – поморщился князь, – давно это уже было. А что, Вы подозреваете Варвару?

– Пока не могу сказать, но у нее было множество моментов в течение дня незаметно зайти в Ваш кабинет с кухни. Как, впрочем, и у горничной.