Капитан шхуны, перегнувшись через поручень, с минуту пристально всматривался вдаль.

– Дай бинокль, Джок, – сказал он, протягивая назад руку.

Джок, бросив на мгновение штурвал, исчез в небольшом сходном люке. Он тут же вернулся с приспособлением и вложил его в протянутую руку. Изучив предмет в бинокль, капитан опустил его и протер линзы.

– Похоже, там полузатопленная бочка… Кому-то еще и разрисовать ее вздумалось, – еще раз взглянув, проговорил он. – Круче держи к ветру, Джок, тогда нам удастся получше ее рассмотреть.

Джок повиновался, и вскоре шхуна двинулась почти прямо на предмет, привлекший внимание капитана. Когда до него оставалось футов пятьдесят, он крикнул юнге, чтобы тот передал отпорной крюк.

Шхуна, поскольку ветер едва дул, приближалась очень медленно. Наконец бочка оказалась в зоне досягаемости, и капитан попытался зацепить ее отпорным крюком. От его толчков она закачалась на водной глади и чуть было, как показалось на мгновение, не ускользнула.

Затем он крепко зацепил крюком привязанную к ней гнилую на вид веревку. Капитан не стал поднимать найденный предмет за веревку, а приказал юнге обвязать его булинем. После того как это было сделано, они вдвоем втащили его на палубу.

Да, это оказался небольшой бочонок для воды! Его верхнюю часть украшала изрядно испорченная надпись – какое-то написанное краской название.

– «Д… МОС», – с трудом прочел капитан и поскреб голову. – Взгляни-ка сюда, Джок. Посмотри, может, ты чего поймешь…

Стоявший за штурвалом Джок нагнулся, откашлялся и уставился на бочонок. С минуту он молча разглядывал его.

– Похоже, часть букв смыло водой, – наконец проговорил он. – Сомневаюсь, что нам удастся хоть что-то прочесть. Или, быть может, в конце концов и удастся? – предположил он, чуть подумав. – Да, поломаешь тут голову…

– Она пробыла в воде чертовски много времени, – заметил капитан, переворачивая ее вверх дном. – Смотри, сколько тут усоногих! – А затем бросил юнге: – Принеси из рундука топорик.

Пока юнга отсутствовал, капитан наклонил бочонок и сбил часть рачков с днища. Вместе с ними отвалилась и покрытая смолой раковина. Он наклонился и внимательно посмотрел на нее.

– Будь я проклят, если бочонок не осмолили! – воскликнул он. – Его нарочно бросили в море и не хотели, чтобы то, что там находится, было повреждено.

Капитан сбил еще один крупный кусок смолы, покрытый рачками. Затем, повинуясь внезапному порыву, он поднял бочонок и хорошенько встряхнул его. Послышался глухой стук, словно внутри находился небольшой и мягкий предмет. Тут юнга принес топорик.

– Отойди! – крикнул капитан и поднял топорик. В следующее мгновение он вогнал его в край бочонка, затем порывисто подался вперед, засунул внутрь руку и вытащил небольшой, зашитый в клеенку сверток.

– Не думаю, чтобы здесь было что-то ценное, – произнес он. – Но, полагаю, нам будет что порассказать, когда окажемся дома.

При этих словах он разрезал клеенку. Под ней оказался еще один слой из того же материала, под ним третий, а под ним продолговатый сверток в просмоленной парусине. Когда ее содрали, взору представился черный, цилиндрической формы ящик, оказавшийся на самом деле жестяной банкой, залитой смолой. Внутри нее, тщательно завернутые в клеенку, лежали свернутые в трубку исписанные листы бумаги. Капитан потряс содранную клеенку, но больше ничего не нашел. Он протянул Джоку рукопись и сказал: «Это больше, полагаю, по твоей части, чем по моей. Ты читай, а я послушаю».

– Принеси сюда ужин. Мы с помощником устроимся здесь, ты же встань к рулю… Ну, давай, Джок!

И Джок начал читать.

– «Гибель „Домоседа“».

– «Домоседа»! – воскликнул капитан. – Ба, да он пропал, когда я еще был парнишкой. Дай-ка вспомнить. В семьдесят третьем. Ага, точно. В конце семьдесят третьего он вышел в море, и больше о нем никто не слышал. Во всяком случае, я. Дальше, Джок…

* * *

…Сегодня сочельник. Два года тому назад мы пропали для всего мира. Два года! А кажется, будто двадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз праздновал сочельник в Англии. Сейчас о нас, верно, уже забыли, а это судно числится среди пропавших без вести! Боже мой! При мысли о том, как мы одиноки, я задыхаюсь и у меня теснит грудь!

Я пишу эти строки в кают-компании парусника „Домосед“ и почти не надеюсь, что они когда-нибудь попадут на глаза человеку, ибо мы находимся в сердце мертвого Саргассова моря – моря без приливов и отливов в Северной Атлантике. Со сломанной бизань-мачты видно, что до самого горизонта тянутся бесконечные водоросли – коварное, молчаливое и безбрежное пространство, затянутое илом и внушающее омерзение.

По левому борту на расстоянии семи или восьми миль виднеется какая-то бесформенная, бесцветная масса. Ни одному из тех, кто впервые увидел бы его, и в голову бы не пришло предположить, что это остов какого-то длинного заблудившегося судна. Из-за странной надстройки на нем оно мало напоминает морской корабль. Изучение судна с помощью оптической трубы позволило установить, что ему уже много лет. Сто, а может, и двести. Только представьте! Двести лет посреди этой мерзкой пустыни! Целая вечность.

Сначала мы гадали, что же это за необычная надстройка. Позднее мы узнали ее назначение на своем опыте – и воспользовались уроком, преподанным давно отошедшими в мир иной моряками. Удивительно, что мы оказались вблизи этого капища смерти! Никогда не думал, что на земле может быть столько одиночества, сколько сейчас вокруг меня; пройди я сотню миль в любом направлении, даже тогда бы мне не попалась ни одна живая душа! А то судно, одиноко нарушавшее монотонный пейзаж, памятник скорби, лишь усиливало ужас одиночества, ибо оно являлось олицетворением страха, повествовало о трагедиях, прошлых и грядущих!

Ну а теперь обратимся к началу. Я поднялся на борт „Домоседа“ как пассажир в начале ноября. Мое здоровье оставляло ожидать лучшего, и я надеялся, что морское путешествие пойдет мне на пользу. Первые две недели стояла ненастная и безветренная погода. Затем подул южный ветер, и мы на всех парусах промчались через сороковые широты, правда, дальше на запад, чем хотелось бы. Здесь мы попали в чудовищный ураган. Наше положение было столь опасным, что на уборку парусов послали не только матросов, офицеры тоже, желая помочь им, полезли наверх. На юте остались капитан (вставший за штурвал) и я. На главной палубе кок по указу главного помощника отпускал канаты. И тут где-то впереди, в слабом тумане, я заметил по левому борту очертания громадного черного облака.

– Смотрите, капитан! – воскликнул я, но оно исчезло, прежде чем я успел договорить. Спустя минуту оно появилось снова, и на сей раз его увидел и капитан.

– Боже правый! – закричал он и бросил штурвал. Капитан прыгнул в сходной люк и схватил рупор. Затем выскочил на палубу и поднес его к губам.

– Все вниз! Вниз! Вниз! – закричал он. И вдруг его голос заглушили страшные отзвуки шума, доносившегося с левого борта. Это был глас бури – рев. Боже мой! Ничего подобного мне ни разу не доводилось слышать! Он прекратился так же внезапно, как и начался; и в наступившей тишине было слышно, как стонут снасти. Затем с палубы донесся лязг меди, и я быстро обернулся. Капитан бросил рупор и ринулся к штурвалу. Я взглянул наверх и увидел, что многие матросы уже добрались до такелажа и с кошачьей ловкостью стремительно спускаются вниз.

Рядом послышалось быстрое прерывистое дыхание капитана.

– Держитесь крепче, если хотите жить! – закричал он хриплым, одичавшим голосом.

Я взглянул на него. Он пристально, с какой-то болезненной напряженностью всматривался в ту сторону, откуда дул ветер. Я тоже поглядел туда и увидел всего в каких-то четырехстах футах громадную массу пены и воды, шедшую прямо на нас. Тут же послышался ее свист и сразу же визг, столь сильный и страшный, что я невольно сжался от ужаса.

На переднюю часть судна обрушился поток воды и пены. Парусник тут же наклонило на борт, и над ним полетели громадные фонтаны морской пены.

Казалось, ничто уже не спасет нас. Мы переворачивались, и вот я уже качаюсь на палубе, как на стене дома, ибо успел, когда капитан крикнул, ухватиться за леер. Вися на нем, я стал свидетелем странного происшествия. Передо мной находилась ютовая шлюпка. Внезапно с нее, словно огромной невидимой рукой, сорвало парусину. В следующее мгновение в воздух, подобно перьям, полетели весла, мачты и разные странные приспособления, брошенные ветром в ревущий хаос пены. Шлюпку же, приподнятую с полуклюзов, неожиданно швырнуло на главную палубу, где она, разбившись, осталась лежать грудой белых обломков.

Миновала самая страшная минута; затем вдруг парусник выпрямился, и я увидел, что снесло три мачты. Рев шторма был столь ужасен, что я не услышал, как они ломались.

Я взглянул в сторону штурвала, но там никого не было. Затем я разглядел возле леера какую-то бесформенную массу. Пробравшись с трудом к ней, я увидел, что это лежит капитан. Он был без чувств, а его правая рука и нога были какими-то обмякшими. Несколько матросов ползли по юту к кормовой части судна. Я подозвал их кивком головы, указал сначала на руль, затем на капитана. Двое матросов направились ко мне, один – к штурвалу. Тут сквозь водяную пыль я разглядел фигуру второго помощника. С ним были матросы, толкавшие перед собой канатную бухту. Они торопились, как я узнал впоследствии, поднять плавучий якорь и развернуть судно носом к ветру.

Мы снесли капитана в его каюту и положили на койку. Затем, оставив его на попечении дочери и стюарда, я вернулся на палубу. Через минуту наверх поднялся и второй помощник, а с ним все, кто уцелел. Всего, как оказалось, семь человек – остальные погибли.

День прошел ужасно: ветер с каждым часом крепчал, хотя даже самые сильные его порывы и отдаленно не походили на тот первый шквал.

Наступила ночь – ночь страха, когда громадный океан грохотал и свистел в воздухе над нами, а ветер ревел, словно первобытный громадный зверь.

Потом, перед самым рассветом, ветер стих почти мгновенно; парусник закачался и опасно накренился, и вода – сотни тонн! – захлестнула палубу. Тут ветер снова обрушился на нас, в основном на бимс, и положил судно на бок – с такой силой воздействовала стихия на его застывший корпус. Когда мы снова встали носом к ветру, парусник выпрямился и поплыл среди тысяч фантастических холмов фосфоресцирующего пламени.

Ветер опять улегся – и вновь, после еще более длительного перерыва, подул, а потом снова, в один миг, утих. И затем в течение ужасных тридцати минут судно двигалось по самому страшному, безветренному морю, какое только можно вообразить. Не было никаких сомнений, что мы угодили в спокойный центр циклона – спокойный, поскольку здесь не было ветра, но в то же время в тысячу раз опасней, чем самый неистовый ураган.

Ибо мы окружены огромным Пирамидальным морем – если однажды увидишь эти водные просторы, вовек их не забудешь! В этом море из пучин океана восстают к небесам громадные столбы воды, не устремляющиеся под давлением ветра вперед, а вздымающиеся все выше – и низвергающиеся, ярясь и пенясь, с продолжительным грохотом вниз.

Представьте, если можете, эту картину, – а потом еще тучи, внезапно рассеивающиеся над вашей головой, луну, освещающую это адское бурление, и вам откроется зрелище, редко выпадающее на долю смертных, разве что только в момент гибели. И всему этому мы были свидетелями, и вряд ли, по-моему, у человека найдется, с чем сравнить его.

И тем не менее, несмотря даже на впоследствии подувший ветер, мы остались в живых. Прошло еще два дня и две ночи, прежде чем шторм перестал представлять для нас опасность, – и лишь потому, что он занес нас в поросшие водорослями просторы Саргассова моря.

Здесь огромные волны впервые перестали пениться и уменьшались по мере того, как мы продвигались вперед среди плавающих по поверхности скоплений водорослей. Однако ветер был по-прежнему столь неистов, что парусник все равно плыл вперед, иногда между водорослями, а то и над ними.

Мы шли так в течение суток, а потом я заметил с кормы огромное скопление водорослей – значительно больше, чем все встреченные нами до сих пор. Ветер нес нас на него кормой вперед, и мы вторглись в него. Вдруг, немного проплыв, наше судно, как мне показалось, стало замедлять ход. Я тут же предположил, что плавучий якорь на носу запутался в водорослях и держит нас. В тот момент, когда я об этом подумал, откуда-то из-за носовой части донесся слабый, однообразный, звенящий звук, смешивающийся с ревом ветра. Послышался хлопок, и судно дернуло назад. Оборвался трос, соединявший нас с плавучим якорем.

Я видел, как второй помощник с несколькими матросами бросились туда и, взявшись за трос, вытащили его оборванный конец на борт. Между тем судно, утратившее поддержку, стало разворачиваться бортом к ветру. Я видел, как матросы закрепили цепь на оборванном тросе, а затем травили его, после чего судно вновь развернулось носом к ветру. Когда второй помощник поднялся на корму, я спросил его, зачем это было сделано, и он объяснил, что, пока парусник идет кормой вперед, он будет плыть по водорослям. Я поинтересовался у него, почему он хочет, чтобы он двигался по водорослям, и он сообщил мне, что один матрос заметил за кормой, как ему показалось, чистую воду и что, если мы доберемся туда, нам, возможно, удастся вырваться.

Весь день мы плыли кормой вперед по громадному скоплению водорослей, но оно нисколько не редело, а даже, напротив, становилось гуще, и по этому мы шли все медленнее, пока судно почти не перестало двигаться. В таком положении нас застала ночь. Утром мы увидели, что находимся в четверти мили от огромного участка чистой воды – очевидно, открытого моря; но, к несчастью, ветер практически стих, и судно застыло на месте, завязнув в водорослях, чьи громадные пучки росли со всех сторон, всего в нескольких футах от нашей главной палубы.

Одному матросу велели залезть на сломанную бизань-мачту и осмотреть окрестности. Оглядевшись, он сообщил, что по ту сторону воды что-то видит, возможно водоросли, но ни в коей мере, поскольку очень далеко, не уверен. Тут же он крикнул, что по левому борту что-то виднеется, но что именно, сказать не может, и только после того, как принесли оптическую трубу, мы установили, что это корпус старинного судна, уже упомянутого мной. Второй помощник сразу стал предпринимать меры, чтобы вывести парусник на чистую воду: приказал привязать парус к рее и поднять его на верхушку сломанной бизани. Таким способом помощник хотел избавиться от буксировки троса через нос, что, конечно, мешало продвижению судна. Кроме того, парус бы помог паруснику плыть через водоросли. Затем он, вытащив пару стоп-анкеров[77], привязал их к короткому тросу, к его петле, концу длинного витка крепкой веревки.

После этого он велел спустить с кормы по правому борту шлюпку. Конец другой веревки второй помощник привязал к носовому фалиню лодки. Потом он отобрал четырех матросов и приказал им взять с собой, помимо весел, цепные крюки; помощник собирался добраться на шлюпке до чистой воды. Там, среди скопления водорослей, он бросит верпы в самые густые их заросли, после чего мы подтянем шлюпку обратно к судну за канат, привязанный к фалиню. «Потом, – сказал он, – мы прикрепим канат к подъемному вороту и вытащим его из этой чертовой силосной ямы!»

Водоросли оказались большим препятствием для шлюпки, чем, по-моему, он рассчитывал. После получасовых усилий они едва отплыли от парусника на двести футов, однако столь густыми были заросли водорослей, что видели мы не саму лодку, а лишь то, как они колышутся, когда они прокладывают через них путь.

Минуло еще четверть часа – все это время три оставшихся на корме матроса травили канаты. Вдруг меня кто-то позвал по имени. Обернувшись, я увидел в сходном люке капитанскую дочь, жестами звавшую меня к себе. Я подошел к ней.

– Мой батюшка хочет знать, мистер Филипс, как у вас обстоят дела?

– Неважно, мисс Ноулз, – ответил я. – Неважно. Тут очень густые заросли водорослей.

Она понимающе кивнула и, повернувшись, собралась спуститься вниз, но я на мгновение задержал ее.

– Как самочувствие вашего отца? – осведомился я. Она быстро вздохнула.

– Уже очнулся, – сказала она, – но так слаб. Он… Громкий возглас одного из матросов не дал ей договорить:

– Боже правый, парни! Что это было!

Я резко обернулся. Перегнувшись через гакаборт, матросы пристально смотрели перед собой. Я бросился к ним, а за мной – мисс Ноулз.

– Тсс! – вдруг произнесла она. – Слушайте!

Я уставился туда, где, как я знал, находилась шлюпка. Заросли вокруг нее как-то странно дрожали – даже там, куда они не могли дотянуться баграми и веслами. Неожиданно раздался голос второго помощника:

– Берегитесь, парни! Боже мой, берегитесь!

И тут же хрипло вскрикнул, словно от внезапной мучительной боли.

Я видел, как взметнулось вверх весло и с ужасающей силой обрушилось вниз, как будто им по чему-то ударили. Затем второй помощник заголосил: «Эй, на борту! На борту! Тяните канат! Тяните канат!» – и голос его был полон отчаяния.

Когда мы ухватились за канат, я увидел, как заросли со всех сторон заколыхались, и до нас через всю эту бурую мерзость донесся страшный, тут же захлебнувшийся крик.

– Тяните! – завопил я, и мы принялись за дело. Канат натянулся, но лодка с места не сдвинулась.

– Привяжите ее к кабестану! – проговорил, с трудом дыша, кто-то из матросов.

Не успел он договорить, как трос ослаб.

– Она пошла! – закричала мисс Ноулз. – Тяните! Тяните же!

Она тоже ухватилась за канат, и мы вместе стали тянуть к себе лодку, с удивительной легкостью приближавшуюся к нам.

– Вон она! – закричал я и тут же отпустил канат. В шлюпке никого не было. С полминуты мы ошеломленно глядели на нее. Затем я обратил свой взор назад – к тому месту, откуда мы притащили ее. Там, в громадном скоплении водорослей, что-то поднималось. Я видел, как это нечто, извиваясь, бесцельно заколыхалось на фоне неба, качнулось один или два раза из стороны в сторону и, прежде чем я успел рассмотреть его, погрузилось в громадные скопления водорослей.

Меня привели в себя чьи-то всхлипывания. Мисс Ноулз стояла на коленях на палубе и держалась обеими руками за одну из железных стоек леера. Казалось, она полностью утратила власть над собой.

– Встаньте, мисс Ноулз, – мягко проговорил я. – Вы обязаны быть мужественны. Ваш отец в его нынешнем состоянии не должен узнать о том, что произошло.

Она позволила мне помочь ей подняться на ноги. Я чувствовал, как она вся дрожит. Вдруг, когда я подыскивал слова утешения, со стороны сходного люка раздался глухой стук падения. Мы обернулись. На палубе лицом вниз, наполовину высунувшись из люка, лежал капитан. Очевидно, он все видел. Мисс Ноулз дико вскрикнула и бросилась к отцу. Кивком головы я подозвал одного из матросов, и мы, снеся его вниз, вновь уложили в кровать. Через час он очнулся. Он был спокоен, хотя и очень слаб, и, судя по всему, сильно страдал.

Через дочь капитан сообщил мне, что хотел бы передать мне всю полноту власти на судне. После недолгих колебаний я принял его предложение, так как убедил себя в том, что мне не придется выполнять обязанности, требующие специальных шкиперских знаний. Парусник прочно застрял – и, насколько я могу судить, навсегда. Когда капитан поправится и снова возьмет власть в свои руки, у нас будет время поговорить о том, как вызволить его.

Я поднялся на палубу и сообщил матросам о предложении капитана. Затем я назначил одного из них боцманом и приказал ему до наступления ночи привести судно в порядок. Я оказался достаточно благоразумен, чтобы не мешать ему, ибо понимал, что он лучше меня знает, что делать. День близился уже к закату, и я с тоскливым чувством наблюдал за тем, как огромный диск солнца погружается все ниже и ниже. Какое-то время я расхаживал по корме, то и дело замирая и оглядывая окружавшее нас мрачное и пустынное пространство. Чем больше я озирался по сторонам, тем сильнее давило чувство одиночества, накатывал страх… Я много размышлял над произошедшим сегодня ужасным событием, и в результате передо мной встал жизненно важный вопрос: что же таится там, в тиши зарослей, что за существо напало на лодку и погубило находившихся в ней людей? И ответа на него я не знал, а скопления водорослей хранили молчание – страшное молчание!

Солнце почти склонилось к туманному горизонту, и я с грустью глядел на огромные сгустки красного пламени на водной, тянущейся вдаль глади. Вдруг, когда я смотрел, его нижний идеально круглый край исказила какая-то неровная тень. С минуту я ошеломленно глядел перед собой. Затем я спустился в сходной люк и взял с анкера бинокль. Взглянув в него, я понял, какая судьба нам уготована. Линия, портящая солнечный диск, была не чем иным, как краем еще одного огромного скопления водорослей.

Я вспомнил, что матрос, посланный сегодня утром на верхушку сломанной бизань-мачты, сообщил, что позади воды что-то виднеется, но, что именно, он не смог сказать. У меня тут же промелькнула мысль о том, что если утром это скопление было видно только с вершины бизани, то теперь оно заметно и с палубы. Мне пришло в голову, что ветер, возможно, собирает окружающие судно скопления водорослей и гонит их к более крупному участку. Чистая же полоска воды – это всего лишь временное явление в сердце Саргассова моря. Вероятно, так все и было.

За этими раздумьями меня застала ночь. Еще несколько часов я расхаживал в темноте по палубе, стараясь понять непостижимое, но только измотал себя. Потом, примерно в полночь, я отправился спать.

Поднявшись следующим утром на палубу, я обнаружил, что за ночь участок чистой воды исчез и теперь все видимое глазу пространство было покрыто водорослями.

Ветер стих окончательно, и воцарилась абсолютная тишина. Мы, видимо, и впрямь добрались до Кладбища океана!

День прошел без происшествий. Лишь однажды, когда я раздавал провизию матросам и кто-то из них спросил, нельзя ли им получить немного изюма, я с болью в сердце вспомнил, что сегодня первый день Рождества. Я дал им, как они и хотели, изюма, и они, готовя обед, провели целое утро на камбузе. Сначала их равнодушие к страшным событиям последнего времени почему-то пугало меня, но потом я вспомнил, какая у них жизнь и какой была. Бедняги! Один из них решился во время обеда подняться наверх и предложил мне кусок того, что он называл «сливовым пудингом». Он принес его на тарелке, найденной в камбузе и тщательно вычищенной песком и водой. Он застенчиво протянул ее мне, и я взял ее, притворившись, ибо не хотел обижать его, как умел, благодарным, хотя запах у его угощения был отвратительным. Во второй половине дня я, взяв у капитана его оптическую трубу, внимательно изучил старинный остов корабля, виднеющийся на носу по левому борту. Особенное внимание я уделил необычной надстройке вокруг его бортов, но тем не менее не мог понять, как уже говорил, ее назначение.

Вечер я провел на корме, устало оглядывая мерзкую пустыню, и там дождался ночи – рождественской ночи, священной благодаря тысяче счастливых воспоминаний. Я мысленно вернулся в прошлогоднюю рождественскую ночь и на короткое время забыл о том, где я. Мое возвращение к действительности было внезапным – и страшным. Откуда-то из темноты, окутывавшей главную палубу, донесся голос. Сначала, какую-то долю секунды, в нем слышалось удивление, затем появились боль и страх. Внезапно он, казалось, переместился куда-то наверх, затем за пределы корабля, потом наступила тишина, нарушаемая лишь топотом ног и хлопаньем двери.

Я спрыгнул вниз с лестницы и помчался по главной палубе к баковой надстройке. Когда я бежал, что-то сбило с меня фуражку. В тот момент я почти не обратил на это внимания. Подбежав к баковой надстройке, я ухватился за дверную щеколду. Я поднял ее и толкнул дверь, но она была заперта. «Эй, там внутри!» – закричал я и принялся барабанить кулаком по дереву.

Изнутри послышалось бессвязное бормотание.

– Отвори дверь! – заорал я. – Отвори дверь!

– Да, сэр, я… я иду, сэр, – запинаясь проговорил кто-то из матросов.

До моего слуха донеслась чья-то неуверенная поступь. Затем кто-то завозился с задвижкой, и дверь под тяжестью моего тела распахнулась.

Тот, кто открыл мне дверь, отпрянул назад. Над головой он держал горящую масляную лампу, и, когда я вошел, он поднес ее к моему лицу. Его рука заметно дрожала. Рядом с ним стоял один из его приятелей, весь в холодном поту. Матрос с лампой разинул рот и, казалось, хотел что-то сказать, но не издал ни звука.

– Что… что же это было? – наконец, задыхаясь, произнес он.

Другой матрос, выйдя из-за его спины и встав рядом, принялся жестикулировать.

– Что, что было? – резко спросил я, переводя взгляд с одного матроса на другого. – Где ваш приятель? Что это был за крик?

Второй матрос провел ладонью по брови и потом стряхнул капли пота с пальцев на палубу.

– Мы не знаем, сэр! Мы не знаем! Это был Джессоп! Нечто схватило его, когда мы шли в кубрик. Мы… мы… он… он… Хвать!

Когда он говорил, у него дергалась голова, а после того как замолчал, никто не пошевелился. Прошла минута, и я уже было собрался заговорить, как вдруг откуда-то с безлюдной главной палубы послышался странный, приглушенный шум, словно что-то украдкой передвигалось по ней туда и обратно. Матрос с лампой схватил меня за рукав, а затем резким движением захлопнул и запер дверь.

– Это Оно, сэр! – воскликнул он, и в голосе его прозвучали страх и уверенность.

Я велел ему замолчать и прислушался; однако из-за двери не доносилось ни звука, поэтому я, повернувшись к матросам, приказал им рассказать все, что они знают.

Знали они немногое. Они сидели на камбузе и травили байки, а затем, устав, решили отправиться в кубрик на боковую. Потушив свет и закрыв за собой дверь, они вышли на палубу, но не успели пройти и одного шага в направлении кубрика, как Джессоп пронзительно закричал. В следующее мгновение он уже вопил над их головами, и они, поняв, что на них напало какое-то ужасное существо, тотчас помчались со всех ног к спасительной баковой надстройке.

Потом подошел я.

Когда они рассказывали конец своей истории, мне показалось, будто снаружи доносятся какие-то звуки. Призывая к тишине, я поднял руку и вновь услышал какой-то звук. Кто-то звал меня по имени. Это была мисс Ноулз. Очевидно, она, не ведая о происшедшем здесь ужасном событии, приглашала меня к ужину. Я бросился к двери. Возможно, она искала меня на главной палубе. А там находилось Нечто, о чем я не имел ни малейшего представления – нечто невидимое, но несущее смерть!

– Стойте, сэр! – закричали матросы, но я открыл дверь.

– Мистер Филипс! – послышался где-то рядом голос девушки. – Мистер Филипс!

– Иду, мисс Ноулз! – отозвался я и выхватил лампу у матроса.

В следующее мгновение я, держа лампу высоко над головой и со страхом оглядываясь по сторонам, уже мчался к корме. Добежав до места, где когда-то стояла грот-мачта, я увидел девушку, направлявшуюся в мою сторону.

– Возвращайтесь назад! – вскричал я. – Возвращайтесь назад!

Она обернулась на мой вопль и побежала к кормовому трапу. Я догнал ее и пошел следом за ней. На корме она повернулась ко мне лицом.

– В чем дело, мистер Филипс?

– Не знаю, – поколебавшись, ответил я.

– Мой папа что-то услышал, – начала она, – и послал меня. Он…

Я поднял руку. Мне послышалось, что на главной палубе что-то двигается.

– Быстро! – резко сказал я. – Вниз в каюту!

И она, будучи смышленой девушкой, не теряя времени даром, повернулась и бросилась вниз. Затворив и закрыв сходной люк, я последовал за ней. В кают-компании я шепотом рассказал ей обо всем.

Она держалась мужественно и не проронила ни слова, хотя глаза у нее были широко открыты, а лицо покрыто бледностью. Затем из соседней каюты послышался голос капитана.

– Там мистер Филипс, Мэри?

– Да, папа.

– Приведи его ко мне.

Я вошел.

– Что это было, мистер Филипс? – спокойно спросил он.

Я не решался сказать ему правду, так как хотел уберечь его от плохих новостей, но, увидев его невозмутимые, устремленные на меня глаза, я понял, что его не проведешь.

– Что-то случилось, мистер Филипс, – тихо проговорил он. – Не бойтесь сказать мне правду.

И я рассказал ему все, что знал, а он слушал и понимающе кивал головой.

– Это, должно быть, что-то огромное, – заметил он, когда я закончил свой рассказ. – И тем не менее вы ничего, поднявшись на корму, не увидели?

– Нет, – ответил я.

– В водорослях что-то скрывается, – произнес он. – Вам не следует появляться на палубе ночью.

После этого наша беседа не затянулась; подивившись недюжинному самообладанию, буквально «вшитому» в тон его голоса, я покинул его и отправился спать.

На следующий день я взял двух человек, и мы вместе тщательно обыскали судно, но так ничего и не обнаружили. Мне было ясно, что капитан прав. Ужасное существо скрывается в водорослях. Я подошел к борту и посмотрел вниз. Оба матроса последовали за мной. Неожиданно один из них показал на что-то рукой.

– Смотрите, сэр! – воскликнул он. – Прямо под вами, сэр! Два глаза точно два чертовых здоровенных блюдца! Смотрите!

Я посмотрел, но ничего не увидел. Стоявший рядом со мной матрос побежал на камбуз. Через минуту он вернулся с большим куском угля.

– Вон там, сэр, – сказал он и бросил его в водоросли как раз под тем местом, где мы стояли.

Слишком поздно, я заметил существо, притаившееся там – два огромных глаза, чуть ниже водорослей. Я сразу понял, кому они принадлежат, ибо несколько лет тому назад мне довелось, когда плавал в водах Австралии, видеть крупные виды осьминогов.

– Берегись, матрос! – закричал я и схватил его за руку. – Это осьминог! Назад.

Я спрыгнул на палубу, и в тот же миг, разбрасывая скопления водорослей во все стороны, в воздух взметнулись с полдюжины громадных щупалец. Одно обвилось вокруг его шеи. Я поймал его за ногу, но не удержал, и сам свалился на палубу. Поднимаясь на ноги, я услышал истошный крик второго матроса. Я посмотрел туда, где он стоял, но его там уже не было. Позабыв об опасности, в сильном волнении, я вскочил на леер и устремил вниз испуганный взор, однако не увидел ни его, ни его товарища, ни чудовища.

Сколько я там простоял, ошеломленно глядя вниз, сказать не берусь, но, очевидно, несколько минут. Я был так поражен, что, казалось, утратил способность двигаться. Затем я увидел, как по траве пробежала легкая дрожь, и в следующее мгновение что-то стремительно поднялось из глубин. Хорошо, что я вовремя заметил опасность, а то бы разделил участь тех двух матросов – и остальных членов экипажа. Меня спасло только то, что я спрыгнул назад на палубу. На мгновение над леером показался, а потом исчез щупалец, и я остался один.

Прошел час, прежде чем я решился сообщить о последней трагедии капитану и его дочери. Закончив свой рассказ, я вернулся на ют, чтобы обдумать безнадежность нашего положения.

Шагая взад и вперед, я поймал себя на том, что постоянно смотрю на ближайшие заросли. События двух последних дней расшатали мою нервную систему, и я каждую минуту со страхом ждал, что, ища меня, над леером появятся смертоносные щупальца. Однако ют, располагаясь гораздо выше водорослей, чем главная палуба, был сравнительно более безопасным местом; правда, только сравнительно.

Через минуту, когда я бесцельно расхаживал взад и вперед, мой взор упал на остов старинного судна, и тут меня осенило, для чего была возведена та огромная надстройка. Она служила защитой от ужасных существ, обитателей водорослей. Мне пришло в голову, что и я мог бы попробовать построить подобное сооружение, ибо мысль о том, что меня могут в любое мгновение схватить и утащить в илистую трясину, была невыносима. Кроме того, это занятие отвлечет меня и поможет выдержать захлестывавшее меня ужасное чувство одиночества.

Я решил не терять времени зря, и поэтому, поразмыслив о том, с чего бы начать, я отыскал несколько бухт каната и парусов. Затем я спустился на главную палубу и взял ваги от кабестана. Я прикрепил их в вертикальном положении к лееру вокруг юта. Затем я к каждой ваге привязал канат, натянул их, накрыл эту конструкцию парусами и, взяв бечевку и большие иглы, найденные мною в каюте помощника, пришил плотную парусину к канатам.

Не думайте, будто все было сделано в мгновение ока. Лишь через три дня, полные тяжких трудов, я закончил работу на юте. Затем я приступил к возведению защитного сооружения на главной палубе. Это было грандиозное предприятие, и прошло целых две недели, прежде чем я все завершил: мне приходилось постоянно опасаться притаившегося врага. Однажды меня едва не застали врасплох, и только стремительный прыжок спас мне жизнь. В тот день я после пережитого сильного потрясения уже ничем не мог заниматься. Впрочем, на следующее утро я вновь приступил к работе и с тех пор, до самого конца, не подвергался нападению.

После того как работа вчерне была завершена, я решил усовершенствовать конструкцию. Этим я и занялся. Я просмолил паруса, и они приобрели такую прочность, что им даже шторм был бы нипочем. Потом я увеличил количество стоек, натянул новые канаты и – поверх сооружения – еще один слой парусов, щедро полив их смолой.

Так прошел январь и часть февраля. Затем, в последний день месяца, капитан прислал за мной и без околичностей заявил мне, что умирает. Я посмотрел на него, но ничего не ответил, ибо уже давно знал об этом. Он тоже как-то странно поглядел на меня, словно хотел прочитать мои самые потаенные мысли, и не спускал с меня глаз, вероятно, минуты две.

– Мистер Филипс, – наконец произнес он. – Не исключено, что завтра к этому часу я буду мертв. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что моя дочь останется с вами одна?

– Да, капитан Ноулз, – тихо ответил я и стал ждать продолжения.

Несколько секунд он хранил молчание, но по меняющемуся выражению на его лице я видел, что он обдумывает, как лучше сказать о том, что занимало его мысли.

– Вы джентльмен… – наконец начал он.

– Я женюсь на ней, – сказал я, заканчивая за него предложение.

На его лице от изумления показался легкий румянец.

– Вы… вы серьезно все обдумали?

– Я очень серьезно обдумал этот вопрос, – пояснил я.

– Ага, – произнес он всеведущим тоном. Затем он какое-то время лежал молча. Мне было ясно, что он отдался во власть воспоминаний. Через минуту он очнулся и заговорил, очевидно имея в виду мою женитьбу на его дочери.

– Только одно, – ровным голосом проговорил он. Я наклонился, но он опять замолк. Немного помолчав, он вновь обратился ко мне:

– Вы… вы любите ее?

В его голосе слышалась острая тоска, а в глазах пряталась тревога.

– Она будет моей женой, – просто ответил я, и он кивнул головой.

– Бог странно обошелся с нами, – через минуту, скорее обращаясь к себе, произнес он.

Неожиданно он велел мне позвать ее, а потом сочетал нас узами брака.

Спустя три дня он скончался, и мы остались одни.

Первое время моя жена грустила, но постепенно время смягчило ее горе.

Затем, через восемь месяцев после нашей женитьбы, в ее жизни появился новый интерес. Она шепотом сообщила мне о нем, и мы, без жалоб сносившие свое одиночество, теперь с нетерпением ожидали появления нового существа. Оно связало нас и давало надежду на то, что мы, когда постареем, не будем одни. Постареем! Не успел я подумать о старости, как неожиданная мысль, как гром среди ясного неба, поразила меня: ПИЩА! До сих пор я считал себя почти мертвецом и потому заботился лишь о своих самых насущных нуждах, каждый день возникавших у меня. Одиночество этого необъятного Травяного мира стало моим проклятием, притупившим мои способности, и поэтому мною овладела апатия. Однако, после того как я услышал застенчивый шепот жены, все изменилось.

Я сразу же занялся поисками провизии. Среди груза, в основном «общего» характера, я обнаружил консервы – их я осторожно сложил на одной стороне. В поисках провизии я облазил все судно. На это у меня ушло почти полгода, и после завершения этого нелегкого труда я, произведя на бумаге ряд вычислений, пришел к выводу, что припасов нам троим хватит лет на пятнадцать-семнадцать. Точнее я подсчитать не мог, поскольку не знал, сколько еды требуется растущему ребенку. Впрочем, продуктов в любом случае хватит только на семнадцать лет. Семнадцать лет! А потом…

Насчет воды я не беспокоюсь; я соединил брезентовой трубой большой парусиновый бочонок с резервуаром, и после каждого дождя беру оттуда воду. Уж что-то, а вода здесь не кончается.

Ребенок родился почти пять месяцев назад. Это красивая маленькая девочка, и ее мама, кажется, на седьмом небе от счастья. Я тоже мог бы быть счастлив, как и они, если бы не мысль о том, что случится через семнадцать лет. Правда, мы, возможно, к тому времени давно уже будем мертвы, но если нет, то наша девочка превратится в подростка, а в этом возрасте вечно хочется есть.

Если бы кто-нибудь из нас умер – но нет! Многое может произойти за эти семнадцать лет. Я подожду.

Придуманный мною способ отправки этого послания, коему скопления водорослей не станут непреодолимым препятствием, скорее всего увенчается успехом. Я сконструировал небольшой воздушный шар и прикрепил к нему небольшой бочонок, куда поместил это письмо. Ветер быстро унесет его отсюда.

Если оно когда-нибудь попадет в руки цивилизованных людей, то они увидят, что отправлено оно…» Далее следовал адрес, почему-то почти полностью смытый. За адресом следовала подпись автора: «Артур Самуэль Филипс».

* * *

Капитан шхуны посмотрел на Джока, когда тот дочитал длинное письмо, и задумчиво пробормотал: – Провизии на семнадцать лет, значит… А послание вот это было написано где-то лет двадцать девять назад! – Он несколько раз качнул головой и воскликнул: – Эх, бедолаги! Как давно это было, Джок, – как давно!..