Но вернемся к тому первому лондонскому дню. Грейс понравился ее новый дом. В детстве она любила читать истории про привидения, действие которых, как нетрудно догадаться, происходило в Британии; Грейс хотелось самой увидеть привидение, но она понимала, что на знойном, солнечном Острове ей это вряд ли удастся. Теперь, войдя в столовую дома на Кинг-Уильям-стрит, она поняла, что ее детской мечте, возможно, суждено сбыться.

- Это все старинное, - сказал Грант, указывая рукой на стол, стулья и буфет. - Мы, наверно, все это заменим.

- Зачем? - сказала Грейс. - Мне нравится.

Ножки у стола были основательные, непростые, с тыквообразными утолщениями посередине - снизу их поддерживали, а сверху на них опирались добротно вырезанные листья аканта. Таковы же были ножки у стульев, - чувствовалось, что столяр, делавший эту мебель, делал ее тщательно, но без улыбки на лице. И такие же неулыбчивые люди сидели за этим столом и на этих стульях, - Грейс на мгновение словно увидела их: как они медленно и молча совершают свою трапезу, начатую с сухим и бесстрастным тоном произнесенной благодарственной молитвы. Грейс перевела взгляд на буфет - тоже тщательная работа: витые колонки по бокам, на верхней панели - волнообразно вздымающиеся завитушки и пустой овал между ними. Лица тех, сидевших за столом, были похожи на этот пустой овал - их черты были словно смыты туманом, словно не имели значения - чопорные, жесткие позы имели значение в том мире, а вовсе не лица! Призраки!

Призракам противостоял камин, в котором полыхало веселое, приветливое пламя. Грейс подошла и протянула руки. Тепло! После сырости - блаженно тепло! И что-то похожее на любовь, которой она не знала и, надо полагать, не узнает. Едва ли от приближения к Роберту Гранту ей будет когда-нибудь так же хорошо, - он, конечно, любит ее, но какой-то странной, негреющей любовью.

И, как пишут в романах, "из задумчивости ее вывел" звук осторожных шагов.

- А вот теперь, Грейс, - сказал подошедший супруг, - мы должны будем с тобой очень серьезно подумать (он улыбнулся, показывая, что слова "очень серьезно" не более чем шутливое преувеличение) - что мы будем есть на обед.

В его тоне, конечно, не было ничего покровительственного - упаси боже! - но все же было что-то особенное... Что? Вот что - он впервые заговорил с нею на равных, как свой, словно до сих пор боялся ее спугнуть - пока она не окажется под крышей его дома.

- Овсяную кашу, - сказала Грейс.

- О! - удивился Грант. - Неужели ты думаешь, что наши возможности столь скромны?

- Овсяную кашу, - повторила Грейс. В ряду главных отличительных особенностей Британии овсяная каша стояла на втором месте - сразу за привидениями.

Конечно, было бы еще лучше, если б обед подали в той, прежней посуде (Грейс представлялось, что она непременно должна была быть оловянной), но это было уже из области мечтаний; к приезду молодоженов был куплен умеренно-жизнерадостный Уэджвуд, и в фарфоровой тарелке с золотым плющом по краю, щедро сдобренная маслом и родным тростниковым сахаром, овсяная каша показалась Грейс вполне съедобной. Отсюда, из Лондона, можно было думать о Ривертоне спокойно, без содрогания. Роберт Грант рассуждал о том, как они будут обустраивать свою жизнь, и кое-какие из этих рассуждений показались Грейс занятными.

- Надо подумать о цвете штор, - сказал он с мечтательной улыбкой.

- Что тут думать? - сказала Грейс. - Конечно, фиолетовые. Жаль, что у нас нет вида на Темзу; вот было бы славно - встать утром, раздвинуть фиолетовые шторы и увидеть мутно-рыжий рассвет над Темзой и тысячи посудин, в которых с тысячами разнообразнейших целей снуют по ней невыспавшиеся люди!

Так, незаметно, день перешел в вечер, приближая таинство первой брачной ночи. "Позвольте, -воскликнет читатель, - ведь первая брачная ночь уже была!" Нет. Мы нигде не говорили, что она была. Бракосочетание было, но ночь, последовавшая за ним, брачной отнюдь не являлась. Когда молодых оставили одних, Грант с решительным и бескомпромиссным видом подошел к Грейс и твердым голосом объявил ей, что "по его мнению, происходящее между мужчиной и женщиной является таинством". Грейс, как нетрудно догадаться, посмотрела на него с крайним недоумением, но Роберт Грант развил свою мысль. Поскольку он считает, что это таинство, что это не просто так, он хотел бы, чтобы это произошло в его доме, вернее, в их доме, в доме, в котором они будут жить. Здесь, среди чужих стен, он не сможет обрести того высокого настроения, которое необходимо для совершения таинства. Грейс все это показалось странным, но переубеждать Гранта она не стала. С достойным, отчасти даже суровым видом он переоблачился в ночную рубашку и со вздохом улегся в постель - со своего краю. Грейс - на своем краю - лежала и слушала. Грант еще раз вздохнул и произнес: "Если бы вы знали, как мне хочется вас обнять!" Грейс не знала, что на это сказать. Грант немного повозился, устраиваясь поудобнее, и пожелал Грейс спокойной ночи. "Спокойной ночи", - сказала Грейс.

Дома, как известно, и стены помогают. Особенно если это стены твоей собственной спальни. Грейс спальня понравилась меньше всего, поскольку призраков из нее уже успели изгнать - а вместе с ними и то, что придавало дому свой особый характер. Филип, которому поручено было обставить спальню, тщательно выполнил данное ему указание - посещать только самые модные магазины, обстоятельно совещаться с приказчиками и, следуя их указаниям, выбирать самое модное из того, что входит в деликатную категорию "товаров для молодых супругов". И, что бы там ни думала Грейс, на лице у Гранта, показывавшего ей спальню, было ясно написано: "Молодец Филип!"; и чувство благодарности к Филипу окрылило его. Он осторожно шагнул к Грейс (она стояла к нему спиною) и осторожно - но не без некоторой многозначительности - поцеловал ее в шею. "Ну вот, -подумала Грейс, - начинается". И не то чтобы она была к этому не готова - она прекрасно понимала, что формальные права у Роберта Гранта есть, - но ей как-то не верилось, что это может произойти на самом деле. Так какой-нибудь вконец промотавшийся аристократ не верит, что его имение - с парком, разбитым знаменитым прадедом, с портретами овеянных славой предков в зале - действительно может быть продано за долги; он знает, что твердые законные основания для этого есть, и все-таки - до самого последнего момента - не верит.

Но, впрочем, сравнение увело нас совсем не в ту сторону - Роберт Грант ведь говорил о таинстве. Что ж, час таинства пробил; молодые отправились спать (спальня находилась на втором этаже, и Роберт Грант, в восхождении по лестнице со свечой в руке предшествовавший своей супруге, наводил на уместные аналогии с классическим Гименеем с его целомудренным брачным факелом), и на сей раз Грант не стал переодеваться в ночную рубашку. Грейс в первый и в последний раз в жизни увидела его наготу.

"Позвольте! - опять воскликнет читатель, - как это так - в последний раз? А как же двадцать лет семейной жизни?" Не волнуйтесь, уважаемый читатель. С семейной жизнью все было в порядке. Просто Грейс больше не поддавалась искушению и, когда надо, закрывала глаза - одного раза было более чем достаточно.

Но, собственно, что такого было в наготе Роберта Гранта? Грузным он тогда еще не был, фигура как фигура... а бакенбарды? Бакенбарды вы забыли? Голый человек с бакенбардами - это почти то же, что голый проповедник с Библией в руках; это карикатура, это циничная насмешка над благоразумием, умеренностью, трезвым деловым смыслом - всем, что знаменуют собой бакенбарды. И еще у Гранта оказались странно покатые плечи... как-то очень особенно покатые плечи... об этих плечах можно было бы написать поэму (но только Грейс определенно не стала бы ее писать) - они навевали представление о некоем существе, которое откуда-то выныривает, чтобы тотчас же куда-то занырнуть... и существо занырнуло - под одеяло, к Грейс.

И вот тогда-то она поняла все. Она поняла то, что было совершенно очевидно с самого начала и что она умудрялась не видеть только потому. что вбила себе в голову, что невыносимо страдает из-за истории с Монтаньоли. Теперь эти страдания казались смехотворными. Ну, Монтаньоли, ну (будем называть вещи своими именами) изнасиловал. Но все же он был человек или, по крайней мере, животное - а объятия Роберта Гранта были просто скучны, и все.

И, если читатель еще не в полной мере понял, что это значит, пусть он предельно внимательно отнесется к следующему рассуждению: каждая женщина обладает врожденным пониманием того, что объятия, поцелуи и прочие им подобные действия не могут быть скучными, как не могут, например, теплые лучи весеннего солнца быть неприятными. Переубедить женщину в этом нет ни малейшей возможности; и, если ее поставят перед фактом и принудят непосредственно почувствовать, что бывают поцелуи, вызывающие в ответ ровно столько сердечного трепета, сколько вызвали бы равномерные поглаживания пустым холщовым мешком, этим добьются только того, что мир перевернется для нее и встанет на голову. И она будет жить в абсурдном мире.

- Отчаяние, - произнесла Агнесса.

Тетя Грейс внимательно посмотрела на нее и сказала, что "нет, это слово сюда не подходит. Правильнее было бы сказать - оцепенение".

Агнесса спросила была ли ее семейная жизнь чем-то похожа на пустыню.

- Нет, - ответила тетя Грейс. - В пустыне есть величие...

...а какое уж тут величие, когда Роберт Грант наконец-то позволил себе немного понаслаждаться своими законными привилегиями. Сначала подвигаться вот так... а потом и вот так... а потом (черт побери, приятно делать такие движения с девушкой из хорошего общества!) и опять вот так. О как хорошо! - но нет-нет, торопиться не надо... законное удовольствие можно и продлить... не получается? Ну что же вы так, господин Грант... что же вы так, господин Грант... что же вы так, господин Грант...

В этот момент Грейс открыла глаза. Бывает такое любопытство, о котором потом жалеешь. Лицо Гранта было блаженным и одновременно каким-то страдальческим. "Как будто его порют", - холодно подумала Грейс. Неприятно видеть так близко лицо человека, которого порют. Грант в истоме упал головой на подушку и благодарно пробормотал: "О, вы девушка, которая может позволить себе выбирать", - он не докончил фразу, но продолжение было вполне очевидно: "И как хорошо, что вы выбрали именно меня". "Это будет повторяться... повторяться...", - в оцепенелой тоске думала Грейс.

И потекли годы безмятежной семейной жизни. Янтарное ожерелье Грейс больше не надевала - ей стало казаться, что оно ее "душит". Ожерелье, естественно, было точно таким же, как раньше, но, как говорится, здравый смысл сам по себе, а женская мнительность - сама по себе. Роберт Грант довольно быстро утратил мало украшавшее его изящество и стал грузен - или, возможно, правильнее было бы сказать, добротно-квадратен; внешней перемене соответствовала перемена внутренняя - жизненные устои Гранта окончательно определились и обрели классически-уравновешенную форму триады; триаду составляли: во-первых, жена (в компаниях, в которых Грант имел вес, во время застолий, помимо обычных тостов "за успех", "за то, чтобы все прошло гладко", и тому подобных, он непременно провозглашал тост "за миссис Грант" - чем снискал себе в этих компаниях репутацию примерного семьянина); во-вторых, домашний очаг (с резвящимся перед ним наследником), и в-третьих - игра на бирже.

Да-да, Роберт Грант был человек творческий, был, можно даже сказать, поэт, и, хотя средства вполне позволяли ему приобрести фабрику или построить корабль, он быстро понял, что подобная деятельность была бы слишком прозаична, слишком рутинна для него. Игра на бирже - вот что по-настоящему окрыляет! Но ошибется тот, кто подумает, что окрыленный Грант утратил основательность и поддался - как это нередко бывает с биржевыми игроками - духу авантюризма. Никоим образом. "Что это значит, - любил рассуждать он, - когда все бегут и покупают акции? Это значит, что завтра они лопнут. Ни разу не было случая, чтобы акции, из-за которых начинается беготня, не лопнули бы. И, тем не менее, беготня начинается снова и снова. Непостижимо!" - Потяжелевший Грант с квадратной добротностью в движениях осушал рюмку превосходного коньяка, отмечая его достоинства соответствующим восклицанием: "Превосходно!" - и продолжал: "Простой здравый смысл подсказывает, что акции надо покупать до того, как из-за них начнется беготня. Когда начинается беготня, их надо продавать". "Э! - восклицал кто-нибудь из интимных друзей Гранта (у него было много интимных друзей; Грейс старалась по возможности не допускать их появления в доме, но интимные друзья все равно как-то умудрялись просачиваться), - если бы заранее знать, на какие акции будет спрос!" Он мечтательно покачивал головой, но тут же рядом с ним за столом, в лице Роберта Гранта, восседала воплощенная мечта. "Скажи, Джон (или "скажи, Билл"), - обращался Грант к задушевному другу, - разве я когда-нибудь покупал дрянь?" "Нет, Грант, - отвечал Джон или Билл, - ты никогда не покупаешь дрянь. Но ты - гений. Простым смертным совершенно непонятно, как ты это делаешь". "А черт его знает, как я это делаю, - весело отвечал Грант. - Тут нужен нюх. - Он поддевал вилкой и подносил к носу Джона или Билла кусок хорошо прожаренного бифштекса. - Чуешь, как пахнет?" "Что за шутки, Грант!" - притворно возмущался Джон или Билл (все интимные друзья Гранта были в той или иной степени ему обязаны). "Ну это я для примера, - благодушно говорил Грант и продолжал. - Ну вот, точно так же я чую, как пахнут хорошие акции. Я все делаю сам, я не доверяю брокерам, я дни напролет толкаюсь на бирже - толкаюсь!" - Грант подымал вверх массивный указательный палец с массивным золотым перстнем, украшенным каким-то необычным оранжево-коричневым камнем (Грант уверял, что он называется "тигровый глаз" и приносит удачу). "Что делаешь ты? - риторически вопрошал он у Джона или Билла. - Что делаешь ты, когда ты не спишь? Правильно - играешь в карты, то есть тратишь время самым пустым и бессмысленным образом. Ты во всем доверяешь своему брокеру, - во-первых, потому, что тебе лень вникать в дело самому, а во-вторых, потому, что тебе кажется, что тощие и унылые люди необычайно умны. У него, видите ли, свои теории, и он их, видите ли, постоянно совершенствует! За чей счет, хочу я спросить? Правильно - за твой счет, Джон (или Билл), за твой! А я не верю ни в какие теории - ни один брокер не может предсказать, какие акции пойдут вверх. Вернее - один брокер не может это предсказать. Один! А толпа брокеров - может. Я трусь в этой толпе, я не боюсь, что меня пихнут или заденут локтем, я прислушиваюсь ко всему, что они бормочут себе под нос, - и в какой-то момент я начинаю улавливать запах. Толпа брокеров - это огромная губка, которая впитывает в себя все: то, о чем пишут в газетах, то, чего хотят или не хотят их клиенты, то, о чем рассуждают в кофейнях, - и, если такие-то и такие-то акции должны начать подниматься, толпа это чувствует и начинает к ним присматриваться. Спроси об этом любого из толпы, он не поймет, о чем ты говоришь, - до его собственной, отдельно взятой головы еще ничего не дошло, он как влюбленный, который еще не знает о том, что влюблен (по губам Роберта Гранта проскальзывала легкая, пикантная - во французском вкусе - полуулыбка), он не понимает, чем эти вот цифры, написанные мелом на доске, лучше всех прочих цифр, но - как часть толпы - каким-то особым чувством он ощущает, что они лучше. И, когда я улавливаю эту волну напряжения, когда я понимаю, что все эти хмыканья, шарканья, поглядыванья на часы - я уж не знаю как, почему - относятся именно к этим акциям (и мне совершенно все равно, чем занимается компания, которая их выпускает, - да пусть хоть производит мыльные пузыри!), я их покупаю. И когда они начинают расти (а они всегда начинают расти), главное заключается в том, чтобы продать их вовремя. И тут я не рискую. Несколько раз были случаи, когда я мог бы взять существенно больше, но у меня семья, и я рисковать не имею права".