Всю весну и все лето Бенджамин продолжал выкашливать зеленую мокроту, а когда в ней обнаружилось немного крови, доктор Булмер порекомендовал переменить климат.

У преподобного Тьюка была сестра, а у нее – дом в Сент-Дэвидсе в Пембрукшире. И поскольку пришла пора его ежегодной поездки на эскизы, он предложил взять с собой двух юных друзей.

Амос заартачился, когда Мэри заговорила с ним об этом.

– Ага, опять ты за свое! Мало тебе чудных разговоров, еще подавай каникулы на море!

– Вот как? А ты, значит, хочешь, чтобы твой сын заболел чахоткой? – (Амос хмыкнул и почесал морщинистую шею.) – Ну так что?

Пятого августа курат[22] мистер Фогарти отвез всю компанию к железнодорожной станции в Рулене. Здание вокзала недавно покрасили в коричневый цвет, на платформе между столбами были подвешены плетеные корзины с ползучими геранями. Начальник станции улаживал неприятность с пьяницей.

Это был валлиец, не заплативший за проезд на прибывшем поезде. Выходя, он отпихнул проводника. Проводник врезал ему по челюсти, и теперь он лежал ничком на перроне в порванном твидовом пальто. Изо рта у него текла кровь. Часы выпали из кармана, стекло на них разбилось, и собравшиеся зеваки давили осколки каблуками.

Проводник сел на корточки и проорал пьянице в самое ухо:

– Вставай, таффи![23]

– Пшел! Пшел вон! – проворчал бедолага.

– Мама, зачем они его мучают? – громко спросил Бенджамин, пытаясь разглядеть что-нибудь за рядом блестящих коричневых гамаш.

Пьяный попытался встать, но ноги под ним подкосились; только на этот раз двое проводников не дали ему рухнуть, подхватив под мышки. Лицо у него было серое. Глаза закатились куда-то под самый лоб, так что виднелись одни покрасневшие белки.

– Но что он сделал? – не унимался Бенджамин.

– Что я сделал? – прохрипел пьяный. – Да ни-ча-во! – И, разинув рот, разразился целым потоком непристойностей.

Толпа отпрянула. Кто-то крикнул: «Позовите констебля!» Проводник снова двинул кулаком, и по подбородку валлийца потекла свежая струя крови.

– Грязные англосаксы! – пронзительно крикнул Бенджамин. – Гряз…

Но Мэри закрыла ему ладонью рот и сердито шепнула:

– Еще одно слово – и ты возвращаешься домой.

Она потащила близнецов в конец платформы, откуда можно было наблюдать, как останавливается локомотив. День был жаркий, и небо казалось темно-голубым. Рельсовые пути блестели, огибая опушку соснового бора. Они еще никогда не ездили на поезде.

– Я хочу знать: что он сделал? – Бенджамин подскакивал на месте.

– Да замолчишь ты?

Тут раздался сигнал – резкий металлический звук, и из-за поворота показался несущийся поезд, выпускающий клубы пара. У локомотива были красные колеса, и поршень ходил взад-вперед, все медленнее и медленнее, пока поезд со свистом не остановился.

Мэри и мистер Фогарти помогли священнику втащить багаж в купе. Послышался гудок, дверь захлопнулась, близнецы прильнули к окну и замахали на прощанье. Мэри махала в ответ платочком, улыбалась и одновременно плакала, видя, каким молодцом держится Бенджамин.

Поезд проезжал по извилистым долинам, мимо беленых крестьянских домиков, лепившихся к склонам холмов. Братья наблюдали за телеграфными проводами, которые будто плясали за окном, сходились и перекрещивались, а потом с гудением перескакивали через крышу вагона. Они проезжали станции, тоннели, мосты, церкви, газовые заводы и акведуки. Пассажирские сиденья были обиты материей, напоминавшей камыш. Они увидели, как низко над рекой пролетела цапля.

Из-за того что поезд опаздывал, они не успели к пересадке в Кармартене и упустили последний омнибус, отходивший из Хаверфордуэста в Сент-Дэвидс. К счастью, викарий нашел фермера, который предложил подвезти их в своем фургончике.

К вершине Кистон-хилл они подъезжали уже в темноте. Одна из постромок соскользнула, и, когда возница слез, чтобы как следует ее подтянуть, близнецы тоже вышли и воззрились на залив Сент-Брайдс.

Лица им обдувал легкий морской бриз. Полная луна отражалась в черной воде скоплением мерцающих пятнышек. Плавно проплыла и пропала из виду рыбацкая лодка под парусом, похожим на крыло летучей мыши. Послышался тихий плеск волн, набегавших на берег, глухо простонал бакен с колоколом. Блеснули лучами два маяка – один на острове Скомер, другой на Рэмси. Улицы в Сент-Дэвидсе были пустынными; фургончик с грохотом проехал по булыжной мостовой, миновал собор и остановился у больших белых ворот.

Первые несколько дней близнецы робели перед «художественной» обстановкой, царившей в доме, и перед жившими там дамами.

Художницей была мисс Кэтрин Тьюк – миловидная, хрупкая женщина с седоватой челкой. Она медленно перемещалась из комнаты в комнату в своем цветастом кимоно и редко улыбалась. Глаза у нее были такого же цвета, как у ее русской голубой кошки; у себя в мастерской она выложила композицию из прибитых к берегу коряг и приморского аканта.

Зимы мисс Кэтрин проводила в Неаполитанском заливе; там она написала множество видов Везувия и сцен из античных мифов. Летом же она работала над морскими пейзажами и копировала картины старых мастеров. Иногда прямо за завтраком или обедом она вдруг восклицала: «А!» – и, не доев, уходила работать. Бенджамина околдовало одно полотно: красивый юноша стоял нагой на фоне синего неба; в него вонзилось множество стрел, а он продолжал улыбаться.

Компаньонку мисс Кэтрин звали мисс Адела Харт.

Эта дама была гораздо крупнее, она вечно грустила и все время нервничала. Почти весь день она возилась на кухне и стряпала блюда, которые научилась готовить в Италии. На ней всегда был один и тот же наряд с гелиотропами, представлявший собой нечто среднее между платьем и платком. А еще она носила ожерелье из янтарных бус и часто плакала.

Она плакала на кухне, плакала во время еды. Всхлипывала в свой кружевной носовой платок и обращалась к своей подруге: «Милая моя!», или «Кисонька!», или «Лапушка!» А мисс Кэтрин хмурилась, как бы говоря: «Не надо при гостях!» Но это только все портило, потому что тогда мисс Адела совсем переставала сдерживаться.

– Не могу, – кричала она. – Нету сил!

Мисс Кэтрин поджимала губы и говорила:

– Пожалуйста, ступай к себе в комнату.

Как-то раз Бенджамин спросил викария:

– А почему она называет ее кисонькой?

– Не знаю.

– Это мисс Харт нужно называть кисонькой. У нее усы.

– Не говори дурно о мисс Харт.

– Она нас ненавидит.

– Она вас не ненавидит. Ей просто непривычно, что в доме маленькие мальчики.

– Ну, мне бы не понравилось, если бы меня называли кисонькой.

– А тебя никто и не собирается называть кисонькой, – сказал Льюис.

К морю ходили по белой дороге. В заливе виднелись барашки волн, на ветру качались золотые колоски ячменя. Священник придерживал панаму и мольберт. Бенджамин нес ящик с красками; Льюис, волоча за собой сеть для ловли креветок, оставлял в дорожной пыли ужиный след.

Когда они доходили до бухты, старик устанавливал мольберт, а близнецы убегали играть в мелких заводях среди камней.

Они ловили креветок и морских собачек, совали пальцы в морские анемоны, гладили водоросли, напоминавшие наощупь скользкое овечье руно. Волны одна за другой накатывали на галечный пляж, где ловцы омаров конопатили свою лодку.

Во время отлива на берег слетались кулики-сороки и своими длинными, как шило, ярко-красными клювами принимались склевывать моллюсков. У входа в бухту лежал выброшенный на берег остов шхуны с гнутым форштевнем; с досок, облепленных створками мидий и морскими желудями, свисали гирлянды водорослей.

Близнецы подружились с одним из ловцов омаров, жившим в домике с белой крышей; когда-то он был членом судовой команды, ходившей на той самой шхуне.

В молодости он огибал мыс Горн. Видел патагонских гигантов[24] и таитянок. Льюис слушал его рассказы с разинутым ртом и потом уходил куда-нибудь помечтать в одиночестве.

Он представлял себе, будто сидит в «вороньем гнезде» на трехмачтовом корабле и вглядывается в горизонт, ожидая, не покажется ли опушенный пальмами берег. Или, бывало, ложился среди армерий и всматривался в шхеры, где чайки перебегали с места на место, как солнечные зайчики, а ниже зеленые волны бились в скалы, взметывая вверх целые занавесы брызг.

Однажды в штиль старый моряк взял их на ловлю скумбрии на своем люгере. Они зашли за скалу Гиймо, закинули блесну и почти сразу почувствовали, как леска задергалась, и увидели в воде что-то серебристое. Когда моряк снимал рыбину с крючка, по пальцам у него текла кровь.

К середине утра дно трюма было уже завалено рыбой – она билась, трепыхалась, переливалась радужными оттенками в предсмертной агонии. Алые жабры напомнили мальчикам гвозди́ки, которые росли у мистера Эрншо в теплице. Мисс Харт приготовила скумбрию на ужин, и с той поры они стали добрыми друзьями.

В день отъезда моряк подарил близнецам корабль в бутылке с реями из спичек и парусами из носового платка. Когда поезд подъехал к руленскому вокзалу, Бенджамин выскочил на платформу с криками: «Смотрите-что-у-нас-есть! Корабль-в-бутылке!»

Мэри не могла поверить, что этот улыбающийся загорелый мальчуган – ее болезненный сынок, которого она провожала. Ни она, ни Амос почти не обратили внимания на Льюиса, который вышел из вагона с сетью для ловли креветок и сказал – спокойно и выразительно:

– Когда я вырасту, стану моряком.