— Хватит, — говорит Эм Родди. — Выключи.
— Дорогая, — отвечает Родди. — Это же история. Ты согласна, Бонни?
Бонни Рей стоит в дверях кабинета Эм на первом этаже, со стопкой прошлогодних рождественских открыток в руках и не отрываясь смотрит на экран телевизора, где толпа штурмует Капитолий, разбивая окна и карабкаясь на стены. Некоторые размахивают звёздно-полосатыми флагами, другие — гадсденовскими флагами[35] с изображением гремучей змеи и надписью «НЕ НАСТУПАЙ НА МЕНЯ», многие с баннерами Трампа размером с простыню.
— Мне все равно, это ужасно, выключи.
Да, для неё это ужасно, но в то же время ужасно волнительно. Эмили считает Дональда Трампа нахалом, но в придачу кем-то вроде колдуна, с помощью некой магии, которую Эм не понимает (но в глубине души завидует) превратившего неуклюжий и сонный американский средний класс в революционеров. Разумом она ощущает отвращение, но у неё есть и другое мнение, обычно отображаемое только в её дневнике, и последние девять лет изменили его, хоть и считается, что в таком возрасте изменение личности почти невозможно. Эм никогда бы не призналась, но это политическое святотатство завораживает её. Отчасти она надеется, что протестующие ворвутся в кабинеты, выволокут избранных представителей обеих партий и вздёрнут их. Пусть кормят птиц. На что ещё они годятся?
— Выключи сейчас же, Родни. Посмотри наверху, если хочешь.
— Как тебе будет угодно, дорогая.
Родди тянется к пульту, лежащему на столе, но тот выскальзывает из рук и падает на пол, пока репортёр произносит: «Это может быть бунтом или настоящим восстанием. В данный момент нельзя сказать наверняка».
Родди неловко поднимает пульт, держа его не пальцами, а между рёбрами ладоней. Скорчив гримасу, он давит большим пальцем на кнопку выключения, прерывая закадровый голос репортёра на полуслове. Положив пульт обратно на стол, он поворачивается к Бонни.
— А ты как считаешь, дорогуша? Бунт или восстание? Это что, современная версия осады форта Самтер?[36]
Бонни качает головой.
— Я не знаю, что это. Но, могу поспорить, если бы это творили чернокожие — полиция открыла бы по ним огонь.
— Пфф, — фыркает Эмили. — Ни на минуту в это не поверю.
Родди поднимается.
— Эмили, не могла бы ты немного поколдовать над моими руками? Они не любят такую холодную погоду.
— Через несколько минут. Я хочу посмотреть, как Бонни начнёт.
— Хорошо, — он выходит из комнаты, и через некоторое время слышно, как он без задержек поднимается по лестнице. Никакого артрита, ни в коленях, ни в бедрах. Во всяком случае, пока.
— Я загрузила в ваш ноутбук файл под названием «РОЖДЕСТВО И НОВЫЙ ГОД», — говорит Бонни. — Он содержит имена и адреса всех, кто прислал открытку вам и профессору Харрису. Их там очень много.
— Хорошо, — отвечает Эмили. — Теперь нам нужно что-то вроде письма… Не знаю, как это называется… — Она отлично всё знает и у неё есть полный список контактов в телефоне. Она могла бы вмиг перенести его на компьютер, но Бонни не обязательно об этом знать. Бонни нужно видеть перед собой стереотипную пожилую учёную: витающую в облаках, мыслящую с черепашьей скоростью и почти беспомощную вне границ её области знаний. И безобидную, конечно. Не способную даже представить, что бунтующие начнут вешать представителей правительства Соединённых Штатов на фонарных столбах. Особенно чёрных (слово, которое она никогда не напишет с заглавной буквы) и любителей гробить чужие жизни. Которых с каждым годом становится всё больше.
— Ну, если бы вы занимались бизнесом, — серьезным тоном поучает Бонни, — полагаю, это было бы формальное письмо. Я предпочитаю слово «базовое». Могу показать вам, как персонализировать каждый ответ, чтобы он включал не только слова благодарности — за подарок, например — и пожелания счастливого Нового года, но личные детали, касающиеся семьи, карьеры, наград, чего угодно.
— Поразительно! — восклицает Эм. — Ты гений! — А мысленно добавляет: «Да любой подросток проделает то же самое в перерыве между игрой в „Колл оф Дьюти“ и отправкой фотографий своего члена девушке по „Вацапу“».
— Ничуть, — отвечает Бонни. — Это довольно просто. — Но она краснеет от удовольствия. — Если вы продиктуете текст базового письма, я наберу его.
— Отличная идея. Но сначала мне нужно подумать, как это будет звучать. Пока схожу посмотрю, что с руками бедного Родди.
— У него довольно сильный артрит, да?
— О, он то приходит, то уходит, — отвечает Эм. И улыбается.
Родди лежит на кровати, прижав к груди скрюченные руки. Эм не нравится видеть его таким, так он выглядел бы, лежа в гробу. Но мертвецы не улыбаются, а он улыбается ей. Родди по-прежнему такой обаятельный. Она прикрывает дверь спальни и подходит к туалетному столику. Достаёт баночку без этикетки.
— Думаю, нам следует вычеркнуть её из списка, — говорит Родди, когда жена возвращается и садится рядом с ним на кровать.
— А ведь кто-то был очарован её упругой грудью и тонкой талией, — напоминает Эм, откручивая крышку банки. — Не говоря уж о длинных ногах.
Внутри банки желтоватое желеобразное вещество. На покойном Питере Стейнмане было не так уж много жира, но они собрали всё, что возможно.
— Конечно, она хороша собой, — нетерпеливо говорит Родди. — Но дело не в этом. Мы никогда не брали кого-то, с кем у нас близкие отношения. Это опасно.
— Я работала на той же кафедре, что и Хорхе Кастро, — отмечает Эм. — Меня даже допрашивали, — её глаза расширяются. — А ты, кстати, играл в боулинг в той лиге, «Золотые Старички»…
— Но не сейчас. — Он показывает свои руки. — А что касается допроса по поводу Кастро, то на вашей кафедре допрашивали всех. Это обычная процедура. Тут другое. Она работает в нашем доме.
Это правда. Эмили позвонила девушке в День подарков[37] и предложила ей работу на неполный день: обновить компьютер, чтобы упростить переписку, и создать электронную таблицу с именами претендентов на участие в писательском семинаре.
Эм проводит пальцем по желтоватому веществу, ещё недавно находившемуся в брюшной полости Питера Стейнмана.
— Вытяни руки, радость моя.
Родди протягивает руки со слегка скрюченными пальцами и заметно опухшими суставами.
— Полегче, полегче.
— Будет немного больно, а затем полегчает, — говорит она и начинает обрабатывать его пальцы мазью, уделяя особое внимание костяшкам. Иногда он морщится и втягивает воздух, издавая звук, похожий на змеиное шипение.
— Теперь согни, — велит она.
Родди медленно сжимает пальцы рук.
— Лучше.
— Конечно.
— Ещё немного, пожалуйста.
— Тут немного и осталось, дорогой.
— Ну хоть чуточку.
Эмили снова проводит пальцем, словно рисуя запятую на дне банки. Затем переносит мазь на левую ладонь Родди и втирает в его пальцы, теперь сгибая их почти как здоровые.
— Её работа скоро закончится, — говорит Эмили. — И она это понимает. Как только закончатся рождественские каникулы и начнётся весенний семестр, она вернется в библиотеку на полный рабочий день. И конечно, она будет дальше работать над своей писаниной, с моей поддержкой.
— И как она пишет, хорошо?
— Я пока не читала, но, судя по тематике, предполагаю, что нет.
— А что за тематика?
Эмили наклоняется ближе и шепчет:
— Влюблённые вампиры.
Родди хихикает.
— Во время разговоров я многое узнала о ней, и это хорошо. Она рассталась со своим парнем и, несмотря на то, что она сама решила его бросить, расставание причиняет ей боль. Её мучает мысль, что с ней что-то не так, некий изъян, не позволяющий строить постоянные отношения.
Родди усмехается.
— Судя по тому, что она мне рассказывала — да, она общалась и со мной, — этот её парень, Том, просто воплощение неудачника. Я бы сказал, хорошо, что она от него избавилась.
— Полностью согласна, но речь о её чувствах и о том, что это значит для нас. Её отношения с матерью я бы охарактеризовала, как напряжённые. Молодые девушки и их матери часто сталкиваются лбами, и это нам на руку. Знаешь, что она мне сказала? «Моя мать властная сука, но я люблю её». И ещё… продолжай растирать руки, дорогой, втирай эту субстанцию поглубже в суставы… так вот, глава библиотеки Рейнольдса по имени Конрой, положил глаз на нашу Бонни. По её словам, он не может держать при себе свои шаловливые ручонки.
Родди коротко хихикает.
— Давненько не слышал такого выражения.
— Если мы подождём до октября или ноября, как обычно, то к тому времени пройдёт уже девять или даже десять месяцев, как она работала у нас. Если нас будут допрашивать, а я полагаю, что будут, мы можем рассказать чистую правду. — Эм один за другим сгибает пальцы Родди, почти такие же изящные, как во времена её молодости, когда она носила юбки до щиколоток и длинные гольфы. — Драматичный разрыв с парнем. Желание вырваться из-под влияния матери. И самое главное — сексуальное домогательство на работе. Ты видишь, как всё удачно складывается? Разве не может она решить всё бросить и уехать?
— Думаю, может, — соглашается он. — Раз ты так говоришь.
— И мы знаем её распорядок дня. Она всегда возвращается из библиотеки одним и тем же маршрутом. — Эмили делает паузу, затем продолжает, понизив голос. — Знаю, тебе нравится смотреть на её грудь. Я не возражаю.
— Мой отец часто говорил, что человек, сидящий на диете, всё же может читать меню. Так что да, я смотрел. Она обладает, как сказали бы мои студенты мужского пола, превосходными формами.
— Если отбросить эстетические вопросы, то грудь содержит около четырех процентов жира всего тела. — Эм показывает почти пустую банку. — Это отличное средство от артрита, солнышко. Не говоря уж о моем ишиасе. — Она завинчивает крышку. — Итак? Я тебя убедила?
Родди быстро сгибает пальцы, не испытывая ни малейшей боли.
— Скажем так: ты дала мне пищу для размышлений.
— Хорошо. Теперь поцелуй меня. Мне пора спуститься вниз и продолжать притворяться компьютерным «чайником». А ты можешь следить за новостями о беспорядках.